my sugar and gold

You wake up, watch the world go around. You shiver feeling upside down, your heart is beating fast, pumping blood to your head, another day to fight [1].

Гаара проснулся от удушливой полуденной жары. Удивившись самому себе — дневная дрёма никогда не была его привычкой, даже в редкие заслуженные выходные, — он поднялся с кровати, чтобы задвинуть тончайшие фиолетово-серые занавески, которые ему с довольным лицом презентовала Темари несколько недель назад. Сестра светилась от радости, довольная тем, что смогла достать на дипломатической миссии редкую ткань, так что Гаара не посмел отнекиваться и говорить, что обойдётся. Вместо этого он вежливо её поблагодарил и попросил помочь повесить. Мог бы и сам встать на что-нибудь, дотянуться до карниза (в их доме были высокие потолки, статус главы деревни позволял) или призвать песок, но они и так мало времени проводили вместе, работая на благо людей. Занавески легко колыхались от ветра, спальня была не с солнечной стороны, но дополнительный полумрак помогал засыпать быстрее. И при этом какое-то время назад Гаара наоборот не мог отдыхать в темноте. Она напоминала о его смерти — совсем не метафорической. Он ведь и вправду умер, когда Акатсуки выкачали из него Однохвостого. Ощущения обжигающего жара, плавящего кости, непрерывно вытекающего через глазницы и рот большими потоками, то, как сходили с ума чакроканалы от объёма и скорости выхода энергии, рвались и перестраивались по живому мясу, оставляя после себя лишь пустоту и леденящий могильный холод, преследовали пятого казекагэ в кошмарах долгие месяцы. Гаара знал, как справляться с дурными снами, полными кровожадной жажды убийства, знал, как держать под контролем порывы Шукаку, неизменно давившие на его подсознание, но с воспоминаниями о собственной смерти справляться оказалось не так просто. Время заживляло старые раны, но порой фантомное чувство потери и переступания очень опасной грани возвращалось, накатывало и не давало дышать. К влажной от пота спине неприятно липла ткань домашней одежды (песчаную броню он неосознанно снял и приказал ей спрятаться в тыкву), в доме было тихо как в гробу — и впервые в жизни Гааре захотелось услышать хотя бы немного бытового шума на фоне, чтобы знать, что с его родными всё хорошо и что он сам жив. Тревожное чувство заставило его резко встать, отчего мгновенно закружилась голова. Пришлось сесть обратно, приложив дрожащую руку ко лбу, и подождать, пока зрение проясниться. Перед глазами на фоне темноты плясали разноцветные точки, расплывающееся в круги и сужающиеся обратно. Гаара отлично понимал, что в этой ситуации было бы глупо думать о чём-либо другом, кроме себя и своего не самого лучшего состояния, но мысли самовольно скользнули в сторону продолжения тех неприятных воспоминаний — в сторону его чудесного возвращения в мир живых. Он смутно помнил, что ему привиделось на грани бреда, пока старейшина Чиё выполняла свою бесспорно гениальную технику воскрешения. Но его первыми ощущениями были мягкое восстановление повреждённой чакросистемы, движение одновременно знакомой и незнакомой ветряной чакры, щедро приправленной стремлением помочь и вернуть, осторожные, но уверенные полуобъятия, переплетённые пальцы и негромкий дрожащий голос. Если бы вокруг не столпилась куча ниндзя как из его деревни, так и из соседней, если бы не безжизненное тело старейшины Чиё неподалёку, он бы уткнулся Наруто в грудь лбом и расплакался от благодарности. Разумеется, его снова спас именно Наруто. Гаара улыбнулся: мысль о том, что он знал и знает Наруто сразу в двух своих жизнях, согревала сердце. Мысль о том, то в теле отныне и навсегда будет оставаться частичка его чакры, заставляла уголки губ глупо подёргиваться. Как и короткий рассказ Копирующего ниндзя о том, насколько озверел Узумаки, узнав, что Гааре грозила серьёзная опасность. Песок по мановению пальцев скользнул по коже, пряча лёгкий румянец, но не скрывая счастливо блестящие глаза.