Headache

Чон Хосок, Джейхоуп инкорпорейтед. Великий грозный директор, держащий в лёгком страхе своих сотрудников, коллег и даже совладельцев. Акула бизнеса, пробившая себе дорогу с низов, завоевавшая уважение среди самых значимых имён Аньяна. И визитка этой самой акулы (которая на данный момент ощущает себя жалкой пиявкой) сейчас выпадает из кармана пиджака, который валится с сутулых плеч на пол. Четыреста тысяч вон, но сейчас они представляют собой только кусок ткани, мешающий растянуться на кровати. А Хосоку этого хочется, очень хочется. Голова раскалывается, в горле першит. Ему бы сейчас его прополоскать или хотя бы чем-нибудь пшикнуть, но силы есть только на то, чтобы захлопнуть дверь, расшнуровать ботинки и доползти (буквально) до кровати. Впервые за долгое время в своей собственной комнате. Это и не кровать-то на самом деле, а койка какая-то. Раскладная тахта, которую не сворачивали долгое время. Бельё было свежим месяца два назад, но никто на ней до сих пор не спал, а от пыли защищал безвкусный леопардовый плед, наброшенный сверху. Сестра у Хосока — чудо, вкус в одежде у неё замечательный, но чувство юмора отстойное. Потому что, кто дарит любимому братику флисовое нечто с расцветкой дикого зверя? Ладно, в комплекте шла бутылка коллекционного виски, но, боже, леопард? Могла бы выбрать хотя бы зебру. Но это беспокоило Хосока тогда, давно. Сейчас он даже не сбрасывает плед, а оставляет его лежать на одеяле, забираясь в его мягкость и прохладу. Скоро постель нагреется, а пока что нужно попытаться уснуть. Он не расправляет и не вешает костюм на плечики, даже не складывает аккуратно на стуле рядом, просто кидает в кучу всю свою одежду, за исключением белья, на пол. У него нет температуры — на работе проверил — но всё равно ощущается неприятный жар, поэтому «снять с себя потную рубашку» звучит как «попасть в рай». Нос закладывает в ту же секунду, что его голова опускается на подушку, но салфетки заняли своё привычное место на тумбе возле большой общей кровати, а это целых три метра по коридору. Хосок мутным взглядом прослеживает стрелку циферблата. Чимин должен вернуться в течение двух часов. Два часа. Сто двадцать минут. Чёрт, как же хочется пить. И чтобы обняли и сказали, что нужно было теплее одеваться и не засиживаться на работе. Ещё хочется плакать и спать. В последнее Хосок проваливается, как в бесконечную ватную яму.

***

Хосока буквально вырывают из сна. Голова, как каменоломня, а его заставляют садиться, отвечать на какие-то вопросы. Он дезориентирован и не понимает поначалу, где находится — непривычные зелёные стены, нет настенного бра. Он хочет перевернуться, и чуть не падает с тахты — она-то будет поуже их огромного трёхместного ложа в общей спальне. Понемногу он начинает разбирать, о чём рядом с ним ведут беседы. Юнги сидит на краю постели — даже мутное сознание Хосока удивляется, как он умудрился на нём поместиться — и кивает человеку в полупрозрачном подобии фартука с рукавами. Врач, значит. — Мне нельзя на больничный. Его простуженный голос хрипит, как поломанное радио. — Хотя бы на пару дней, доктор. Ему нужно отдохнуть. Тихий голос Чимина опускается на него вместе с прохладным полотенцем на лоб. Вместо слов благодарности Хосок чихает. И Юнги, и Чимин выходят проводить врача. Хосок слышит, как захлопывается дверь, и жмурится — может, если он сделает вид, что его нет, никто его отчитывать не будет? К сожалению, эта гениальная тактика не срабатывает. И даже когда он пытается натянуть на свою голову одеяло, его перехватывают за запястье. Юнги, нависший над его лицом, хмурится, и, кажется, вот-вот задышит огнём. Где-то сзади хихикает Чимин, и только благодаря этому над Хосоком сжаливаются. Тем не менее, он видит, как оба его парня… разочарованы. Может, не в нём, но в ситуации точно. Сначала ему передают дымящуюся кружку чего-то, что быстро распознаётся как молоко с мёдом. Никаких полезных свойств, да, но хотя бы вкусно. Особенно по сравнению с горькой коричневой жижей, которая заливается в хосоков пищевод следом (не без усилий со стороны Чимина). Чон Хосок — взрослый, самостоятельный и независимый мужчина. Он способен обеспечить себя и своих родителей, а также двоих молодых людей, разделяющих поровну место в его сердце. Он вытирает пыль или вызывает на дом клининг, нанимает и увольняет сотрудников, платит налоги. Но когда он заболевает, то ведёт себя, пожалуй, как ребёнок. Юнги не устаёт повторять об этом все последующие два дня. Но делает это с улыбкой, против которой не устоит даже самый чёрствый человек этой планеты, поэтому у Хосока не получается на него обижаться. На кухне что-то шипит и шкворчит, а Чимин нависает над ним, уперев кулаки в боки. — Не думай, что это просто так сойдёт тебе с рук. Как только тебе полегчает, мы промоем тебе мозг и научим жизни. — Но у меня же ничего серьёзного. Сорванные голосовые связки не хотят работать, поэтому выходит только шёпот. Чимин вздыхает, присаживаясь на диван и начиная гладить Хосока по спине. Приятно. — Ты простыл, потому что упал иммунитет. А знаешь, из-за чего он упал? Не отвечай, это риторический вопрос. — на кухне что-то падает, слышится приглушённый нецензурный бубнёж. — Юнги готовит для тебя куриный бульон, не обращай внимания. Нельзя переутомляться, хён, почему ты не заботишься о своём организме? Сколько раз мы тебя насильно тащили спать под утро! Хосок бы рад поспорить, но Чимин действительно прав. Не надо было после сауны на корпоративе прыгать в ледяной бассейн, не надо было пить айс американо в ливень и пренебрегать кондиционером в офисе. Надо было запахивать пальто, надо было надеть шарф, который ему вязала сестра, пусть он и слишком пестрый и «не подходит к общему стилю». Или не вяжется с ним, вот такой каламбур. Вместо того, чтобы согласиться, Хосок придумывает первый подходящий предлог, чтобы вытурить Чимина из комнаты. — Уйди, я сморкаться буду. Тот только закатывает глаза. — Нашёл, чего стесняться. Тем не менее, он всё равно выходит, бесшумно закрывая дверь. На Хосока снова накатывает дрёма — кажется, его тело решило ухватиться за эту тонкую соломинку достаточного количества часов сна, и использует возможность по полной.

***

В следующий раз он просыпается, когда в его подмышку пихают градусник. — У меня нет температуры. — Откуда знаешь? Уже несколько дней прошло, а ты всё хрипишь. Юнги с завидным усердием продолжает прижимать его руку к боку. Хосок вырывается. — Ну-ка смирно! Не в подмышку, так в попу. Хочешь лежать кверху задницей, и чтобы из тебя градусник торчал? Внезапно оказавшийся сзади Чимин застаёт Юнги врасплох. Подзатыльник, пусть и мягкий — тем более. Хосок позволяет себе позлорадствовать, но потом они кокетливо переглядываются, и их губы соединяются в мимолетном поцелуе. Хосок хмурится. — Вы не можете вот так миловаться и не приглашать меня. Ласковое «Милый, но ты болеешь» от Чимина и «Завидуй молча» от Юнги звучат почти одновременно. Но старший быстро исправляется под двумя обиженными взглядами. — У тебя и так горло больное. Не напрягай его. И всё равно Хосоку грустно. Потому что он тоже хочет миловаться. Но всё, что он может себе позволить — это держаться за руки, подставлять под поцелуи только лоб и расстроенно вздыхать. — Я смотрю, ты идёшь на поправку, раз находишь в себе силы обижаться. Сегодня поспишь с нами. — Нет, я вас заражу! Дуться можно сколько угодно, но Хосок не простит себе такую безответственность. — Такой он у нас заботливый. — Юнги согласно кивает. — Но не беспокойся, мы пропили курс противовирусных, который врач твой прописал. Так что облепим тебя, и все вредители сразу выйдут. Юнги шутит про то, что зараза к заразе прилипнуть не может, и Хосок закашливается от смеха.

***

Может, стечение обстоятельств, может, самовнушение, но горло Хосока перестаёт болеть на следующий же день после того, как он ночует на большой кровати в объятиях своих любимых мужчин.