Океан без дна

Запомни, милый Я несвободна Некуда больше Нырять Луна "Дельфины"

      — К черту! К черту это все!       Геральт врывается в комнату так, как ураган сносит небольшой домик в коттеджном районе в Америке. Вот так это происходит. Нет буквально ни единой секунды, чтобы понять, как это произошло и почему. Просто ветер срывает фанеру, вырывает, и вот — этот домик уже кружится в нескольких метрах от земли.       И вот он — падает.       Так же, как и что-то падает в сознании Лютика, когда Геральт захлопывает дверь.       Он скидывает в свои ноги пальто, путается в нем. Роется в ящиках. Там, где остался коньяк и виски. Может, вино. Дорогое и дешевое. Вкусное и жгучее. Самое разное.       Вот его руки — в таком хаосе роются пчелы, когда что-то ударяет по улью.       Лютик медленно моргает. Он смотрит на него со спины. Вот его спина — напряженная настолько, что его страшно коснуться.       — Геральт?..       Стены снятой на бесконечный промежуток времени студии сейчас будто стягивают сознание их двоих, раздражает. Мешает соображать. Только Геральту — частично, а Лютику — полностью. Будто бы мимо твоих глаз пролетает пуля и у тебя есть одна бесконечная секунда, чтобы понять смысл произошедшего.       Или того, что произойдет.       — Нахрен! Нахрен этот мир! Нахрен мою импульсивность!       Геральт выпрямляется тогда, когда достает бутылку. Почти полную. Такого мерзкого жгущего коньяка, который не пил никто. Вот он, в его руках. В его бешеных трясущихся руках. В треморе.       Так бешено можно было бы проходиться в порыве страсти по чужой спине.       Лютик снова моргает, когда думает об этом, пытается отбиться как от назойливого жужжания мухи.       Проблема в том, что пока ты не убьешь муху — это жужжание не прекратится.       И не то чтобы Лютик хотел убивать Геральта.       Вот он — и вот его руки и пальцы. Нервно открывают бутылку, пробка закатывается куда-то в сторону, а Геральт жадно глотает коньяк. Так, как целуется парочка после разлуки в двое суток. Вот так он пьет коньяк.       так, как ты мог бы целовать меня. прямо сейчас. слышишь?       Конечно же Геральт не слышит. Геральт не умеет читать мысли, а даже если бы и умел — сейчас ему было бы абсолютно насрать на то, что там, в голове Лютика. В его безумной голове, в которой вечно рождаются странные шизофренические вещи. Параноидальные. Например сродни тех мыслей, которые о том       поцелуй меня, черт возьми, поцелуй.       Лютик переводит взгляд с Геральта на экран ноутбука, а потом опять. Когда Геральт вытирает рот ладонью, он открывает свой собственный, чтобы хоть что-то сказать. Но Геральт перебивает его так, как машина сбивает пешехода — резко, внезапно, с противным скрежетом резины по асфальту.       — Семь лет! Семь! И все испортить одним хреновым шагом! Я придурок, Лютик, слышишь? Кретин!       Он всплескивает руками. И сразу за этим — замолкает.       Тишина в офисе стоит такая, что Лютик слышит тяжелое громкое геральтово дыхание. Такое, что слышит все свои мысли.       Вот в чем фишка — чтобы человек рядом сидящий говорил громче, чем твои мысли.       Вот так это работает.       — Что случилось? — Лютик говорит.       Скажи мне. Скажи. Умоляю тебя, скажи хоть что-нибудь. Дай мне понять тебя. Я никогда не понимаю тебя. Я не хочу снова быть дураком. Скажи. Прошу.       Геральт вытирает рот ладонью и снова делает два больших глотка. Он жмурится. Лютик ощущает то, как его мелко трясет от сдавливающего напряжения. Что он испортил, с кем, как — Лютик не знает. Хочет ли знать? Нет. Он хочет понять. Они общаются так долго, Господи, слишком долго. Он помнит Геральта любым — и таким в том числе. Не имело значения и смысла в том, сколько они общаются, Геральта он не понимал никогда. Дай мне услышать тебя, Геральт, скажи. Скажи вслух..       Сколько проходит времени никто из них не знает. Геральт молчит. Лютик смотрит на экран компьютера. Так, как утопающий смотрит на небо в надежде на спасение. Будто бы это могло заставить его понять Геральта. Не могло, нет, это никогда так и не работало.       Геральт ходит по студии. Снова и снова. Он напряжен, взволнован, он нервничает. Его взгляд дикий. Даже то, как он ходит — дико.       Лютик молчит. Говорить не хочется.       Вот геральтова шея — вот то, как она напрягается.       Лютику хочется в неё вгрызться.       умоляю, скажи что-нибудь, я не могу слушать тишину, я в ней слышу себя, мне страшно.       — Геральт, хватит шататься, от тебя ноутбук заряжать можно.       И Геральт слушается. Садится рядом с ним, хлопая ладонями по своим ногам. Его взгляд — медленно и напряженно — находит экран. Его лицо вытягивается так, будто бы он что-то понял.       — Спой, что ли.       Лютик берет гитару.       Понимания от него он так и не добивается.

________________________

      Расскажи мне о том, как падают звезды.       Это похоже на сон? Как происходит падание? Расскажи мне.       Это как толчок в сугроб? Прыжок в море? Падение в кровать?       Расскажи мне, Геральт, на что похоже смерть звезды.       Лютик просыпается ровно в три ночи. Его взгляд цепляется за падающую звезду. Он не успевает загадать желание. Он не успевает поверить в то, что вообще есть или был смысл загадывать желания. Потом он думает о том, а что он вообще хотел бы загадать.       Деньги? Слава? Свое любимое дело? Успех?       у него есть все.       Он проводит рукой по постели. Холодной, смятой, но чистой. Его сердце — оно стучит с той же частотой, с какой тикают часы где-то в зале. На кухне? Он не помнит о том, что у него есть часы в принципе.       Он долго ворочается на кровати, поворачивается на бок, зажимает меж ног одеяло, и снова, бесконечное количество снова, шерстит рукой по кровати. Где-то тут — должно быть тело. Так завещала счастливая жизнь. Теплое человеческое тело. Женское или мужское — не имеет значения. Оно должно иметь смысл. (Оно должно быть).       что бы Вы загадали у падающей звезды?       То, что падает с неба — это просто звездные тела. Это то, как сгорают метеоры перед тем, как коснуться земли. Они сгорают, когда падают.       Расскажи мне о падении, Геральт.       Это будто бы скатиться по какой-то определенной наклонной линии. Это так происходит сжигание заживо.       Традиция загадывать желания у звезд пошла из древности. Это просто желание знать, что что-то дает тебе сигнал. Что ты не один среди этой бесконечности.       Всё начиналось ею, все ей и закончится.       Между пунктом А и пунктом В есть только бесконечность. Только одна она.       Между ними есть мы. Я и ты. Это то, что называется созвездием. Нам нужна третья звезда. И мы сольемся в Андромеду. Нам нужно точка опоры. Звезда.       Нам нужно понимание, Геральт.       Волосы Геральта — мелово-белого цвета, отливающие серебром. Природные цвета. Глаза —мутные и темные, будто бы ничего непонимающие. Зеленые. Очень редкий цвет глаз. Поэтому раньше, уже после того, как придумали загадывать желания на звезды, людей с зелеными глазами сжигали.       В них есть что-то. Что-то кроме человеческого.       Раз природа дала им такую редкую радужку, почему бы Богу не дать им что-то ещё? Что-то, скажем, от себя?       Что в тебе, Геральт?       Какова твоя глубина? Расскажи мне, Геральт, как происходит солнечное затмение. Почему оно происходит.       расскажи мне, почему в эту ночь единственная звезда упала пять минут назад, и сейчас нет ничего, кроме тьмы и света фонаря.       Вот его тень — падающая одеялом на пол, искривленная искусственным светом. Одинокая. И вот он — тоже искривленный. Одиночеством. Его позвонок и плечи. То, как его подбородок прижат к грудной клетке, как зажаты плечи, как вместе сдвинуты ноги.       Это поза эмбриона. Человек принимает её неосознанно во сне, когда глубоко в душе ощущает себя очень одиноко.       Ладно, к черту звезды, давай поговорим о пытках.

________________________

      — Ему просто завидовали, это тоже не благородно.       — Да, но, послушай... — Геральт на секунду прерывается. Он вытирает пролитое молоко губкой и недовольно морщится. Щеки подтягиваться кверху, брови сдвигаются к переносице, четче очерчиваются носогубные складки. Это эмоция раздражения.       — Дай я.       Дай я. Дай мне.       Дай.       позволь мне.       Лютик берет миску с замешанным тестом. Они не готовят вместе почти никогда. И Геральт сам не готовит. Он просто начинает издеваться над продуктами, а в итоге Лютик не выдерживает и берет все на себя. Он кивает головой в сторону кресла, и Геральт машет на все рукой и рушится на него, сложив руки на животе.       — Он стал популярным благодаря тому, что украл чужую идею. Будто бы ты не знаешь.       Геральт звучит вяло и без интереса. Так, будто вспомнил нечто, что его напугало. Так обычно врач сообщает родственникам о смерти близкого человека. Так звучит сейчас голос Геральта.       Лютик смотрит на него через плечо. Интерес к диалогу утрачен почти полностью. Для Лютика каждый раз это — невероятная, ужасная потеря.       Он берет венчики.       — Украл, — соглашается. Понимаете ли, с Геральтом нельзя не соглашаться. Не стоит идти против системы, если эта система может встать и уйти, и вам придется жрать одному эти гребаные блины, которые захотела эта система. Вот чем они занимаются. — Но вспомни то, какой смысл он туда вложил. Алле Альфонс писал эту картину как издевку, как сатиру над творчеством, а как переиначил он? Сделал из этого точку, ноль и начало. Восхитительно, не правда ли?       — Ага, — соглашается лениво Геральт, и хмурится. То, как он перебирает пальцами и оттягивает свою футболку — так люди нервничают. Он смотрит в окно и вытягивает ноги. — Но служебными полномочиями он все равно потом злоупотреблял, разъезжая по всему свету, пиаря себя и свой манифест.       Лютик кивает, пытаясь успокоить дрожь в руках. Он чувствует, что что-то было не в порядке. Что-то, что было абсолютно не в порядке.       Геральт был не в порядке.       — Как насчет фильма?       — Какой ты хочешь?       — А ты?       Выбери сам. Любой. Что ты захочешь. Буквально. Все что ты захочешь. Пожалуйста, выбери сам и дай мне понять твой выбор.       — Мне всё равно.       Лютик кивает.       На этой ноте их разговор ломается окончательно. Когда Геральт говорит «мне всё равно» — вот так он ставит точку.       Так он создает ноль и начало.       Ноль — аннулирование, отсчет сначала. Начало — возрождение чего-то, чего не было раньше. Нового однородного чувства напряженности между ними.       То, как тучи сгущаются в середине солнечного дня — так это ощущается.       И что, черт возьми, Лютик должен был делать? Только готовить хреновы блин.       Понимаете, есть вещи, которые нельзя трогать. Кто, блять, кто полезет голыми руками в щиток с напряжением в двести с чем-то вольт только ради того, чтобы отключить назло свет в квартире своего соседа? Кто будет топтаться по битому стеклу просто чтобы понять то, насколько больно может быть?       Уж явно не Лютик.       Он не тупой, он хороший эмпат, он все прекрасно чувствует, и то, как на плиту становится сковорода — такой звук сопровождает их уже хренову тучу времени. С того самого момента, как Геральт послал нахрен свою импульсивность.       Я объясню вам, как это работает.       Это самоограничение. Самосуд. Так человек наказывает себя за свои оплошности. Так взращивается ненависть к себе. С одного неправильного шага, попытки выбраться. Тактика кнута — рабочая, если вы представляете собой обычную тягловую лошадь, но не рассчитывайте на успех, если ваше сознание чуть сложней пульта для телевизора.       У них тут, прямо под боком, компьютер и техника со сверхразумом.       И они с интеллектом умственно-отсталой собаки.       И как в такой обстановке вообще выяснять отношения?!       Лютик осекается и проливает тесто на плиту.       Отношения.       дай мне понять себя. дай мне понять нас. я запутался. я сложный, нет, ты сложный. я странный.       Есть у них отношения?       Геральт сидит в метре от него, недовольный и напряженный, а Лютик готовит ему. Для них, в общем-то, но Геральт захотел, а Лютик не умеет отказывать. Вот так это все происходит, так это случается, а у этого, чисто теоретически, даже названия нет. Нельзя, знаете ли, подойти к человеку и сказать: "я — то, как выглядят фильмы Дали, и мне нужен кто-то, кто смог бы разобраться во всем этом, но сначала не мог бы ты, будь так добр, объяснить мне самого себя?"       Вы не можете просто подойти к человеку и сказать: "вот, я знаю, как работает твой организм, имею даже понятие о твоей нервной системе, но о тебе в целом — ничего. Объясни мне, пожалуйста, себя".       дай мне выучить тебя как таблицу умножения, Геральт.       какова твоя глубина?       Никто так не делает.       это странно, черт возьми, не будь странным, пожалуйста.       — А если он сам не знал, чем это было? Он писал, что это не искусство, это что-то другое, что если он сам не знал? — Геральт говорит. Говорит так, будто чувствует себя виноватым.       Лютик поворачиваться к нему. Он говорит с истинным ужасом:       — Я не знаю.       Речь, в общем-то, уже давно не о черном квадрате. Не о Манифесте Малевича. Не о теме космонавтики в творчестве, и уж точно не о футуристике.       я не знаю, если даже ты не знаешь, как назвать все это происходящее.       Это не отношения, это что-то другое.       Что?       Как назвать то, что выходит за пределы разума? Как назовется изобретение, которое не подается даже создателю? Гениальность или кретинизм?       Как это назвать?       Никто из них не знает.       Первый блин у Лютика выходит не комом. И это единственное радостное событие за сутки в этой комнате.

________________________

      Давайте уж на чистоту. Квадрат Малевича вообще не квадрат, он даже не черный и вообще не Малевича он.       А Альфонс Алле вообще был гениальным человеком.       Лютик помнит, что ему принадлежат слова что-то вроде:       «В жизни часто случаются такие минуты, когда отсутствие людоедов ощущается крайне болезненно».       Лютик бы пожал ему руку. Если бы он вообще хотел пожимать ему руку.       Геральт всегда использует студию Лютика, если она нужна ему по работе, так что да, технически, чаще всего они работают там, и только изредка у Геральта дома. Самое смешное в этом то, что большую часть времени Геральт проводит у Лютика. Он делает это не добровольно. Он делает это так, будто извиняется.       Никто не захочет извиняться добровольно. Никто не приносит извинения от чистого сердца. И вот так это происходит между ними — Геральт таскается по его дому, грузно молчит и иногда шутит шутки.       И иногда они смотрят друг другу в глаза.       А потом собираются и едут в офис. Иногда к Геральту домой. Иногда ещё бывает Йеннифер.       Лютик смотрит на свое отражение в зеркале, когда умывается. Его кожа — поразительно хорошая. Гладкая, без морщин и подкожников. Почти нет черных точек и раздражений. У него не видно пор, она не жирная и не сухая. Вот его кожа — достаточно плотная для того, чтобы не было видно венок на веках. Чтобы не было видно синяков под глазами.       Его кожа похожа на кожу восковой куклы. Ненатуральная. Взгляд его — взгляд восковой куклы. Не тупой. Пустой.       Бессмысленный.       Звезды не падают. То, что называется звездами — это всего лишь космическая пыль. Газовое скопление. И нет, не успевают они никуда упасть. Они просто летят, пока не сгорают полностью. Продолжают свой путь до победного конца. Пока не сгорят.       пока не сгорит Лютик.       Присутствие Геральта в его квартире — это так складываются звуки в непонятные слова и рождают в Вашей голове новый образ. Ты порождаешь во мне новые чувства, которым нет названий, прошу тебя, дай мне понять, дай мне увидеть тебя — заговори со мной.       Лютик стряхивает руки, вытирает лицо и выходит из ванны.       Геральт — скрючен в запятую. Он нависает над своим телефоном, кусает губы и хмурится. Вот так он выглядит большую часть времени, полностью погруженный в себя, он не видит никого. Никого не чувствует.       Что-то произошло.       Что-то, о чем Лютик обязан был знать, но он понятия не имел.       Геральт не давал. И не даст.       Дай мне, умоляю.       расскажи мне себя.       — Что с тобой? — Лютик спрашивает, аккуратно закрывая дверь. То, как он идет по паркету — так Иисус шагает по воде. Только у Лютика есть маленькое недоверие к этому паркету, что он вот-вот проломится, и он упадет. Сломает что-нибудь и умрет. Умоляю тебя, не дай мне упасть, удержи меня.       дай мне свои руки.       Геральт вздрагивает и испуганно поворачивает к нему голову. Он выглядит так, будто это к нему только что в дом проникли. Будто бы это у него ошивается кто-то.       Кто-то напряженный.       Кто-то чужой.       Кто-то важный.       непонятый.       вот этот симбиоз. вот он.       — Нет. Ничего, — Геральт говорит, и его голос дает какой-то разлад в Лютике. Такой, что он не верит ни единому его слову. — Ничего интересного.       Ах, вот так оно теперь называется.       Вот так.       ничего интересного.       Так звучит Геральт: «ну, понимаешь, я же не сериал, тут нет ничего интересного, я ни о чем, не интересуйся мной, Лютик».       Лютик не может. И никогда не мог. Ему проходится кивнуть, и когда он проходит мимо него, то невзначай зарывается рукой в его волосы. Волосы цвета бесконечности. В свете они кажутся серебряными. Металлические локоны. Терновый венец. Ты страдаешь, Геральт, объясни мне, почему, расскажи мне, о чем ты. О чем ты говоришь. Поведай мне.       Геральт утыкается взглядом в экран телефона и отключается от реальности снова. Так, как гаснет телевизор, выдернутый из розетки.       говорит и показывает.       Поговори со мной о боли.       Покажи мне свою звездную карту.       Вот мои руки — рассыпь сюда свои звезды. Нарисуй на моем теле свои созвездия. Покажи мне атлас твоего космического пространства. Назови мне каждую звезду.       я хочу изучить тебя.       позволь мне.       Лютик закрывается в своей комнате и качает головой.       Ему бы хотелось, безусловно, ему даже и хочется украсть звезду. Ту субстанцию, то, что называется звездой — это горящее нечто. Спасти от уничтожения. Сказать, мол, тише, чего взвинченный такой, спешить некуда.       сгореть ты всегда успеешь.       во всяком случае, неплохо было бы гореть для кого-то.       Гори для меня. Я так одинок.       побудь для меня, Геральт.       То, что мы видим — это секунда. Одна секунда. Секунда, за которую может решиться слишком много. Чрезвычайно много. За эту секунду можно переосмыслить себя, свою жизнь, понять хоть что-то, черт возьми, перестать быть идиотом.       Вот она — это секунда.       Когда звезда сгорает.       И все же, Малевич вложил куда больше смысла в месиво красок, чем полагают.       Белый — обнуление. Центр любого цветового сочетания. Он — абсолют. Здесь все начнется. Здесь все кончается. Спектр всех цветов.       Расскажи мне о своем цвете, Геральт, покажи мне этот радужный спектр — я хочу увидеть.       с такими вопросами к взрослым людям не подходят.       Цвет стен Лютика в его квартире — белый.       Так происходит обнуление, начало и конец. Это все синонимично. Поэтому этот цвет — абсолютное большинство цветов в его квартире — белый.

________________________

      Если я умру за тебя, будешь ли ты по-прежнему меня любить?       Я буду набором костей, плоти и крови. Сосуды и капилляры. Нервные окончания и органы. Мои глазницы и язык. Будешь ли ты любить все это, когда я умру за тебя?       ты по-прежнему любишь меня?       расскажи мне.       Их жилплощадь — она находится в Денвере.       Они любят околачиваться в парках, потому что бары, пабы, клубы, кафе, рестораны — они все это уже пробовали. Всё это уже знают.       Когда они кормят уток, Лютик садится на корточки перед прудом.       — Ты ведь знаешь, что уткам нельзя хлеб? Это вредит им. Так же, как тебе вредит пальмовое масло и продукты нефти. Растительное масло, — Геральт говорит так, что его голос звучит слишком технически. Будто бы он диктор на радио. Очередной подкаст. Интересные факты за минуту. О чем они, черт возьми, о чем эти гребаные факты, Геральт, умоляю, не будь таким, я не понимаю.       — Ты ведь знаешь, что они не будут есть другую еду, — Лютик надламывает булку и кидает крошки в воду.       — Ну да, механизм работы любых отношений в нашем мире.       — О чем ты?       Лютик поднимает голову кверху и чуть жмурится от выглянувшего солнца.       Они живут в Денвере. Большую часть времени здесь пасмурно, и Геральт не любит солнце. А Лютик не знает, что он любит, а что нет. Не то чтобы он имеет что-то против солнца. Вряд ли бы без него возможно было бы существование в принципе.       Это же как и любая другая планета. Земля — она как солнце. Только без подогрева твоей задницы.       Лютик ловит себя на внезапном желании целоваться.       Такие мысли давно его не смущает. И он продолжает смотреть на Геральта снизу вверх.       так ты будешь меня любить, эй, я тебя, вообще-то, спрашиваю. я тут умирать собираюсь ради тебя, чтоб ты понимал, черт тебя дери.       — Куча токсичных отношений. Токсичные отношения повсюду. Люди сходятся и терпят друг друга, жрут этот гребаный хлеб, который убивает их, и не решаются выйти дальше. Боятся. Потому что не знают этих полезных злаков. Вот они знают хлеб, да, херня, а что сделать? Страшно же.       Лютик моргает и хмурится.       Понимаете ли, ему как-то лучше было вести беседы о футуризме и о конечной точке в искусстве — он всё это знает. Механизм отношений? Черт, откуда ему это знать, он же музыкант, это не его полномочия.       Он кидает хлеб уткам, и к ним подбивается ещё одна       Если бы тебе не нравился чей-нибудь Бог, я бы достал его с небес, и сделал бы из него крошки для этих уток. Вообще, Геральт, что угодно. Я сделаю что угодно для тебя.       просто расскажи мне, чего ты хочешь.       — А почему ты со мной? — Лютик даже не дышит, когда спрашивает это. Откровенно говоря, ему кажется, что он и до этого не дышал — голова кружится.       Лютик и его дурацкие вопросы. Геральт наклоняется к нему. И Лютик снова задирает голову. Хлеб в его руках — средней ценовой категории. Он свежий, мягкий и очень хреново крошится.       Геральт и его длинные пальцы, которые отрывают кусок этой буханки. Геральт и его губы, которые проходят в миллиметре от подбородка Лютика.       Лютик чувствует его губы, и только в этот момент он вдыхает. Глубоко и судорожно.       Так легкие наполняются кислородом.       Геральт отрывает небольшой кусок и закидывает его к себе в рот. Другой рвет и кидает в пруд. Говорит:       — Хлеб вкусный.       Лютик моргает.       Так вот в чем дело. В хлебе.

________________________

      Что мы готовы оставить после себя? На что мы готовы ради любви?       Это же не химия, черт возьми, и не математика, на такое никогда не бывает похожих или точных ответов. Это не тест по алгебре, кретин, ты ничего не поймешь.       Если и думать обо всем, как о божьем плане, то через фамилию Лютика проскочили. Теперь он абсолютно непостижим, абсолютно не существующий. О Геральте позаботились хотя бы. Он непонятый. Вообще. Ни черта.       Цвет глаз Геральта — зеленый. Людей с таким цветом сжигали.       Это непонятный цвет. Он темный, мутный, неясный, с проседью темноватой, черные вкрапления — от зрачка до лимба.       Непонятный цвет.       Он сложный.       Что в твоих глазах, Геральт? Что ты видишь, когда смотришь на меня?       Лютик встряхивает одеяло перед тем, как заправить постель. Взбивает подушки. Накидывает сверху плед.       Это геральтова кровать. Как вообще часто они использовали его кровать по её прямому назначению?       Десять раз? Двадцать? Лютик не помнит.       Кровать Геральта — огромная. Трехспальная. Белье очень светлое. Серо-меловое. Такого цвета отмель, камни у побережья моря, такого цвета горы. Такого цвета его кожа у запястий — там, где просвечиваются венки.       Простыни съерзаные, мятые. Но нет ни одного пятна. Ни спермы, ни пота, ни слез. Его кровать часто выглядит так, будто он в ней не спит. Потому что, блять, он в ней и не спит.       Двадцать или пятнадцать раз? Никто не считает.       Проблема была не в количестве. Проблема была в том, что это все равно не имело смысла. Абсолютно никакого.       — Знаешь, я тут подумал, — голос Геральта — да, однозначно, он всегда узнает его голос. Лютик заправляет постель, накидывая на неё плед. Серый. Грязно-серый плед. Такого цвета металлик. Это цвет тоски, скуки и печали. Вот такого цвета этот плед.       — Что? Что ты подумал? — Лютик смотрит на него через плечо. То, как расслаблены его плечи и то, как сдвинуты его брови — это взаимоисключающие вещи. Это напряжение в своем бессилие. Ты напуган или насторожен?       — Вдруг Малевич создал новый белый?       — Что?       Лютик моргает.       Это странно, это было и это является странным — то, что они по-прежнему говорят об этом спустя время. Это комната Геральта, не Лютика. И он оглядывает её на наличие хоть каких-то мелочей, которые могли бы рассказать ему о Геральте чуть больше. Но нет, ничего. Никаких вещей, которые могли бы ему сказать.       Его комната выглядит так, будто она не жилая.       Потому что Геральт здесь и не живет.       Пятнадцать или двадцать раз — проблема в не в этом.       — Белый — начало всех цветов. Он и есть цвет. Понятие цвета, так?       — Так, — Лютик соглашается. Он следит за тем, как Геральт обходит комнату. Он смотрит на тумбы. Тут две тумбы. По одной с каждой стороны кровати. Они грязно-белые. Темно-белые. Проще говоря — серые. Цвет металлика. Цвет твоего одиночества. Почему, объясни мне, почему ты выбираешь эти цвета, если они не знакомы тебе, Геральт, объяснись мне.       — Тот черный, что создал Малелвич — совокупность многих, очень многих цветов. Так вот, — он хмурится и смахивает пыль с тумбы, когда становится напротив Лютика. Они — по разные стороны этой кровати. Если рассматривать кровать как метафору, то все становится в разы грустнее. Но кровать — это кровать. Точно так же, как и серый просто серый. Цвет это цвет. — Черный — новый белый. Новая совокупность.       — Ты говоришь глупости, Геральт, — Лютик хмурится, его губы поджимаются и он тяжело выдыхает. Через силу. Лютик дышит через силу. — Противоположности не могут являться чем-то одним или взаимозаменяемым.       — Почему? — он поднимает свой взгляд. Зеленые. Мутно-зеленые глаза. Такого цвета болота и тина. Вот его глаза. — Почему ты думаешь, что противоположности не могут заменять друг друга? У всех бывает отпуск, надо же кому-то заменить его на время него, — Геральт хмыкает и пожимает плечами. Он смотрит на кровать. Этой ночью они действительно использовали её по назначению. Но она не сохранила никакую память. Следов спермы или пота. Слез или чужих волос.       — Потому что у всего есть правила. Правила работают. Так ты дышишь или покупаешь вино. Так есть установленные цены на бензин и так появляется радуга на небе. Это правила, Геральт, они всегда работают.       — Ага, — Геральт смотрит в окно. — Никто никогда не говорил, что правила надо соблюдать. Они есть, но ими можно пренебрегать. Так что у нас на ужин?       Лютик шмыгает и смотрит на свои руки. Вот сбитые костяшки и фаланги пальцев. Обычные руки. Такие, какие есть у фактически всех людей.       Этими руками мне иногда хочется задушить тебя, Геральт, чтобы ты рассказал мне.       Расскажи мне о том, как ты ломаешь правила. Что ты сломал. Расскажи мне об этом.       Расскажи мне о том, как ломается грань.       — Не знаю. Может по пицце?       В основе пиццы — тесто.       Мучное.       хлеб и вправду вкусный.

________________________

      Прошу тебя, пусть все будет так, как оно было тогда.       В момент, когда ты не послал нахрен свою импульсивность.       Лютик сидит в своей квартире с пустой бутылкой вина, горлышко которой сжато в его руке так долго и так сильно, что его ладонь вспотела. Голова Геральта держится в вертикальном положении только благодаря тому, что он опирается ею о свой кулак.       Я объясню.       Если бы Лютик и искал пути к сердцу Геральта, то он бы сразу начал с вина и разговоров с упоминанием старых актеров и кино. О том, которое смотрел Геральт, когда был ребенком.       Если Лютик и хочет с ним поговорить искренне, то он тоже начинает с бутылки вина.       Так что их состояние — сугубо вина Лютика.       И трех бутылок. Белого сухого, красного сладкого и ещё какого-то, которое Лютик случайно нашел, спрятанное в своем шкафу. Кто ему его подарил? Он не помнит.       И я не помню, когда судьба подарила мне тебя. Я не понимаю, зачем это было сделано. Я устал, Геральт. Я так устал, мне хочется плакать, когда я смотрю на тебя.       Сердце — самая уязвимая часть в теле человека.       Так почему я выбрал влюбиться в тебя, зная, что это принесет удар по нему, Геральт? Почему ты не объяснил мне некоторые вещи, в которых я нуждался?       Геральт смотрит на него. Он пожирает его взглядом. Так обычно охотники смотрят на жертву, когда заряжают свое оружие.       Если выстрелить в сердце — то смерть мгновенная.       Мы это уже обсуждали, черт возьми, мы это уже знаем.       — Есть что-то, о чем ты хотел поговорить ещё с самого начала, м? — Геральт достает бутылку — ещё не совсем пустую — из-за дивана, и делает глоток. Он сидит так близко, что Лютик ощущает его запах. Он принял душ полчаса назад. Он пахнет пеной для бритья и шампунем для волос. Это имеет одинаковые запахи. Ещё Геральт пахнет чем-то стиснутым и крепким. Алкоголем. Вот на что это похоже. И чем-то ещё. Нижние ноты. Сложные.       Геральт знает Лютика досконально. Он сможет нарисовать сплетение вен на его левом запястье, может и на правом. Он может нарисовать на карте траекторию родинок на его теле. Оттенок его губ он тоже знает.       Проблема не в этом. Проблема в том, что Геральт выучил это все ещё с расстояния.       вот так это начиналось. так это должно закончиться, так?       Я хочу поговорить с тобой о тебе. Чтобы ты рассказал мне себя подробнее. Строение твоих клеток, нахождение атомов, твои мысли и чувства. Покажи мне себя как скелет в анатомическом музее. Своди меня на свидание в себя. Встретимся в коре твоего головного мозга и дойдем до глаз. Я хочу увидеть мир твоими глазами.       открой мне себя.       Геральт задевает ногой пустую бутылку из-под вина, и она катится вплоть до близлежащей стены. Лютик провожает её взглядом. Рука Геральта — на спинке позади плеч Лютика. Одной ногой он упирается о диван, и свободной рукой вертит бутылку вина, читая этикетку.       — Хочу спросить, что у тебя произошло, о чем ты говорил тогда? Мы достаточно времени молчали, я бы хотел... хотел узнать, о чем это было.       Геральт поджимает губы, но его глаза по-прежнему на этикетке бутылки вина.       Ему нужно больше времени. Однозначно. Больше времени.       — О чем? — Геральт вторит ему и поднимет взгляд. Они не включили свет в зале (они никогда его не включают) и здесь абсолютно темно. Дыхание Лютика выдает его присутствие. Единственное, что выдает его. — О любви, может?       не спрашивай у меня, черт возьми. не спрашивай, я не знаю, понятия не имею.       — Геральт.       Геральт не понимает, упрекает он его или зовет. В любом случае, он поворачивается к нему и они видят глаза друг друга. Их очертания. Их примерное нахождение. Их глаза — о чем они? Никто из них не знает. (никогда не знал).       — Только не ври мне.       Лютик просит. Он умолят его — Геральту не нужно ни интонаций, ни взглядов, чтобы понять это. Чтобы действительно понять это.       И это было нечестно, черт возьми, нечестно.       Нечестно что, Геральт. Расскажешь мне?       — Я никогда этого и не делал. Я никогда не врал тебе.       Вот так признаются в любви. Так обычно это делают. Открывают себя, самое страшное свое чувство. Оголяют нервы и сердце. Подставляют себя смертельной опасности. Тут действительно следует быть осторожным, потому что один неверный удар — и действий больше не будет. Не будет выбора.       Сердце — самое чувствительное, что есть у них, и со стороны Геральта слишком глупо было бы открыть себя с такой стороны.       О чем это вообще было? Всё это время?       Лютик никогда не знал.       (он и сейчас не знает)       Они молчат и не обсуждают это. Долго. Всё это происходит очень долго. И это всё снова тянется, затягивается на ненужное время. На ненужное пространство для тех слов, которые никто из них так и не говорит. Им не хватит сил для этого.       Молчать больше нельзя было. Геральт слышал, как из-за незакрытого окна был слышен шум города. Ещё он слышал дыхание Лютика. Ровное.       кто мы, черт возьми, дай мне объяснение.       — Ты говорил, что вычеркнул всё лишнее из своей жизни.       Это просто факт. Ни к чему не обязывающий — он ведь и вправду говорил об этом. Когда-то, в одном из вечеров, когда они только узнавали друг друга. Вечер, где им даже не надо притворяться, потому что их отношения не определены точно так же, как и у актёров в кино.       Расскажи мне о глубине этой неопределенности.       помоги мне нащупать дно.       я утопаю.       Геральт не хочет говорить о таком сейчас (он никогда не хотел). Он хмурится, поджимает губы. Его напряженные плечи и плотно-сжатые губы. Они рассказывают Лютику о том, что ему некомфортно. Зона комфорта — молчание. Любые слова будоражат и заставляют двигаться (он не хотел двигаться).       (черт возьми, никто не хотел).       — Да, говорил. Помню.       Геральт отвечает. Вынужденно и механически. Так, будто бы он не должен был отвечать.       — Потому что любые люди — лишние. Абсолютно.       Геральт смахивает с лютикова плеча какой-то сор (мушка? катышек? он не знает), а потом поправляет его челку, упавшую на лоб.       Его грубые слова и нежные руки. Таким был Геральт всегда. Такой он и есть.       — О чем, черт возьми, ты говорил. Объяснись мне, Геральт.       Просьба или приказ — никто не разграничивает это понятие.       (никогда не разграничивал).       Геральт кладет руку за его спиной и тщетно трясет бутылкой. Там не осталось вина. Они оба были пьяны, но это не было виной Геральта, и это то, что успокаивало его.       — Я не хочу врать тебе, Лютик. Не вынуждай меня.       (он никогда этого не делал).       Лютик ощущает то, как щиплет глаза и в носу. Что-то, что называется химической реакцией. Что-то, что заставляет его ощущать себя ничтожеством, будто бы он никогда не имел хоть какой-то ценности хоть для кого-то.       У него есть (была) возможность коснуться всего мира. Ему достаточно просто протянуть руку, найти его руку. Вот мир. Вот этот мир.       — Хочешь ещё вина? — спрашивает Лютик. Такой интонацией, которой люди говорят «пожалуйста, расскажи мне».       Расскажи мне о том, как сгорают звезды. Ты, наверняка, знаешь об этом, наверное, ты это видел.       Расскажи мне о том, где ты, Геральт. Ты никогда не был рядом. Где ты, дай мне найти тебя.       скажи мне, куда мне нужно идти, и я приду к тебе — куда угодно.       только скажи мне.       — Хочу, — нет, он не хочет вина, он не хотел вина, но что он должен был ещё сказать.       Лютик аккуратно ставит пустую бутылку на пол и встает. Он помнит, у него была ещё одна бутылка. Он не уверен, что оно придется им по вкусу, он так же не был уверен, что вообще, в принципе, была необходимость продолжать пить, но Геральт сказал «хочу».       Лютик роется в одном из шкафчиков. Белом шкафчике — цвете бесконечности. Цвет его запястий. Цвет его волос. Цвет его начала.       Лютик начинается бесконечностью, и ему нечем заканчиваться. Его глубина — бесконечность. У него нет глубины. Она отсутствует.       И он не знал, касается ли это Геральта.       Проблема не в Геральте.       Проблема в том, что бесконечность не касается ничего.       Лютик сидит на корточках. У него есть ещё бутылка какого-то виски — вряд ли оно дорогое, но и так же вряд ли оно будет плохим. Он ставит её на пол рядом с собой. Эти полки и отделения. Рюмки, стаканы, бутылки. Мини-бар. Он не пьет.       Когда он берет бутылку вина, он слышит шаги. Тихие и аккуратные, такие, будто бы Геральт боится идти.       (он и вправду боялся)       — Каберне Совиньон?       — Ага, — Лютик закрывает шкафчик и берет две бутылки, выпрямляясь. Виски и вино. Лучше бы им не пить сегодня виски — это может плохо кончиться. (оно в любом случае плохо кончится). — Греческое.       — Черт, ты же знаешь о моих отношениях с греками.       — Греция — чудесное место. Пляж, соединяющей два моря. Это напоминает мне о виде Осло-фьорда с холма Экеберг в Христиании. Норвегия была хороша, — Лютик рассматривает этикетку так же, как этим недавно занимался Геральт. Ему нужно занять свои руки, глаза и мысли. Не Геральтом. Ему нужно отвлечься.       Геральт тяжело выдыхает. Он делает шаг вперед и заглядывает ему через плечо. Этикетка на бутылке вине — единственное, что может являться общим между ними сейчас. Соединяющее. Кричащее.       Геральт опять тяжело выдыхает. Его пальцы дрожат и он тщетно засовывает руки в карманы. Его плечи, его шея и спина. Если бы Лютик мог их видеть, он бы понял, что Геральт выглядит так, будто хочет закричать. Его плотно сжатые губы.       Они никогда не включают свет. Глаза начинают болеть, но они читают надпись на этикетке из-под вина.       — Мне кажется, я всё испортил.       Геральт говорит с тяжелым выдохом, падая лицом на чужое плечо. Его нос утыкается в место между плечом и шеей. Лютик пахнет одеколоном, кофе и чем-то своим. Запахом своего тела. Запах, который имеет только он. Этот запах Геральт узнает везде. В любом. На любом.       (он не позволит, чтобы этот запах был хоть на ком-то ещё)       — Нет, — Лютик качает головой и поднимает взгляд к окну. Денвер — очень красив ночью. Огни, шум, голоса. Денвер живет ночью. Он всегда был живым. Но Лютик не был. — Ты никогда ничего не портил, Геральт.       — Ты не понимаешь, — его тяжелый выдох и интонация. Он уязвим. Он позволяет себе быть таким сейчас. Его руки тянутся к Лютику. К талии. К напряженным косым мышцам живота, но он цепляется пальцами за шлевки на своих джинсах. Его кожаный ремень. Среднего качество деним. Вот что было сделано для его пальцев. Не кожа Лютика. Никогда. — Я всё испортил своей привязанностью к тебе. Черт возьми, Лютик, ты всегда, абсолютно точно всегда, был таким. Слишком хорош для всего. Я испортил это всё ещё тогда, несколько лет назад, когда понял, что мне сложно дышать без тебя. Ты всегда был таким.       — Геральт, — Лютик называет его имя, и никто из них не знает, что в его интонации: просьба или зов. Чего Лютик хочет от Геральта? Хочет ли он чего-то в принципе. — Заткнись.       Никто из них не знает, произносятся ли эти слова вслух в принципе, но у Лютика они звучат в голове шумом крови. Пульсом. Ритмом сердца.       И он понятия не имеет, сказал ли он это вслух.       Любовь — она всегда была ошибкой с его стороны.       (с их стороны)

________________________

      Лютик старается не думать о том, что может разочаровывать его. О том, что может быть болезным.       (было ли оно таковым хоть единожды).       Они живут в Денвере. Они были здесь большую часть своего времени, не считая сотен путешествий, заправок и отелей. Это их дом.       Денвер живой — он всегда был таковым.       На улице зябко, облачно и с реки дует холодный промозглый ветер. Лютик зачарованно смотрит на воду. Бесконечность течения. У неё нет выбора, куда ей плыть. Её течение — это отсутствие выбора. Оно спокойно. Оно просто позволяет себе быть тем, кто оно есть.       Вы же, наверное, ни разу не видели, как река резко передумала и повернула назад? Скорее всего, тогда бы она превратилась в озеро. В стоячую воду. Без движения.       Отсутствие выбора или вечная остановка? Никто из них не знает, что бы они выбрали, будь у них выбор.       Руки Лютика холодные. Его окоченелые пальцы. Он склоняет голову на бок. Он часто здесь бывает в момент, когда не хочет думать о чем-то, что может его угнетать. О Геральте. (Он всегда думает о нем).       Геральт был честен с ним. Он хотел быть честным.       Молчание — отсутствие. Отсутствие правды или лжи.       Это прелюдия.       Белый — вот цвет молчания. Два абсолюта, два начала, две бесконечности.       Проблема глубины (любой) в том, что она кончается. При отсутствие конца и глубины нет.       Конец — логичное завершение любого жизненного цикла. У реки есть конец. У количества воды. У всего есть конец. Отсутствие — это невозможность. Только если мы не говорим о пространстве. Пространство бесконечно. Понятие бесконечности пересекается с молчанием и белым цветом. Это точка отсчета.       В последнее время Лютик слишком много думает о бесконечности. О начале.       Он прячет руки в карманы и ежится. Ему пора. Он обещал Геральту ту бутылочку виски, что они так и не добили.

________________________

      Когда ты пьешь, а потом обнаруживаешь себя рыдающим на чужих коленях — это сложно назвать «распиванием алкогольных напитков». Это не то, что хочется в принципе называть. Лютика это касалась всего пару раз.       Он скидывает обувь в прихожей и снимает с себя парку. Темную парку, на которой не видно пятен и вмятин.       Геральта выучил на теле Лютика все изгибы и впадины.       география твоего тела.       — Пахнет... чем-то.       Лютик принюхивается. Глубоко и часто выдыхает. Его грудная клетка тяжело поднимается и отпускается. У Лютика хорошая конституция тела и он неплохо сложен.       Геральт моргает.       — Я заказал пиццу.       — Так пахнет будущая пицца?       Лютик проходит вперед, шаркает ногами по паркету. Его размеренный шаг. Его дыхание. Его руки по-прежнему холодные. Они согреваются медленно и неприятно. Легкое покалывание — он чувствует его. (куда сложнее определить конкретное место)       — Я пытался кое-что приготовить, но решил, что я в жизни не покажу это тебе.       — А пахнет вкусно.       Геральт морщится и отворачивается.       — Ты выкинул это?       — Ага.       — Жаль. Я бы хотел это попробовать. Попробовать что-то, сделанное твоими руками.       Понимаете ли, молчание — это не ложь. Так что Геральт действительно никогда ему не лгал. На словах. Разумеется, он никогда этого не делал и не сделал бы. Просто не хотел. Не видел в этом смысла.       — А я бы не хотел, чтобы ты заработал себе пищевое отравление.       Молчание — так происходит диалог между людьми, которые боятся. Которые не хотят. Которые являются всего лишь набором отрицательных качеств. Набором чего-то, о чем не принято говорить. И когда ты находишь себя рыдающим на чужих коленях — так тоже происходит молчание. Только под саундтрек печали.       Фоновая музыка — это не врать. Это все ещё не является враньем.       Так что Геральт честен.       (он всегда был честен).       Геральт кажется напряженным. Взволнованным. Злым. Лютик чувствует, что что-то не так. Абсолютно точно, все было ещё хуже, чем обычно. И дело было не только в испорченных продуктах и проваленном плане приготовить что-нибудь.       Зачем Геральт вообще пытался что-то готовить? Он хотел извиниться? Что-то сказать?       что хотели донести до меня твои руки, геральт?       — Всё в порядке?       Лютик спрашивает о его состоянии.       (он всегда спрашивает)       Он обходит кресло, на котором Геральт сидит. Обвивает его своим присутствием как змея. Лютик всегда был поразительно обходителен. Невозможно нежен. Лютик всегда был такой. Он есть такой. Всегда.       (это было правдой)       Он садится перед ним на корточки. Смотрит в его глаза. Зеленые глаза. За это могли сжечь. За такое убивали. Но это не является достойной причиной сейчас. И Лютик не знает, жалеет он об этом или нет.       — Ты можешь рассказать мне. На самом деле, ты можешь рассказать мне всё.       Лютик блефует. Он делал это постоянно, и Геральт это знает. Это было несправедливо, абсолютно точно, но это была вина Геральта. Ему не следовало делать то, что он сделал. Слишком поздно посылать свою импульсивность, когда дело сделано.       Любовь — величайшая ошибка всего человечества, а не только их двоих.       — Ничего интересного, Лютик.       Геральт встает с тяжелым выдохом, и Лютик едва не падает на спину. Он смотрит за тем, как Геральт наливает себе воду, пьет, а после молчит. Молчание это по-прежнему не обман. И даже не иллюзия нормальности — как бы это могло быть, если бы вместо Геральта был кто-то другой.       Проблема не в Геральте.       Проблема в том, что вместо него не мог быть никто.       (и в том, что он не мог рассказать всего)       расскажешь мне о звездопаде? как это происходит?       расскажи мне о том, что происходит в тебе прямо сейчас.       — Что произошло тогда, Геральт, блять, пожалуйста. Это не то, о чем я могу узнать от кого-либо другого.       Геральт качает головой. Его напряженные плечи и быстрый взгляд. Он смотрит в окно. Он смотрит на Лютика. И снова в окно. Он нервничает.       — Давай просто проигнорируем это.       (Геральт хотел, чтобы Лютик проигнорировал его)       — Мы не можем.       — Мы — нет, но ты — да.       Что-то, что касалось только Геральта. Что-то, о чем не мог догадываться Лютик. О чем они не могли разговаривать. (о чем не хотел говорить Геральт)       — Я чувствую, что после того дня все идет не так, как надо.       — А как — надо? Расскажи мне, Лютик, и мы попытаемся.       Лютик застывает и моргает.       это ты должен мне рассказать, геральт. ты. только ты.       Проблема не в этом.       Проблема в том, что они не будут пытаться.       То, чем пахнет Геральт — его запах. Запах его тела, запястий. Запах его присутствия и настроения — Лютик внезапно понимает, что он ему напоминает.       Ветреница. Цветок. Такие нижние ноты в запахе Геральта.       «покинутый» — проще говоря.       Вот о чем бы хотел ему сказать Геральт, но он не говорит.       Геральт прикусывает себя за внутреннею сторону щеки. Его сердце бьется быстрее нужного, и он бы не хотел, чтобы это услышал Лютик. Лютик этого и не услышит. Поодаль стоит бутылка виски, которую они хотели выпить, но, на самом деле, никто не хочет.       — В чем проблема, Геральт?       Голос Лютика — он холодный. Он серьезный. Геральт ни разу не слышал его таким. Неважно, с кем и в каком настроении общался Лютик, он никогда не позволял себе говорить так. Таким голосом, будто бы он хотел или убить его, или просто избить. Сделать что-то, что могло пойти врозь с законом и его моральными принципами.       не бить лежащих.       не бить любимых.       (геральт не знал, кто он для лютика. не хотел знать).       — Проблема в том, что ты хочешь от меня того, чего сам не даешь. Что я должен тебе рассказать, Лютик? И почему ты ничего не рассказываешь мне? Твой любимый цвет или вино? Твой любимый фильм или твоя первая любовь? Почему я ничего об этом не знаю?       (лютик никогда не был уверен в том, что ничего из его мыслей не было сказано вслух)       — Мне нечего рассказывать. Некому.       — Ага, — Геральт соглашается и отворачивается. И вот его затылок. Его плечи. Они всегда напряжены. Как и его спина. Мы не выбираем наши тела, но почему тело Геральта такое — напряженное? Что в нем было понапихано, почему он был таким?       В этом и была проблема.       Лютику нечего было рассказать.       совсем.       Пиццу, которую им приносят, они так и не трогают. В основе пиццы — хлеб.       хлеб приедается.

________________________

      Лютик ощущает себя в подвешенном состоянии. Неопределенность.       Если Вам когда-либо было интересно, что находится в бесконечности, то это — неопределенность.       Какое-то относительное местонахождение в отсутствующей глубине. В бесконечности нет середины. Есть пространство. И в этом неком пространстве и находился Лютик.       Это не о любви. Это никогда и не было о любви. Это нездоровая привязанность. Геральт всегда был странным по отношению к нему, и Лютик никогда не понимал, чего конкретно он от него хотел. И хотел ли вообще. (хочет? лютик старается не думать об этом)       В один день Лютик перестает стараться.       Он не спрашивает о состоянии Геральта. Отныне — никогда. Не потому что он игнорирует его, а потому что просто не замечает. Это происходит непроизвольно. И это не вранье. Лютик искренен и он просто уже не видит. Это приедается, замыливается, это становится нормой.       Как и любая часто происходящая вещь — она становится повседневной.       Состояние Геральта — нормальное.       (нормально-критическое)       (критичность на уровне нормы)       (клиническая смерть)       Жизнь продолжается даже после того, как все чувства умирают. После конца происходит начало. Это цикличность. Вполне логичная и объяснимая. Так было всегда. Так и есть сейчас.       Закон вселенной.       — Я просто устал, хорошо?       Лютик пытается как-то объяснить своё состояние. Тупые шутки и скучное лицо. Это не похоже на тебя, Лютик, — вот что говорил Геральт взглядом.       Лютик уже научился читать его по мимике и взглядам. По телу. Его напряженному телу.       Расскажи мне.       Лютик устал от того, что они делают на показ.       Моно-спектакль. Раздвоение личности. Расслоение. На двоих.       (что они должны были с этим делать? они, блять, не знали)       — Давай просто проигнорируем это?       — Ага.       Геральт встает и собирает свои вещи. Он уйдет к себе домой. Он больше не таскается по квартире Лютика как объяснение. Как извинение. Ему больше не за что было извиняться. Он уже все сказал. Всё, что мог. Всё, что хотел.       — Подожди, — Лютик просит его за секунду до того, как рука Геральта успевает потянуться к ручке. И он его слушается. Лютика слушается всё. Даже вселенная. Стоит только представить это — и ты получишь. Поэтому Лютик никогда ничего не хотел, кроме объяснений, которые всегда были написаны на стенах, на полу, в глазах Геральта. Зеленых и мутных, в которых не видно ничего. Я не слепой, это ты мне не даешь увидеть, Геральт.       Геральт поворачивается к нему на пятках. Бутылка коньяка — ту, что он пил в тот день — она все ещё стоит недопитой на ящике. Все еще хранит на своем горлышке память о губах Геральта.       Такую же память хотели (когда-то) хранить плечи Лютика. Его руки. Щеки и подбородок. Губы. Он честен сам с собой.       Лютик всегда хотел иметь разграничения. Обозначения. Символику. Проблема в том, что у Лютика глубина отсутствует, там нет границ. Лютик и его сознание. Лютик и его мир. Безграничность. Когда-то он должен был это понять.       (когда-нибудь он поймет).       — Прошло так много времени, — Лютик звучит взвешено и спокойно. Он всё время так говорит — вне шоу о том, что все между ними ещё якобы живо. Если дело не касается шуток, дрянного юмора и попыток казаться нормальным. В любом случае, он всегда был нормален. Но он никогда этого не понимал. Его голос и взгляд. Так выглядит невозможность покинуть это место без разрешения. Лютик был невыносимым. — Может быть, уже пора?       (Пора что?)       (Сколько времени прошло?)       Геральт моргает и качает головой. Ему сложно говорить. Его рука опускается.       — Ничего не прошло.       — Мг, — Лютик поджимает губы. По крайней мере, так он мог узнать хоть что-то. Понимаете ли, жизнь продолжается даже тогда, когда чувства мертвы, но интерес — как от любой другой хорошей загадки — будет проходить ещё долго. Что случилось тогда? На что это повлияло? На что ты хочешь повлиять сейчас? — И всё же? Мне хочется поговорить об этом. Мне хочется поговорить об этом с тобой.       Голос Лютика — он звучит так, будто бы говорит «если ты сейчас уйдешь, то, ну, знаешь, ничего страшного, подожду, я умею ждать».       Поэтому это работает. Не хочется подчеркивать свою незначимость тем, как хлопнет дверь. Это будет нечестно. (это всегда было нечестно)       Лютик встает, отряхивает штаны и подходит ближе. Лютик — сильнее среднесдаточного мужчины. Лютик красивее. Проблема не в этом. Лютик умнее. И это тоже было нечестно.       Если бы мудрость измерялась опытом, то Геральт бы выиграл партию. Но вселенная никогда, понимаете, никогда не играла по таким правилам. Мудрость была в чувствах. Пережитых, понятых чувствах. Страданиях. Она всегда там была.       Лютик был лучшим из всех, кто мог бы хоть что-то рассказать о чувствах.       — О чем ты говорил тогда? Бежать больше некуда.       Вот в чем проблема.       В постановке предложения. Бежать больше некуда. Значит, когда-то было куда. Значит ли это, что у Геральта сейчас не было выбора? У него, вообще-то, есть в доступе десяти сантиметров дверная ручка, лестница и выход на улицу, но Лютик говорит не об этом. Он никогда не говорил об этом.       — Лютик, ради всего, ради чего угодно, не заставляй меня поддаваться хреновому импульсу и опять всё портить.       — Я думал, ты послал свою импульсивность. Нет?       — Ага. Это не значит, что это решило проблемы.       (ничего не решает).       Геральт хочет поцеловать Лютика. Больше всего на свете, сейчас он хочет его поцеловать. Позволить себе это. Один хренов импульс, способный разрушить все. Спустя какое-то время людям нельзя целоваться несмотря на все, что они пережили, что имели и что имеют сейчас. Есть правила. (которые можно нарушить, Геральт об этом уже говорил). Есть белый, а есть — черный. Насколько черный может быть белым? Черный — поглощает, белый — распространяет. Так это работало. Так это работает.       Геральт тяжело выдыхает, обходит Лютика и идет к окну. Не то чтобы мнимое расстояние между ними хоть как-то могло помочь Геральту, но он брался за все подручные средства лишь бы хоть как-то отдалить себя от возможности. От выбора.       У реки нет выбора. Никакая река не поворачивается по собственному хотению влево.       но она всегда может выйти из берегов.       — Я уже говорил об этом, Лютик.       — Когда?       Геральт тяжело выдыхает. То, что ты говоришь загадками, не дает тебе гарантии на то, что тебя поймут в принципе.       Геральт не думал так говорить, просто такие вещи прямо — не говорят.       — Я говорил, что жалею, что позволил себе в тебя влюбиться.       То, что проходит по плечам Лютика — изморозь. Холод. Он проходит по его лопаткам, затылку и плечам. Это чувство упущенной возможности. Будто бы он в самом деле мог обладать чем-то, чем хотел.       (он никогда не хотел)       —Система блокировки на моем телефоне. Я забыл о ней.       — Система что? — Лютик звучит сипло и он даже не пытается откашляться. Это страх, испуг. Он всегда боялся причинить кому-то боль. Ему всегда было страшно нести ответственность за кого-то ещё. Он никогда бы не выбрал подобное.       — Тогда я написал тебе тридцать сообщений. В любви признавался. Не знаю. Нервы не выдержали. Я импульсивный. Один хренов импульс, способный испортить все. Тридцать хреновых импульсов. Мне было удобнее сразу прибежать к тебе, чтобы объяснить это. Я хотел тебя больше жизни, но не мог позволить, чтобы это и вправду было... так. Как бывает между нормальными людьми. Еда, которую никто не ест. У меня была Йеннифер, пойми меня правильно.       Лютик хмурится. Его нижняя челюсть напряженна. Его взгляд, который смотрит на картину Климта «Поцелуй». Он обожает эту картину. Репродукцию, точнее, но уточнение излишне — оригинал один, и он находится в галерее Бельведер, насколько Лютик мог помнить. А его дом — это никакая не галерея.       Эта картина. Это икона любви. Эти золотые теплые краски — на оригинале картины действительно использовалось золото, раскатанное в тонкий пласт, тоньше, чем человеческий волос. Лютик любит золотой.       Это картина. Икона любви и нежности.       Он любит эту картину.       (он никогда не любил Геральта)       — Блокировка не дала им прийти. Я понял это после того, как выпил... сколько я выпил? Я не помню.       — Я тоже.       Лютик говорит просто потому, что ему надо было что-то сказать. Он чувствует, что Геральт в этом нуждается. А он всегда дает ему то, чего он хочет.       Не имело значения то, сколько он выпил, проблема была в том, что Лютик все упустил. Упустил — это прошедшее время. Это не то, что можно изменить.       Лютик умный, он очень умный, и ещё очень эрудированный. Помимо своего упущенного, он знает, что по Хокингу прошлое — это вероятность. Это всего лишь один вариант из бесконечности. Стивен писал: «Независимо от того, какие воспоминания вы храните о прошлом в настоящее время, прошлое, как и будущее, неопределённо и существует в виде спектра возможностей»       Понимаете ли, как это работает, пространство — бесконечно, и возможность наступления какого-то события всегда одинакова. Независимо от того, наступило ли событие ему мешающее или противоположное, она всегда одинакова.       Лютик знает это.       Он упустил. Одну из бесконечностей.       — Сочувствую, — Лютик хмурится, роется в себе и не натыкается ни на что. Его глубина — бесконечность. Бесконечность не касается ничего, но вместе с тем она — всё. Глубина Геральта — три тысячи пятьсот два метра. Это больше, чем у среднестатистического человека, но всё равно — она недостаточна.       Понимаете ли, некоторые вещи понимаешь только после появления недостачи. Только тогда ты осознаешь: «ага, вот конкретно этого мне и не хватает».       Все, что делал Геральт — пытался отречься от своих чувств.       Лучше находиться с другим человеком из понятия практичности, а не потому, что оно тебе надо на каком-то хреновом, непонятном практической стороне, уровне.       — Сочувствуешь?       — Мг, — Лютик кивает и трет ладони. Хмурится. Поджимает губы. — Может, не следовало вести себя как мудак, и тогда бы все было хорошо? Тогда бы твой один хренов импульс, растянувшийся на несколько месяцев, не привел нас сюда, м, Геральт? Как ты думаешь?       (потому что Лютик не думает об этом ничего).       Всё куда легче, чем кажется. Геральт довел все до обнуления. Создал новый белый. Вот оно. И вот Лютик. Одна и та же сущность.       Лютику так странно: ведь он продолжает жить даже после того, как все чувства и стремление к Геральту в нем умерли.       После конца следует начало.       Лютик продолжает жить.