Цветы для бога смерти

      В тот день, когда нога Персефона переступает порог царства мертвых, люди собирают урожаи и достают теплые вещи. Персефон несчастен — считает мать, впадающая в дикую тоску по сыну. От ее печали осыпались листья с деревьев и желтела трава, а земля становилась бесплодной — такое время года принято называть зимой. Четыре месяца разлуки, страданий и одиночества!       Но Персефон, которого по-простому звали Чуя, несчастным отнюдь не был.       По возвращении домой он забирался на колени мужа, путал свои пальцы в его волосах; жался юной мальчишеской грудью к груди бога и целовал так долго и страстно, как только ему позволяли. А Аид, грозный и жестокий, разрешал улыбке цвести на своих губах, словно цветам в волосах Чуи. Его теплая ладонь гладила юношескую щеку, касаясь нежно и легко, потому что Персефон — все еще хрупкий мальчишка в его бессмертных руках.       Потому что цветы погибнут, если на них наступить.       Чуя — жизнь, ее начало, он же, Осаму — смерть, ее конец. Они две постоянные этого мира, друг без друга которые существовать не могут.       И Чуя, опьяненный от любви, от нежных чувств своих, от теплых ласк аидовских рук, сам называет Царство мертвых — темное и мрачное, полное ужасных тварей, — своим домом. Никто, ни бесы, ни устрашающие нимфы снов, ни сам Аид, доселе никем не любимый и никого не любивший, не перечат ему.

***

      Огонь в волосах Дазая всегда разного цвета. На кончиках его каштановых прядей пляшут голубые огни, а в порыве гнева всю макушку охватывает ярко-алый огонь, растекающийся по плечам и рукам. И только бог плодородия видит, каким нежно-розовым может быть пламя, а мертвые души — черный отблеск тьмы в глазах Повелителя.       Его боятся: боги не приходят к нему в гости, не присылают весточек, забывают позвать на пиры. Бога мертвых не любят наверху, ведь его дом — темные бескрайние лабиринты тоннелей, пахнущие распадом и серой реки, грозный замок из черного камня. От Осаму Дазая струиться тьма, осыпается пепел, пахнет дымом и гарью. Его имя ассоциация слову смерть.       Бог готов был полюбить весь мир, но его растоптали, согнали вниз, как жалкую пешку, отобрали свет и надежду. И тогда он научился ненавидеть, огонь больше не грел — сжигал дотла. Но Чуя, росток жизни в мракобесии ада, даровал их полям чудесные асфоделии. Он сидел на краю реки, смотря за вечным пастырем душ; плакал вместе с душами, дарил им посмертные букеты и возвращался в замок.       А там, бог любовно и устало укладывал свою макушку на колени мужа. Его волосы, мягкие и длинные, достающие до поясницы, струились сквозь длинные аидовские пальцы, касались кончиками пола. Бутоны пионов, роз, розовые флоксы и цветы яблони распускались каждый раз, как внутри Чуи расцветала радость.       И в этих руках, в это время, среди мертвых и живых, рядом с жестоким и ненавидящим богом, Персефон был самым счастливым.       

***

      Любовь — чувство такое мягкое. Чуя думает, чувствует ли Дазай те же чувства, или для него они ощущаются по-другому? Здесь в подземном мире, он думает вообще обо всем. Пока Аид занят своей работой, бог плодородия предоставлен сам себе. Он может бродить везде, он — такой же правитель, такой же полноправный бог.       Но Дазай в его глазах такой одинокий, такой покинутый всеми. Вокруг него много существ, но едва ли они хотя бы в четверть также любят Дазая, как его любит Чуя. Вряд ли что-то напомнит ему о той сильной любви, которая живет внутри его маленького тела, умещается в сознании черепной коробки. Вряд ли у кого-то ребра трещат от стука сердца.       Аид одевается в черное, чтобы никто не увидел его глубоких шрамов. Но Персефон видел. Он чувствовал под кончиками пальцев шершавую кожу, и Осаму, уязвимый и открытый в такие моменты, сентиментально ему улыбался. В глазах его, прикрытых красной радужкой, читалась только нежная просьба остаться с ним подольше.       Размышляя о своем, рыжеволосый бог выращивает где-то в самом удаленном месте замка маленький сад. Сюда сложно добраться, коридоры петляют и путаются, порой даже создается ощущение, словно проходишь один и тот же круг несколько раз! Персефон специально выбрал это место, чтобы Дазай не наткнулся на него раньше времени.       Цветы для бога смерти.       Маленький сад в Царстве теней, живой уголок на кладбище.       Накахара долго думает, его размышления спутанные и неровные. После того, как на земле наступила зима минуло уже целых два месяца. И еще столько же осталось у него до того, как он снова вернется в материнские объятия, оставив свой маленький сад здесь. Цветы, о которых неизвестно, долго в царстве мертвых не живут. Тьма их сжирает и обгладывает, оставляет лепестки обращаться в пыль.       И тогда Персефон возвращается обратно в тронный зал. Облик Аида, его могущество и сила, должны дать ему подсказку, дать названия цветам и окропить лепестки цветом.       Но в тронном зале шумно. Огромные каменные двери отворяются перед Чуей, и его глаза улавливают бушующее пламя. Дазай злится, под ногами расстилается тьма, огонь скользит по ней, как по керосину. Колонны, статуи, берег реки душ — все охвачено алым пламенем. И Чуя, подобрав подол своих одеяний, придерживает крепче нежную ситцевую вуаль над полом, бесстрашно ступая в пламя.       Огонь опасен, разрушителен и безжалостен, но перед богом он расступается и обходит. Огонь шепчет на своем языке, потрескивает в знак почитания и ковровой дорожкой показывает путь. Несколько быстрых шагов, легкий укус пламени за лодыжку, и рука рыжеволосого накрывает щеку любимого. Блики становятся меньше, стихия спадает, пока последний огонек с тихим шипением не превращается в дымку.       — Что-то случилось? — заботливо интересуется Персефон, беря лицо мужа в свои ладони. Он приподнимается на носочки, чтобы оставить утешающий поцелуй на губах. — Ты так зол.       — Меня обманул смертный, — шатен льнет к ладоням лицом, и руками обнимает Чую за талию, притягивая в свои объятия. — Он поплатится. Отправлюсь за ним на своей карете.       — На той же, на которой ты забрал меня? — мальчишка, еще юнец, тихо смеется и обнимает властителя мертвых за шею.       Аид закатывает глаза, но наклоняется ниже так, словно хочет поцеловать.       — Но я сделал тебе предложение. И ты сказал «да».       — Я помню. Я бы сказал тебе «да» еще сотню раз!       И раз Дазай не поцеловал его, Чуя тянется сам. Их губы сливаются в мягком поцелуе. Ладони бога немного треплют кончики волос Накахары, который забавно морщит носик в поцелуе. Никто до Аида не целовал его прежде, никакие смертные не могли подобрать столь сладких слов, чтобы наивный Чуя пал в их объятия с той же охотой, с которой падал в руки Дазая.       — Я могу целовать тебя целую вечность, — легко улыбаясь, заявляет царь, и мягко убирает рыжие пряди за спину. В его взгляде больше нет злости и ненависти, только молодая, еще непривыкшая, нежность. — Но мне нужно разрешить проблему.       — Конечно, я тебя не держу.       Одна сладкая ложь. Персефон обнимает шатена за шею, и опускать вряд ли собирается. Пусть верховные боги и были родственниками, в отличие от Зевса Аид был однолюбом.       — Держишь так, словно я навсегда ухожу.       Легко отшутившись, Осаму поднимает любимого за талию и пересаживает на большой каменный трон. На его спине вырезаны людские черепа, над которыми абсолютно искусно обустроены кости в виде короны. Никому прежде не разрешалось садиться на это место, было оно даровано одному лишь богу мертвых.       Отпустив шею мужа, Накахара уселся удобнее на своем месте и поднял любопытные глаза на центр зала. Колесница, запряженная шестью черными лошадьми, опустилась рядом с Аидом. Тот сел в нее и взял поводья, кидая последний любящий взгляд в сторону юного любовника. Колесница тронулась, оставляя за собой черную дорожку распада, видимый только бессмертным след.       Чуя ждет, касается пальцами изгибов костей, скребет ногтями легкую пыль. А через несколько минут поднимается, вновь скрываясь в темных лабиринтах мглы. По пути ему встречаются нимфы и сторожи, обитатели подземного мира. Они склоняют свою голову в почтении перед возлюбленным своего бога, и проходят мимо. Чуя рад, что его берегут не настолько, чтобы приставлять охрану.       Он петляет по коридорам, кажется, целую вечность. Но в этом и суть. Он заходит в маленький живой уголок, где бледно-белые цветы разных форм и размеров, привлекают к себе внимание. Какие-то цветы больше, какие-то совсем маленькие. И все для того, чтобы как можно больше прекрасного напоминало о Дазае там, наверху.       И пусть смертные не столь сообразительны, Чуя за них разнесет по миру поверья, что цветы эти — прекраснейшие из всех, которые он когда-либо создавал, — цветы смерти. Он пройдется по миру, рассадит их по местам, оббежит за восемь месяцев целый свет, подарив каждому печальному месту своё напоминание.       Смерть — такая же часть жизни, и ее боятся не стоит. Ее не стоит страшиться, и цветы напомнят об этом.       Касаясь первого цветка, Чуя нарекает его каллой, и оставляет белые лепестки. Далее идут яркие хиганбаны, кроваво-красные маки, такие же гвоздики, следом идут всплески цветов от фиалок до хризантем, и Чуя колдует-колдует-колдует.       Его маленький блеклый сад стал насыщенным и полным, тёрпкий аромат цветов висел в воздухе, затмевая собой все остальные запахи. Персефон удовлетворенно кивает сам себе, бережно стряхивая с цветов пыль и возвращается обратно в тронный зал.       Совсем скоро вернулся Аид. Темные лошади по-мертвецки ржали, вскидывая темные копыта. Когда-то это были живые лошади героев, тех, чьи имена скандировались на площадях и чьи профили рисовались на вазах. Но герои так вероломно забывали своих товарищей, которые прыгали через огонь и воду, неслись, что было сил вдоль городов и лесов. А после оставались забытыми во веки, вычеркнутыми из памяти людей.       Ад место для людей, но Аид позаботился и о них. Нет соратника верней, чем когда-то покинутый и забытый чей-то бывший лучший друг.       И это трогало юношеское сердце, для которого не было боли сильней, чем расставание с любимыми. Бог плодородия встает, он подходит к любимому мужу, чья улыбка уставшая, но полная любви. Он легко переплетает пальцы с хрупким мальчишкой, в чьем будущем заложено стать сильным и телом, и душой.       — Пойдем, у меня кое-что есть для тебя, — Накахара легко тянет Дазая за собой. Тот отпускает лошадей, послушно двигаясь вслед за рыжеволосым.       Он путается в веренице коридоров, скользит от одного прохода в другой, словно ничего более ценного в его жизни не происходило. А Аид внимательно смотрит, запоминает дорогу далеко вглубь своего замка, трепетно держит руку бога в своей, согревая взмокшую ладошку.       Персефон так мило волновался, он кусал губы в боязни, но твердо смотрел вперед, потому что пути назад не было. И в этом была вся его суть — идти вперед, даже если за поворотом ожидала пропасть.       — А если ты упадешь? — поинтересовался Аид, когда Накахара в очередной раз чертил бессмысленные узоры на его венах. И голос его был звонкий, такой бодрый.       — Я отращу крылья — и взлечу.       Сосредоточено сведя брови, юноша останавливается перед дверью. В его груди рокотало волнение, а неуверенность пробивала себе путь через дрожь.       — Наверное, это глупо с моей стороны, — он все-таки тихо смеется и толкает запертую дверь вперед. — Но это для тебя.       И если у Аида нет сердца, то что тогда предательски ноет у него в груди?       — Они очень красивы, Чуя, — вернув себе дар речи, Осаму перевел взгляд на Чую и легко качнул головой. — Они правда все для меня?       — Да! Когда мне придет время уходить, — начал свой маленький рассказ Персефон, отпуская руку Аида и проходя глубже в комнату. — Я возьму немного цветов и рассею их по миру. А после пущу слухи, что эти прекрасные цветы — твои. Маки будут расти на полях сражений, а хризантемы…       Дазай не был сентиментальным, но это растрогало его до глубины души. Он заключил милого бога в свои объятия, укрыл темной мантией от всех глаз и поцеловал. И поцелуй этот был нежен и чист, как и чувства внутри обоих. И цветы эти скорее причина, чем мотив.       И через два месяца расцветут маки на земле, окропленной кровью, расцветут паучьи лапки у кладбищ, расцветут гвоздики в лесах, как и многие другие.       А Чуя будет вновь ожидать того часа, когда ему снова будет позволено вернуться домой.