Его имя

Просыпаться было мучительно. Это было похоже на болезненный процесс рождения. Сон отпускал разум медленнее, чем тело. Сознание возвращалось в мозг какими-то всплесками, как льется вино из опрокинутой бутылки. Когда он смог открыть глаза и приподняться, каждый «всплеск» стал до одури болезненным. Он снова лег, пытаясь понять, где находится и почему так неприятно его телу. Но глаза видели лишь черноту, окрашенную белыми мушками помутненного зрения. Когда шум в голове стих, он вновь попытался встать, напрягая будто закостенелые мышцы. Босые ноги коснулись гладкой тверди пола. Холод плитки отозвался в стопах лишь онемением. Он сам был холоден, как этот кафельный пол. Сложно сказать, сколько времени ему понадобилось на то, чтобы глаза начали различать очертания предметов. Оказалось, что он сидит на краю больничной кушетки. На расстоянии вытянутой руки можно было различить угол белой тумбы и пустую стойку для капельницы. «Боже, почему же так тихо…» Он наконец смог встать и оглядеться, насколько позволял это сумрак. Комната была небольшой. Помимо тумбы и кушетки в ней находился лишь хлипкий столик с приставленным к нему стулом. Оказалось, что прямо за изголовьем кровати находится окно, за которым была глухая чернота. Ни силуэтов деревьев, ни неба, ни звезд. Немного света проникало лишь из-под закрытой в палату двери. Ничего не понимая, он прошелся до выхода, но отчего-то решил не выходить пока за дверь. Физический дискомфорт начал постепенно уступать место тревоге и смятению. Он не мог вспомнить, кто он. «Раз это больница, то, должно быть, я серьезно болен. Наверное, перенес какую-то операцию…» Но ни капельниц, ни мониторов, ни таблеток на тумбе он не видел. Чтобы убедиться в этом, он потянул на себя ящик, который отозвался скрежетом трухлявых опилок. Внутри скорее увидел, чем нащупал свечу и коробок спичек. И книгу. Присев за столик, он попытался зажечь свечу. Спички явно отсырели, и одна за другой с шипением гасли при трении о коробок. Наконец, фитиль разгорелся. Он смог разглядеть комнату. Простынь на кушетке пожелтела от времени, краска на стенах облупилась и покрылась в углах черными пятнами. В окне по-прежнему нельзя было разглядеть ничего, кроме огонька свечи. В задумчивости он подошел к окну, пытаясь в полупрозрачном отражающемся силуэте разглядеть свои черты. Лицо отражалось белым пятном в обрамлении черных волос. Мутная, неровная поверхность стекла не давала различить деталей внешности. «Не может быть, чтобы за окном была такая чернота. Может, с миром что-то стало… Ядерная война? Или я вообще провалился в какой-то лимб…» Он вернулся за стол, в раздумье взяв в руки книгу. Обратил внимание на то, какие длинные ногти носит на руках и какого бледного цвета кожа. Обстоятельства его пробуждения все больше начинали беспокоить разум. Но приступать к их прояснению не было сил. Стараясь не поддаваться панике, он решил занять себя чтением, пока не прояснится голова. Книга была написана от руки. Дневник? «Может, мой?» Записная книжка выглядела старомодно. Обложка кожаная, корешок распух от вклеек и записей. Он принялся листать. Рисунки, записи, билеты… Первая запись датирована 1934 годом. «Нет, не мой. Я же не настолько стар.» Он запнулся об эту мысль. А насколько он стар? Сколько ему вообще лет? Провел пальцами по лицу. Ни бороды, ни щетины. Ни дряблой кожи. Это явно не лицо глубокого старика. «Глубокого старика… А сколько ему сейчас должно быть? Тому, кто написал это?» Он снова не смог ответить себе. Не знал, какой сейчас идет год. Пролистнул к концу. Последняя запись - 2004 год. Автору на момент окончания дневника должно было быть не меньше… Семидесяти, по крайней мере. А учитывая твердый и совсем не детский почерк - больше лет на 20. Он скользнул взглядом ниже по странице с последней записью. «Наступают последние ночи. Я выбрал торпор. Будь что будет, если уже не сумею проснуться. Не знаю, что разбудит меня - рассвет или Геенна…» От этой записи стало дурно. Складывалось впечатление, что он очнулся в постели спятившего старика, решившего наглотаться снотворного. «Пожалуй, хватит с меня». Он поднялся и направился к двери. Потянул на себя. Не поддалась. Пришлось напрячь последние силы, чтобы открыть деревянную дверь, от сырости распухшую и вросшую в косяк. За дверью оказался коридор без окон и дверей. Слабый свет, что еле заметно пробивался в палату, белым лучиком скользя по кафельной плитке, оказался лампой накаливания, висевшей лишь в самом конце бетонной «кишки». Никого. Единственный звук - потрескивание стартера в белой лампе. Он прошел вперед по коридору. За его поворотом оказалось разветвление. В конце одной из веток за дверьми с матовым рельефным стеклом виднелись очертания освещенного помещения. «А вдруг все люди умерли, и я остался здесь один? Лежал здесь в коме… Пока случайно не ожил.» Он приблизился к двери. Она оказалась открыта. За ней - обычное крыло больницы. Поплутав в полной тишине, он вышел на лестничную клетку. За большим окном была ночь. Обычная ночь с силуэтами веток и огнями города. Ночь, которая скоро должна подойти к концу, судя по отсвету на горизонте. Он облегченно выдохнул. По крайней мере, с миром все в порядке. И где-то там должны быть люди. Скоро он вышел на улицу, по-прежнему не встретив ни единой души. Все еще босой, в больничной робе. Ощутил свежий воздух на лице и попытался вдохнуть. Он втянул в себя дыхание прохладного ветра… И понял, что это движение диафрагмы далось ему насильственно. Ему стало больно в груди. Он не дышал с тех пор, как пришел в себя. И бог знает сколько времени до этого. В растерянности он бросил взгляд на больницу. Та часть, из которой он вышел, выглядела заброшенной. Во дворе стояла строительная техника, но рабочие еще не приступили к работе. В крыле, откуда он пришел, окна были наглухо заложены кирпичом. В центральной части здания светились окна - должно быть, проверяли целостность проводки… Внезапно он все понял. Он здесь укрылся. Он спал, пока его не разбудила близость человека. И его долгий сон - ни что иное, как… «Торпор.» Он бросился назад, под укрытие кирпичных стен. Но первый луч настиг его быстрее. Никто не заметил горсть праха у главного входа. Все были заняты пожаром, который разросся из забытой неизвестно кем свечи. Горела комната в старом крыле, пожрав в закрытом помещении всю ветошь, деревянную мебель… …И его имя.