Верни мне серость будних дней

      Прошло два месяца, три недели и четверо суток со дня, когда Даби стащил лишенное причуды тело Чисаки с автострады.       Чисаки спал в его постели семьдесят одну ночь. Из них только пятьдесят восемь — вместе с Даби. На удивление, он просыпался к семидесяти одному горячему завтраку, семидесяти одной чашке кофе, семидесяти одному серому утру за мутными окнами и одной и той же стене напротив.       Даби потребовалось восемь мучительных дней, чтобы взглянуть ему в глаза. Одиннадцать — чтобы завести разговор. Тринадцать — чтобы скользнуть в кровать рядом с ним, свернуться за его спиной словно кот-переросток: слишком теплый, чересчур цепкий.       Все той же ночью Чисаки понадобилось двадцать секунд, чтобы закрыть глаза и позволить себе погрузиться в комфорт тепла. Три глубоких вдоха, и его тело расслабилось о сонную фигуру Даби. Как всегда, или, по крайней мере, как каждый раз до этого, Даби уснул, стоило его голове коснуться подушки. В этой ночи было что-то иное. Чисаки не удавалось расшифровать, что именно, но в том, как Даби прижимался спиной к его груди, в том, как его руки обвивались вокруг талии, в том, как его дыхание ровно и мягко касалось плеча, было что-то не так. Он почти физически ощущал, как Даби обнюхивает изгиб его шеи.       Может быть, было что-то, что Даби хотел сказать. Ворочась, Чисаки обернулся назад в ожидании, практически жаждущий услышать скрежет ленивого сопения Даби. Но позади были лишь взъерошенные черные волосы и тяжелая тишина.       Осознание болезненной жажды прикосновения к рукам Даби настигло Чисаки слишком поздно. Он двинул локтем, ощутил покалывание в призрачных костяшках, трепет, боль.       Чисаки спал.

***

      На семьдесят второе утро Чисаки будит аромат чайной заварки и утренней сигареты Даби. Омерзительное сочетание, но даже мысль о том, чтобы пожаловаться, не приходит ему в голову.       Он перестал жаловаться о столь многих вещах. — Утречка, звездный свет, — приветствует Даби, оборачиваясь на скрип переминающегося под весом Чисаки дерьмового матраса. — Седьмой час утра, — декларирует Чисаки, бросив взгляд на часы, которые Даби хватило щедрости повесить на стену напротив кровати. — Так точно. — Как ты можешь курить в седьмом часу утра?       Даби пыхтит. — Тебя удивляет курево, а не то, что я оделся и вымылся раньше тебя в этот безбожный час? Ты словно меня не знаешь, — ухмылка растягивает его губы; словно в подтверждение своих слов, он делает долгую затяжку от сигареты.       Чисаки закатывает глаза. Облокачивается на локоть, чтобы толкнуть себя в сидячее положение, тянет к лицу противоположную культю с намерением потереть глаза ото сна — старые привычки умирают с трудом. То же самое, пожалуй, и с сигаретами Даби. — Давайте, босс. Нам кое-куда нужно, — настаивает Даби.       Мысль о необходимости покидать апартаменты проносит сквозь тело Чисаки искру паники. Она прокалывает его, словно игла, приковывает к постели из которой он только хотел подняться. — Не думаю, что это хорошая идея, — отвечает он, его голос едва не дрожит. Напуганный. Крошечный. Словно вовсе не принадлежит тому, кем когда-то был Чисаки. — Надо идти, — Даби тушит сигарету в пепельнице и нависает сверху. — Давай, спящая красавица. Нет времени на душ. Я помогу переодеться. — Даби, — заикается Чисаки. Он мечтает о возможности оттолкнуть его, когда чужие ладони касаются бедер, а пальцы зарываются в ткань футболки. — Ты- Я- По-твоему, сколько людей будут искать меня? Об этом ты подумал?       Даби фырчит. Он не убирает руки, нетерпеливый. — Никому теперь нет дела до тебя. Без обид.       Невозможно не закатить глаза. Он с неохотой кивает, разрешая помочь с футболкой. — Вокруг летают все эти гребаные стремные монстры, — Даби звучит непринужденно, словно читает детскую книжку, пока стягивает футболку со своего- кем бы Чисаки ни был. Своего вынужденного соседа по комнате.       Даби не целовал его два месяца. Не прикасался к нему. Даже не пытался. — Знаешь, одна из этих штуковин чуть не убила нашего героя номер один, — продолжает Даби с насмешливой обидой в каждом осторожно подобранном слоге. Он тянет очередную свою рубашку через голову Чисаки, вниз по его груди, помогая ему просунуть культи в рукава. Ничего сложного. Рутина. — Никого больше не волнует маленький Якудза, унесший ноги. Есть шанс поймать рыбку пожирнее, — поясняет он, помогая снять старые штаны, которые одолжил Чисаки для сна пару дней назад. Даби подтягивает одну из пар своих чересчур больших джинс вверх по его бедрам. — К тому же, с вашим миленьким личиком никто не знаком, не так ли, босс?       Чисаки гудит, хмурясь. Прежде чем он все потерял, то, как Даби растягивал слово “босс”, казалось насмешкой. С тех пор, как началось все это, он чаще произносил это с терпкостью, вызывающей щемящее чувство в груди. Страсть и жажду, и затем нечто более мягкое, более теплое. Но тон, которым Даби произносит это сейчас, тон, с которым он продолжал произносить это все последнее время, чувствовался способом держаться на расстоянии вытянутой руки. Каждый раз он словно закладывает очередной кирпич в основании стены.       Сон в одной постели, должно быть, ничего ни значит.

***

      Чисаки неделями не выходил дальше универмага на углу жилого квартала, да и то соглашался лишь тогда, когда Даби был рядом, чтобы скрыть его от любопытных зевак. Чисаки все стоял за его спиной, лицом почти вжимаясь в ключицы..       Сквозь облака сияет серостью солнце. Настала осень, и воздух в легких холоден. Город выглядит иначе. Бетон и стекла каждого здания, асфальт, люди. Чисаки словно турист в своей собственной стране, затолканный в эти зябкие улицы против своей воли. Без карты, не имеющий направления. Лишенный подлинного севера.       Даби ведет в тишине, куря очередную гадость. Он пристрастился к гвоздичным сигаретам. В апартаментах с окнами нараспашку аромат приторно сладкий, но в замкнутом пространстве этой дерьмовой машины он практически тошнотворен. И все же, Чисаки не жалуется. Он позволяет тошноте пройти. Он погружается в потертую искусственную кожу сиденья и позволяет ей миновать, расслабляет голову на подголовнике и наблюдает за миром из окна, за движением на дороге, за огнями светофоров, за электропроводкой, тянущейся от одного квартала к другому. Он позволяет тошноте пройти. Он игнорирует ее. Как и свою жизнь.       “Приехали, босс”, — сообщает Даби, паркуясь за огромным разрушенным блоком здания. Оно напоминает Чисаки о лабораториях, поджог которых он заказал Даби во время их первой встречи.       Воспоминание не должно бы быть нежным. И все же, и все же… — Что это за место? — спрашивает Чисаки.       Даби глубоко вдыхает, выключая радио и вынимая ключ зажигания. По ощущениям, он не отвечает несколько минут, но Чисаки решает, что, пожалуй, дело в его собственной внезапной паранойе, вызванной пребыванием снаружи. На секунду — всего на секунду — сердце Чисаки пропускает удар от мысли о том, что Даби привез его сюда кому-нибудь выдать. Каким-нибудь героям, полиции, Лиге Злодеев, чтобы дать им закончить начатое, каким-нибудь конкурентным якудза. Сделай он это, думает Чисаки, награда наверняка была бы довольно сочной. Прежде чем Чисаки успевает подумать об этом снова, слова срываются с языка, дрожащие и неуверенные. — Ты меня сдашь?       Даби хмурится, фырчит, таращится на него в полном недоумении прежде чем нежно толкнуть голову в сторону. — Гребаный идиот.       Он выбирается из машины, не говоря больше ни слова, обходит вокруг нее и открывает дверь, чтобы помочь Чисаки выбраться наружу. Стоит его ногам опуститься на землю, он чувствует очередной толчок, на этот раз в плечо. — Не думаешь, что если бы я хотел выдать твою тупую задницу копам, я сделал бы это кучу времени назад? — отсекает фразу Даби, проходя к единственной двери, тяжелой и серой, с железной ручкой на всю ее ширину.       Это звучит логично, поэтому Чисаки решает не отвечать. Что-то внутри него ноет, впрочем: не считая цепкого состояния во сне, эти легкие тычки — весь физический контакт, который Даби давал ему.       То, что находится внутри склада, оказывается кабинетом врача. Странная нелегальная клиника скромных размеров или нечто в этом духе. В воздухе дрожит запах алкоголя и антисептика, ощущается что-то похожее на латекс; Чисаки видит белые шторы, ограничивающие подобия комнаток, играющих, по его собственному предположению, роль палат. Металлические столы, шкафчики, скамьи — все что можно найти в рядовой больнице, только в темных, изъеденных влажностью стенах и второй парой тяжелых дверей на фоне. Чисаки следует по стопам Даби в тишине, потому что, похоже, Даби ориентируется в этой дерьмовой недо-клинике довольно неплохо.       Выходит, скелеты в его шкафу не так далеки, как могло показаться.       Пока доктор — “доктор” — что-то чиркает в блокноте и просит Даби помочь с курткой, Чисаки не сводит взгляда с Даби. Легкомысленно, его очаровательные бирюзовые глаза сужены, в раздумьях о всех тех вопросах, которые, должно быть, возникают сейчас в голове Чисаки.       “Профессиональные герои прячут много дерьма. Особенно те, что наверху”, — все, что он озвучивает, позволяя Чисаки сложить остальной паззл самому.       Чисаки не задает вопросов. Он продолжает следить за Даби, за тем, как он выглядит едва ли не смущенным после своих слов; лучше разглядывать его долговязую фигуру, неловко подгибающую ноги на слишком коротком для него табурете, чем смотреть на руки Доктора, касающиеся кожи, ощупывающие культи. Одной необходимости терпеть грубые, покрытые латексом мужские руки на себе достаточно.       Доктор сообщает, что не может вернуть ему причуду, но у него могут быть функциональные протезы для рук. Сердце Чисаки тонет в словах — он подозревал это, знал, но есть некоторая тяжесть в том, чтобы слышать это от доктора, чье удостоверение не найти нигде в комнате, сыплющая соль на рану. Доктор говорит и о том, что за ранами и культями хорошо ухаживали, и лицо Даби, крохотные заплатки здоровой кожи вдоль его скул, становятся бледно-красными в ответ. Сердце Чисаки переворачивается.       Протезы будут готовы в течение недели, информирует доктор. “Приятно иметь с тобой дело, юный Тойя”, — говорит он Даби вслед, сжимая его плечо и игнорируя заметное напряжение во всем его теле.       Даби помогает Чисаки надеть куртку обратно и выводит со склада, не говоря ни слова. Он мрачен, полностью потерянный в мыслях, болезненных воспоминаниях; каких — можно только предположить. Сердце Чисаки болит.       Боль, боль повсюду, все время, она так утомляет. — Не хочешь перекусить? — с легкостью спрашивает Даби, стоит им выбраться из машины, как будто в его голове щелкнул переключатель; глаза, однако, по-прежнему укрыты тенью.       Чисаки качает головой. Он не в настроении для того, чтобы его прилюдно кормили. — Давай возьмем что-нибудь до- к тебе в апартаменты. — Вас понял, босс.       Так они и поступают. Сидят в гостиной после, Даби переключается между запихиванием в свой рот собы и осторожным кормлением Чисаки жареным рисом с креветками. По телевизору крутится сопливая мелодрама. — Сколько ты заплатил? — интересуется Чисаки. Даби сюрпает лапшу и оборачивается, глядя на него огромными, будто его застали за воровством целой банки печенья, глазами. — Эм… Полторы тысячи йен или вроде того? Не знаю, Кай, это то самое местечко вниз по улице, ну, ты понял. — Не за еду.       Даби снова втягивает лапшу, но его взгляд немедленно падает. Щеки снова краснеют, но Чисаки не меняет тему, не перестает в ожидании сверлить его взглядом. — В смысле, — Даби подрывается и пытается накормить Чисаки рисом, но тот отклоняет голову в сторону, словно отвечая “так просто ты не отделаешься”. Даби вздыхает. — У меня оставалось немного. Чуток. Из тех, эм- из денег, которые ты мне платил. Пара мелочей здесь и там. Пустяки.       Чисаки кивает. Пустяки. — Спасибо.       Даби принимает слова с бестолковой улыбкой. Как будто не понимает масштабов того, что сделал, что совершил. Как будто не понимает, что Чисаки буквально обязан ему своей жизнью и свободой, и, потом, чем-то еще. Это в равной степени обворожительно и раздражающе, и каждое слово, которое Чисаки хочет высказать, застревает в горле, вплетаясь в болезненный узел. Ему хочется сказать, что Даби был не обязан делать это. Хочется сказать, что ему жаль. Хочется сказать, что он устал от этой стеклянной стены между ними, что хочет разнести ее вдребезги и вернуть его, и снова ощущать его глупые шутки и пьяное бормотание и полные похоти жадные прикосновения, его влажные поцелуи и абсолютно возмутительную привычку тянуть за рукав или тыкать руку или касаться волос до тех пор, пока Кай не обратит на него внимание. Чисаки хочется сказать, что он любит его.       Они досматривают фильм в тишине.

***

      Чисаки обзаводится парой рук, которые могут брать вещи, ощущать давление и делать еще немногое. Он не обращает внимания на стоящие за их конструкцией научные достижения, соединяющие сияющие черные металлические пальцы с импульсами головного мозга, ему нет дела. Требуется несколько дней, чтобы привыкнуть держать стакан воды, подносить его к губам, не разбивая и не разливая все на себя; неделя — чтобы научиться щипать пальцами протеза и поднимать с пола салфетку; больше недели, чтобы набраться смелости и коснуться Даби своими новыми конечностями.       Он делает это снаружи, в кафе ниже по улице, где Чисаки как-то раз подумывал взорвать всех и каждого за то, что они с отвращением наблюдали за пьющим свой чрезмерно сладкий кофе Даби. На утро после этого Даби расцарапал его плечи и простонал “Я люблю тебя”, а затем снова, пока Чисаки нависал над ним, мечтая закрыть уши, также как закрыл глаза. Тогда он не хотел этого слышать. Даби был глупцом.       Как обычно, Даби сербает омерзительный кофе и хмурится своему телефону, совершенно потерянный в сияющем экране, потому что, разумеется, не может справиться с чем-то настолько элементарным, как подключение к вай-фай сети. Чисаки проглатывает кусочек яичницы болтуньи и кладет руку на бедро Даби, поражая его. Когда Даби поднимает на него изумленный взгляд, все еще в смятении, Чисаки сжимает его бедро, словно стакан воды, с которым практиковался. Синева в глазах Даби смягчается. Он дарит Чисаки тоненькую кривовобокую улыбку прежде чем положить свою руку на поверхность протеза и продолжить войну с телефоном. — Не могу найти на этой штуковине свою историю, — бормочет Даби, и Чисаки замечает, как большим пальцем он поглаживает костяшки металлической руки, неспособной чувствовать прикосновения. — Пытался найти ту порнушку, которую смотрел на днях. Кончил так быстро, что не смог насладиться ей до конца.       Чисаки закатывает глаза и делает глубокий вдох. Что-то в груди порхает, нечто за гранью раздражения, каким бы равнодушным ни был тон его ответа. — Ты пытаешься найти порно, пока мы завтракаем. — Хочу узнать, чем кончилось!! — Это порно. Оно кончается камшотом. — Оно хорошее было! — Дай сюда, — пыхтит Чисаки, кладет телефон на стол и неуклюже тыкает по экрану, пока ему не удается найти эту весьма своеобразную историю поиска.       На удивление, Даби тянется, чтобы оставить на шее Чисаки крохотный махонький поцелуй. — Брюзга.       Лицо Чисаки горит, когда он сует телефон обратно. — Не отказывайтесь, прежде чем попробуете, босс, — подстегивает Даби. Чисаки хочется верить, что в его словах есть намек на привязанность. — Клянусь, оно было чудесным. Посмотрим вместе, как будем дома, увидишь.       Краска на его лице углубляется, он уверен — среди всех грязных вещей, которыми они занимались в прошлом, вещей, совершение которых Чисаки не стал бы даже обдумывать с другим человеком, просмотр жесткого порно даже не проскальзывал у него в голове. Он не может решить, хочется ли ему развивать мысль.       Даби сказал дома.

***

      В апартаменты возвращаются в полдень. Возвращаются домой. Даби, втыкая в телефон, заходит первым, и Чисаки хватает ворот его футболки так крепко, как позволяют его неуклюжие новые руки. Даби визжит, роняет телефон и распахивает глаза с одной из с одной из этих бесячих, заносчивых ухмылок на лице, по которым Чисаки неосознанно скучал. — Эй, босс-       Чисаки целует с жадностью и омерзительным голодом, позволяет себе растаять в высокой, располагающей фигуре Даби. Дрожащий, крошечный жалкий звук выдает его страх быть отвергнутым, страх того, что все закончится здесь и сейчас. Что бы ни связывало их кончится навсегда.       Следующий разоблачающий звук — стон, срывающийся, когда Даби целует в ответ, когда скользит языком в рот, сминая охапку волос, и улыбается в губы. Виновато ли время или растянувшаяся между ними дистанция, но язык Даби ощущается горячее, тяжелее, его губы кажутся полнее, а верхняя — мягче, и они обе настолько приятнее, и Чисаки кусает их, и стонет в поцелуй, ведомый чем-то большим, чем он сам. Он содрогается в руках Даби, с такой нежностью вьющихся вокруг его шеи, что он ощущает себя хрупким стеклянным фужером. Чисаки мечтает почувствовать тепло в прикосновениях к талии Даби, но старается на этом не зацикливаться, когда руки призрачно касаются его груди, его бедер, неуверенно дотрагиваются до ягодиц. — Прекрати, — выдыхает Чисаки судорожно, впиваясь пальцами в футболку Даби; голос на грани рыка. — Я не разобьюсь. Прекрати трогать меня так, словно я могу.       Огонь в глазах Даби зажигает кровь, наполняет жаждой, страстью, которую он уже не надеялся испытать снова. Чисаки уверен: если бы не Даби, никто не потянул бы за эти нити внутри него; догадка только подтверждается, когда Даби с усмешкой ощупывает бедра и сталкивает их губы практически болезненно. Именно так, как нуждается Чисаки       Даби продолжает его целовать, перемещая вслед за собой. Неловкие шаги, нервные руки. Он небрежно стягивает футболку Чисаки на полпути в гостиную и швыряют свою собственную куда-то за кофейный столик; он расстегивает джинсы Чисаки и тянет их вниз, на бедра, прежде чем толчком усадить его в кресло. Чисаки едва успевает отдышаться, как Даби, уже обнаженный, седлает его бедро и тянет за волосы, чтобы поцеловать снова. Он тяжело дышит и перекатывает бедра вперед; огорчает, что не удалось взглянуть на его тело, прежде чем он влез сверху, но едва ли Чисаки способен жаловаться. Его металлические руки сжимают ягодицы Даби, и тот рвано выдыхает от их холодного прикосновения. Чисаки не останавливается спросить, все ли в порядке, и совсем не похоже, чтобы Даби тоже хотелось прерываться. Он моментально оборачивается руками вокруг шеи Чисаки и кусает его губы.       В прикосновениях Даби словно теплится ярость, ему будто хочется заживо снять с него кожу. Даби рычит, смотрит Чисаки в глаза, прежде чем укусить его за мочку уха. Он стонет гортанно, вжимает большой палец в пульс Чисаки с такой силой, что, судя по боли, оставит синяк. Даби голоден, разъярен подавляемой жаждой. Успевать за его требовательными прикосновениями сложно, но у Чисаки столько же упрямства, сколько у Даби — агрессии. Он возвращает его грубость, погружаясь металлическими пальцами в ягодицы, смыкая их вокруг шеи, пока Даби не содрогается и не стонет, а его член не стоит крепко, протекая на Чисаки. — Трахни меня, — голос Даби сдавлен, ладонь оборачивается вокруг металлического запястья. — Трахни меня, Кай.       На сомнения остается лишь мгновение, прежде чем Даби плюет себе на руку и тянется обратно, чтобы огладить его член. Бусинки смазки с головки он размазывает по всей длине, втирает ее, возвращает руку ко рту, чтобы плюнуть на нее снова и грубо надавливает ей на вход. Бедра Чисаки инстинктивно толкаются вверх, ведомые мышечной памятью о тепле крепко сжимающегося вокруг него Даби, жаждой ощутить это снова, жаждой почувствовать его вновь.       Грубо, и, если на чистоту, Чисаки готов признать, что сперва это едва ли приятно. И все же он тяжело дышит и впивается в бедра Даби металлом, когда тот устраивается на нем, морщась, кряхтя, пока не опускается до конца, а Чисаки не низведен до тугого ощущения вокруг себя. Руки Даби на груди горячие, внутри он еще горячее; Чисаки погружается лицом в изгиб длинной шеи и втягивает носом воздух. Даби пахнет своим лавандовым мылом, тем самым, которое покупает, считая маленькой роскошью; пахнет потом и кофе, и сигаретным дымом, и это дурманит. Чисаки вплетает ладонь в его волосы и тянет, целует напряженную кожу на его шее и челюсти, теряется в необходимости укусить ее, хоть Даби этого и не почувствует. Ему кажется, словно от судорожного дыхания легкие вот-вот коллапсируют, словно сердце лопнет внутри грудной клетки неконтролируемым потоком мыслей и чувств и крутящихся внутри эмоций. — Я по тебе скучал, — бормочет Чисаки в острую челюсть Даби, держась за его талию, словно за саму жизнь, но Даби начинает двигаться на бедре короткими маленькими покачиваниями, он начинает стонать, начинает царапать плечи Чисаки и дышать на боковую сторону его лица. — Блять, я по тебе скучал, как же скучал-       Рывком за волосы и поцелуем, который оставит синяк, Даби его прерывает. Зубы и язык и ногти впиваются в череп. Чисаки тянется, чтобы обвиться руками вокруг плеч Даби, чтобы притянуть его ближе, невозможно близко, постанывая в губы и толкаясь внутри него вверх. Не в погоне за оргазмом, не совсем. Он гонится за ощущением, преследует близость, преследует комфорт, которым стало само присутствие Даби. Он сжимает руки вокруг его тощей фигуры и целует его в ответ, кусает в ответ. Даби вертит бедрами и ускоряет темп, неуклюжий в своей необходимости коснуться каждого возможного дюйма Чисаки.       Чисаки утопает в диване и позволяет ладоням расслабиться на бедрах Даби, поднимает на него взгляд. На это странное хаотичное создание, сотканное из рубцов, шрамов и скоб, секретов и ленивых улыбок, и самых прекрасных голубых глаз, которые Чисаки когда-либо видел — на то, как потемнели они сейчас, полузажженные и окруженные мутным лиловым, все еще красивые. Такие же дикие и завораживающие, как синева его пламени.       Пока Даби трется о его бедро так приятно, что Чисаки едва не дрожит, Чисаки касается его лица так, как мечтал порой, когда все еще мог ощутить тепло и каждый рубец его шрамов. Он закрывает глаза и прижимается лбом ко лбу Даби. Они оба задыхаются. Руки Даби касаются его груди, а не этих ничего не чувствующих запястий. Голос Даби сдержан, почти задушен, когда он почти лихорадочно начинает ускорять темп; Даби оборачивает руки вокруг головы Чисаки и трахает себя на его члене жестче, рыча, с каждым толчком издавая стон. Губы Чисаки прижаты к изгибу его шеи, рядом с ключицами, когда он кончает внутрь. Чисаки вскрикивает, изливаясь, и пальцы Даби впиваются в его волосы. Все тело искрит внезапным облегчением. В груди поднимается тепло, разливается в каждую клеточку конечностей подобно лесному пожару. Чисаки тяжело вздыхает и тащит Даби за волосы, утягивая его вниз за еще одним поцелуем. Глубже, жестче, слова бессвязной дрожью встречают распахнутые губы. — Я люблю тебя. Даби, я люблю тебя.       Скула Даби трется о него, и, кажется, он чувствует смазанную слезу, но Даби делает все, чтобы она не была замечена. Что Чисаки ощущает, так это его сердцебиение о свою грудную клетку, когда прижимается настолько близко, насколько возможно физически; ощущает, как он стонет, задыхаясь, проталкивается ниже, напрягается вокруг него. Даби покрывает его ухо крохотными поцелуями, голодными и маленькими, тянущимися вдоль щеки, вниз по шее, и, когда он тянется обратно, его глаза, так долго не показывавшие мягкости, что она почти стерлась из памяти, теплеют. В те редкие мгновения, когда Чисаки ее перехватывал, мягкость делала глаза Даби похожими скорее на спокойный океан, чем на яростные языки его пламени. Она захватывает дух. Уголок губ Даби на мгновение подворачивается, прежде чем он обессиленно заваливается на Чисаки, бурча, сдержанно, ему в шею.       Даби плавится на нем. Его пальцы больше не тянут за волосы, но путаются в них почти нежно. Его зубы не впиваются в губы, но улыбаются вплотную к коже. Чисаки все еще внутри, остается внутри до тех пор, пока продолжать так больше невозможно; тогда Даби только и делает, что приподнимается на коленях ровно настолько, чтобы снять себя, а затем возвращается на место. — Даби- — Я услышал тебя, — тянет он полусонно, хотя сейчас середина дня. Чисаки моментально закатывает глаза. — Ты собираешься на мне уснуть сейчас? Серьезно?       Смешок Даби дрожит в груди, достигая кожи Чисаки. Ленивые, пальцы касаются обратной стороны его шеи, и он оставляет очередной поцелуй на его ухе, сметающий вниз всю защиту, которую Чисаки пытался воздвигнуть. — Я устал, — хнычет Даби, хрипя, прижимаясь к боковой стороне шеи. — Я- я только что сказал- — Заткнись, сказал же, что услышал, — перебивает Даби, но голос его теплый, и Чисаки не нужно видеть его лицо, чтобы понять, что он улыбается. — Я тоже люблю тебя. Дай уже поспать, блять.       Чисаки пыхтит и обвивает руками талию Даби. Позже, шея будет болеть, бедра тоже, и, более чем вероятно, ягодицы. Побежденный, он тяжело вздыхает и утыкается лицом в изгиб теплой шеи Даби. Если не можешь пойти против своего врага, присоединись к нему. По крайней мере, так говорят.       Дыхание Даби замедляется, пока не становится успокаивающим, мягким весом над кожей, и Чисаки не может не притянуть его чуть ближе, сжать чуть крепче, целовать участки кожи, не покрытые шрамами, чуть мягче. Он знает: стеклянная стена разбита вдребезги. Несмотря на все, чего он лишился, ему кажется, что таким счастливым, как в это мгновение, он не чувствовал себя уже очень давно.       Чисаки решает перестать считать дни, как делал это на протяжение месяцев. Решает, что начать заново можно с царапин- начать считать ленивые поцелуи и раздражающие ухмылки вместо чашек кофе и серых рассветов.       День первый.