Не больно

      Едва-едва они отъехали от Берена и Лютиэн, Келегорм с рыком спешился. И без того сидящий с трудом на лошади Куруфин начал клониться вперед, к шее животного. Не замечая этого с едва ли не ненавистью Тьелко рванул его за плечо вниз, но никакой жалости не вызвало когда его брат почти что упал — ноги подкосились. С раздражением светловолосый схватил за шкирку Куруфина, который от того как надавил воротник на травмированную шею захрипел едва не испугано.  — Турка!.. — хватаясь за ткань, к горлу и боясь прикасаться, тихо вырвалось из горла Искусника.  — Что?! Что ты изображаешь тут? — заорал Келегорм разъяренно. Любой бы отшатнулся скорее от такого гнева, но Куруфин наоборот цеплялся за брата, оперся об его плечо. — У тебя была тверда рука когда ты стрелял в нее! Отстань от меня!       Келегорм резко отошел от него и судорожно Атаринкэ схватился за ветви дерева, приваливаясь к его стволу. Дориатская ведьма, все повторялось у него в мыслях. Иначе он не мог объяснить то, как теперь к нему относился брат. Кажется он даже тихо похрипывал, постанывал эти два слова — «Дориатская ведьма». Это из-за ее чар Нарготронд закрыт для них, от ее волшбы от них отвернулся и Хуан, и даже его собственный сын. То что потрясло Курво больше всего — то, что ее магия была настолько велика, что рассорила их с Тьелко… В болезненно воспаленном сознании Куруфина была четкая установка, что слабого ментально брата едва ли не поработила эта принцесса, подчинила своей власти, а сам Курво сейчас так слаб, что не может никак этому помешать.       Со злостью Тьелко швырнул Куруфину половину от их и так никудышного снаряжения. Отдал ровно половину, не делая поблажек на плачевное состояние брата, не замечая его напрочь. Подошел уже было к лошади, собираясь уехать прочь, даже не сказав ничего Курво, потому как слов не находилось, все они звучали сумбурно, но брат через боль сказал, как мог громко, чтобы он его услышал:  — Турка! Постой, подожди, — и зажмурился от боли, аж сгорбившись, сутулясь и это было настолько непривычно для сына Феанаро, что казалось едва не противоестественным.  — Нет! — что-то среднее между всхлипом и рыком вырвалось у Келегорма. — Мне все говорили, что ты!.. Что в тебе… Ничего нет хорошего, одна гниль! И я увидел это лишь теперь. Это из-за тебя все отвернулись от нас, это из-за тебя. Даже сейчас ты, ты пытаешься извернуться, пытаешься надавить на жалость. Я ненавижу тебя!  — Тьелко, — вырвалось у Куруфина уже совсем-совсем не слышно, но даже так невыносимо больно. Лицо Келегорма перекосило. Брата было все-таки жалко, пусть он и врет. Больно видеть его таким побитым, больно и от того, что даже сейчас, вместо того чтобы извиниться, Курво продолжает им манипулировать.       Мотнув гривой светлых волос, Келегорм резко сел верхом и поехал прочь, не позволив себе оглянуться и, на удивление, выдержки хватило. Куруфин же смотрел ему вслед так долго, сколько хватило сил, прежде чем все-таки сползти вниз по стволу дерева.  — Ведьма… Ведьма, — не прекращаясь, звучало в голове, вместо мыслей о том, что он потерял уже даже Тьелко. Даже Тьелко отвернулся.       Не помня сам как, но Куруфин поднялся, взял все же то небольшое снаряжение, хотя сил не было никаких, тем более нести сумку, и побрел куда-то левее дороги. Было больно, но с болью он умел справляться, хуже оказалась нарастающая слабость, спутанность сознания. Это было не от кровопотери, потому чувствовалось совсем непривычно. Куруфинвэ брел, не зная зачем, как-то уже понимая, что сделать он ничего не может, а помочь совсем некому. Это не родительский дом, где от твоего отсутствия переполошаться и обязательно тебя найдут, не Химлад, ни брат со своим псом, будь он неладен, ни сын больше не захотят найти его, если с ним что-то случиться. Курво понял, что он обязательно упадет, слыша, как хрипы все усиливаются.  — Тебе плохо, кузен? — раздалось рядом и эльф рухнул, содрогнувшись. Мышцы пронзила судорога, но все это было ничем, по сравнению с явлением того, кто его позвал только что.       Артафиндэ в светлых одеждах подошел к нему с таким контрастирующим спокойствием. Его — спокойствие, а Курво всего колотит и взгляд бешенный лихорадочно блестит. Куруфин тихо застонал против воли и едва не взвыл, хоть это убило бы его многострадальное горло окончательно, когда Финрод сел на сухие осенние листья рядом с ним.       Куруфин беззвучно заплакал. Хотелось так много сказать Финроду, но не мог и звука больше выдавить, а для осанвэ разум был слишком туманным.  — Тебе настолько больно, что ты плачешь? — Финрод был слишком спокойным. Он излучал какую-то непонятную для Куруфина энергию, весь будто светился, хоть взгляд уже стал размытым из-за слез, из-за того, как кружилась голова. Смутно он стал вспоминать, что настолько белоснежных оттенков кузен и не носил никогда. Его волосы были чуть ярче, не такими выжжено белыми. Прохладной рукой Финдэ коснулся его шеи, едва касаясь провел по ней пальцами.  — Больно, мм, — пробормотал Куруфин, осознав наконец, сложив в голове все это. Через головокружение он открыл глаза, чтобы хотя бы по ним Финрод прочитал то, что сказать он не в состоянии. «Финдэ, мне жаль. Финрод, ты не должен был умереть, мне жаль.» А Финрод будто не прощая его, лишь стирает слезы, которые льются беспрепятственно. Искусник тянется рукой к рукам кузена и в один момент кажется, что рука не отрывается от земли, а в другой, что она не находит руки Инголдо. Курво решается. Во рту пересохло, но он говорит: — Финдэ, прости, — и тут же сознание меркнет.       Куруфин чувствует как его кто-то берет на руки. Гораздо теплее и от него не излучается того света. А еще он называет его «Атаринкэ», не позволяет голове болезненно запрокинуться назад, вместо этого заботливо устраивает ее на своем плече. И на его невнятный скулеж отвечает — много слов, смысла ноль, но от его убаюкиваний становится получше.  — Прости, прости, Курво. Я дурак, я не знаю что на меня нашло, — шепчет Тьелко с жаром. Куруфин только очнулся. Полулежа он чувствует под своей спиной торс брата, что его голова лежит у него на груди, а его аккуратно держат и пытаются влить теплой, едва не горячей воды.  — Н-не надо, больно, — сипит он, умоляюще, разрывая таким голосом сердце Турки.  — Надо, тебе легче станет, чшш, — сам вливает в брата воды и Атаринкэ чуть не захлебывается когда от боли вскрикивает.       А после он лежит на коленях у Тьелко совсем близко к костру, слушая его тихие слова, уже менее сбивчивые, позволяет трогать свои волосы, позволяет нежно прикасаться к себе. Слышит главное — я с тобой навсегда, Курво.  — Какой же дурень, тебя этот адан чуть не убил, а я… — Куруфин вздрагивает, но вовсе не от слов Туркафинвэ. Он уже понял, услышал и успокоился. Прикосновение к руке, той что не со стороны брата. Прохладное, но не мертвецки пугающе холодное.       Финрод, все такой же белоснежный, от чего-то босоногий сидит по другую сторону. Пересекается с ним глазами и улыбается тихо. Как же Куруфин хочет поговорить с ним, хоть это будет пустой разговор, которые он обычно ненавидел. Просто бьет осознание, что встретятся они вновь через вечность, что Финрод может и не захочет этой встречи. Ничего уже не исправить, хоть говори, хоть нет.  — Атаринкэ, ты дрожишь, — как же Куруфин благодарен, что Тьелко не стал паниковать, не стал делать много телодвижений, а спросил вот так вот, тихо, аккуратно.  — Там Финдэ, — выдавливает он, содрогаясь аж. Голова снова кружится.       Турка замирает. Куруфину же как-то уже без разницы, поймут его или нет — он чувствует с одной стороны касания брата, с другой Финрода. А брат неожиданно понимает все как есть и даже смотрит ровно в ту сторону где сидит уже бестелесный Финдэ.  — Передай ему тогда это, — тихо, совсем тихо говорит Келегорм, а потом накрывает ладонью лоб Курво, отводит волосы и целует в щеку.