Письма в красивых конвертах

День первый.

      Долговязый, тощий и неловкий. Помнишь, ты назвал меня так в день нашей первой встречи? И вот я пишу тебе. Привет, Эдс! Думаю, ты уже знаешь, что я сейчас нахожусь в больнице. Ничего страшного, ты не подумай. Так, плановый осмотр по осени, какой бывает у всех. Единственное, нам тут не разрешают пользоваться телефонами, типа, они плохо влияют на здоровье, излучение и все такое. И нет, у меня нет рака, все нормально. Да ты и так это знаешь, чего ты. Я правда чувствовал себя не очень хорошо какое-то время, поэтому мне пришлось обратиться в больницу, но правда, не переживай, сейчас мне намного лучше. Я много ем и сплю, а еще иногда читаю книжки. Именно это и подтолкнуло меня на идею написать тебе бумажное письмо. Помнишь, как мы познакомились в книжном магазине? Это произошло как во всех тех тупых мелодрамах, которые мы оба всегда ненавидели, но почему-то смотрели. Может быть, потому что в обществе любимого человека можно делать все, что угодно, и это уже не будет казаться таким мерзким? Не знаю. Я помню, что мы оба потянулись одновременно к одной и той же книжке, правда, сейчас, убей не вспомню, ее название. Мы ведь ее оба не купили. Она оставалась в одном экземпляре, и никто не хотел брать ее, желая уступить друг другу. Так мы и познакомились, помнишь?       Ты пока ко мне не приходи. Ко мне не пускают, да и я не в лучшем своем виде. Хотя ты сейчас фыркнешь и скажешь, что я никогда не выглядел слишком хорошо. Потому что подшучивать друг над другом у нас было в крови. Именно поэтому, я думаю, мы и начали наши отношения. Я помню, что мы потом еще часто пересекались в книжных, и ты постоянно шутил по поводу моих огромных очков и думал, что я много читаю художественной литературы, а когда я сказал, что испортил себе зрением компьютерными играми, только вскинул широкие брови и что-то пробормотал про то, что я выгляжу и веду себя как настоящий задрот. Вот только вечером мы уже шли пить кофе в кофейню на побережье. Ты знаешь, я раньше никогда не жил на морском побережье, и мне так нравилось по утрам говорить матери, что иду на пробежку, а на самом деле брать наушники и просто идти на пляж. Снимать там кроссовки, чувствовать, как колючий песок приятно щиплет ноги, пробирается между пальцами, а в наушниках всегда должны были звучать пинк флойд. Я помню, ты говорил, что тогда не слушал ни разу ту группу, а потом втихаря от меня заказал себе футболку с их логотипом. Надеюсь, ты носишь ее до сих пор, она тебе очень идет.       Знаешь, сейчас так забавно писать тебе все это. Я про то, что, хотя мы и оба знаем историю нашего знакомства и наших отношений, все мелочи и памятные даты, все равно ведь у каждого свой взгляд на это, верно? Ну, к примеру, как прошел день до этого, с утра, до нашей встречи, или что мы чувствовали, когда вернулись домой. Или что оба думали, что из этих отношений ничего не выйдет, а вот оказалось, что мы уже почти год вместе, и я пишу тебе это письмо. В идеале было бы отдать его тебе на нашу годовщину, но дело в том, что я не знаю, выпишут ли меня к этому дню. Моя мать очень критически относится к моему здоровью и считает, что я сумасшедший, ха-ха. Ну ты ее знаешь — ей только дай повод что-нибудь преувеличить, как она тут же раздует из этого скандал. Но я ее не виню — на ней сказалась ее бывшая работа, когда она была журналистом в одном известном издании. Но единственное, что я не могу ей простить — так это то, что она плохо относится к тебе и никак не хочет принять тот факт, что мы вместе. Наверное, если бы у меня был взрослый сын, я бы тоже не сразу принял его выбор, но давайте будем честными: мне двадцать один и я уж в праве решать, с кем мне связывать свою жизнь, и я решил связать ее с тобой. На месте моей матери я был бы счастлив, а ты как думаешь? Хотя я знаю, что ты ее любишь. Она на самом деле правда очень хорошая.       Мне, в принципе, здесь нравится. Конечно, изначально моя мать подумала, будто бы я уже готов отправиться на тот свет, когда увидела мои анализы, но я клянусь тебе — ничего страшного со мной нет. Я же тебе рассказывал, как моя мать всем говорила однажды, что я чуть было не умер, и только чудом выжил, спасая кота с дерева? На самом деле я залез-то совсем немного, буквально на метр от земли, и лишь немного ободрал руку об дерево. Не помню, сколько мне тогда было лет — не больше десяти, наверное, но все соседи думали, что я минимум сражался с Годзиллой. Такая она у меня, моя мать. Но ты ее любишь и это здорово. Со временем и она тебя полюбит, точно тебе говорю.       Так вот, на чем я остановился? Меня позвали врачи делать процедуры, пришлось отвлечься, а потом я заснул, и сейчас перечитываю то, что написал ранее. Ах да, Эдс, у нас ведь скоро годовщина. Это так странно — ты мои первые серьезные отношения. Знаешь, сейчас в больнице у меня было много времени думать обо всем этом, и я решил, что когда выйду отсюда, засяду за книгу о наших отношениях. Начну ее так: мне было 20, а ему 16, когда мы встретились и полюбили друг друга, и пронесли это чувство через всю жизнь. Знаю, ты сейчас закатишь глаза и решишь, что я написал какую-то смазливую херню, ну, да и бог с ним. Я действительно так думаю и мне плевать, что тебе может это не понравиться.       Шучу. На самом деле, мне нравится, как ты морщишь нос, когда я делаю какую-то дичь. Помнишь, как я случайно в ванной перепутал банки и налил на голову себе вместо шампуня кокосовое масло твоей сестры? Волосы блестели так, будто я вымазал их жиром со сковороды, а ты мужественно помогал мне все это промыть целый час. Я часто делаю странные вещи, ты знаешь, но я такой, и ты меня любишь за это.       Сейчас посмотрел на эти цифры. Наши возраста. Меня могли бы обвинить, что я тебя совратил, но давай будем честными, Эдс: кто еще кого совратил — неизвестно. Ты первый взял меня за руку на нашем первом свидании. И ты положил на стол визитку, и я сначала спросил, что то, потому что не понял, что это за штука такая, а это оказалась скидочная карта в тот книжный магазин, где мы познакомились. Черт, подумать только: мы оба потянулись к одной и той же книжке, а сейчас даже название ее не могу вспомнить. Может быть, что-то из Тэккерея? Поправь меня, если ты помнишь. Просто даже сам этот факт постоянно заставляет меня содрогаться и считать, что наша встреча и правда была неслучайной.       За все то время, что мы провели вместе, ты стал мне самым родным и близким человеком. Не представляю сейчас жизни без тебя. Помнишь все наши встречи на берегу моря, когда мы просто сидели на песке, который потом забивался через все поры одежды, попадал даже в задницу, прости господи, и слушали музыку, или кидали камни в воду? Я помню. Сейчас я часто об этом думаю, потому что в больнице нечем больше заняться, и каждый раз, когда я думаю о тебе, мне кажется, что ты правда где-то рядом.       Эдс, я люблю тебя. Я так редко на самом деле говорил тебе об этом, но надеюсь, ты меня за это простишь. Зато могу написать это сейчас. Много-много раз, огромными буквами, прямо на целый лист. Вот, смотри. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. Здорово ведь, да? Жду, когда мы увидимся. Только не приноси мне в больницу апельсины, ты знаешь, что у меня на них аллергия, я чешусь и покрываюсь пухом (шучу). Ну ладно. Мне пора. Медсестра принесла мне конверт и красивую марку с Наполеоном. Отправлю тебе сегодня, завтра уже получишь.

Всего доброго, Ричи.

День второй.

      Мне сегодня делали всякие процедуры, и не нашли никаких серьезных болезней, ура, меня скоро отпустят, Эдс! Может быть, мы даже успеем на сезонную вечеринку на пляже. Вообще, если бы меня попросили назвать одно слово, которое у меня ассоциируется с тобой, это несомненно было бы слово пляж. Наши посиделки там. Коктейль «Секс на пляже», которым ты меня угостил впервые, потому что я впервые с тобой попробовал алкоголь. Ты хоть и младше, но всегда толкал меня на такие дикие и безумные поступки, а ты мне так нравился, что я не мог ударить в грязь лицом и соглашался со всем. Хотя к вечеру после того раза меня тошнило, и всю ночь болел желудок. Я тогда впервые отравился алкоголем, ну, ты помнишь, я звонил тебе и долго жаловался, что не могу дойти до ванны и боюсь, что меня сейчас вывернет наизнанку прямо в кровати. Вот сейчас я бы точно не отказался от секса на пляже. Или еще где-нибудь. Ну, ты понимаешь (смайлик).       Блин, Эдс, вот вообще не понимаю, как мне тут проторчать в больнице еще пару дней без тебя. Мне снова принесли конверт и бумагу, но это же все не то. Я не очень люблю писать письма, потому что моя рука работает медленнее мозга (но быстрее языка, Ричи), и я не успеваю написать все, что думаю. Мне бы голосовое сообщение тебе лучше отправить, но я не жалуюсь. Персонал здесь очень добрый. Сказали, что отправили мое письмо тут же, как только я его написал. Тебе понравилась марка? Я хочу писать тебе письма только в самых красивых конвертах.       Врачи тут часто спрашивают меня о тебе. Они слышали, как я говорил с мамой о тебе. И я им рассказал. Рассказал, как ты выглядишь. Мне сказали, что по описанию ты очень красивый и это правда. Я помню, как впервые увидел тебя без одежды. Мы тогда пьяные полезли купаться в море, было темно, на часах — уже начало второго ночи, а на тебе — только россыпь веснушек и родинок. У меня в руках была бутылка джек дэниэлс. И я тогда понял, что влюбился в тебя. Ты любишь говорить, что тоже тогда влюбился в меня, но мне кажется, что ты врешь, хотя, это был самый удачный момент, чтобы влюбиться.       В общем, я часто рассказываю о тебе. И всякий раз, когда думаю о тебе, кажется, что ты правда сошел ко мне со страницы книги. Эдвард Каспбрак. Возраст — шестнадцать лет. Рост — 5 и 3 фута, огромные карие глаза, каштановые волосы. Невинный взгляд, но винное — нутро. Ты был пьян в ту ночь в море, и мы лишь чудом не утонули, а потом впервые поцеловались. Пьяные, мокрые и с песком в заднице, когда вылезли насушу. Было здорово.

День третий.

      Новый день и новое письмо для тебя. Мне начинает нравиться в больнице. Меня хорошо кормят, и я даже немного набрал вес. Теперь вешу 158 фунтов, хотя для моего роста это все равно очень мало. Очень по тебе скучаю и хочу скорее увидеться.       Мама приходила вчера, забрала конверт и письмо, сказала передаст тебе. Как бы она к тебе ни относилась, и к моим чувствам тоже, я знаю, что она передаст его тебе. На новом конверте — марка со статуей свободы, это моя любимая. Врачи меня здесь очень балуют, единственное, что мне приходится принимать таблетки, от которых часто хочется спать, но зато я высплюсь теперь на всю жизнь вперед, это ли не круто?       Мне кстати ты сегодня приснился. Что-то очень стыдное, о таком даже написать не могу. Помнишь нашу первую близость? Мне было так неловко, что я в свои года был еще девственником, когда встретился с тобой, но ты сказал, что это ничего, это нормально.       Вообще, думая о тебе, представляю тебя как ту девочку из книги Набокова — короткие красные шорты, белые гольфы с желтой и синей полоской по кромке. Мне нравились эти гольфы. Ты был Лолитой среди юношей; маленьким мальчиком, который меня совращал, ха-ха, каждый раз, когда залезал ко мне на коленки.       Мне нравилось, что ты такой — снаружи милый и хороший мальчик, а внутри — настоящая смесь порочности и страсти. Ты был моим первым, а я даже не знаю, был ли у тебя кто-то до меня, и как бы ни старался, все равно ревную. Но это нормально, я на тебя не злюсь, Эдс.       На самом деле, в последние несколько недель мои проблемы с самооценкой улучшились. Я уже не так критически к себе отношусь, а за время пребывания в больнице волосы у меня еще больше отросли, теперь достают до самых плеч, и я стал похож на рок звезду.       Мама сказала, что пострижет меня, а я сказал, чтобы она не смела, иначе ты меня не узнаешь. Она лишь заплакала, потому что, видимо, тоже ревнует меня к тебе, но что поделать, материнское сердце оно такое. Я кстати рассказал ей, что мы с тобой переспали. Она лишь кивнула, и сказала, что я уже взрослый и могу сам решать такие дела, она лишь надеется, что мне понравилось, и мы предохранялись, прикинь? На самом деле, моя мама мировая женщина. Я ее очень люблю. Жду, когда вы придете ко мне вместе. Думаю, вас сблизит эта ситуация с моей болезнью.       Вообще, конечно зря я подумал о нашей близости. Ну, типа, я же принимаю некоторые лекарства, они как-то странно на меня влияют, и желания я не испытываю. Но это, думаю, только потому что тебя нет рядом. Так бы, конечно, захотел. Я тебя вообще всегда хотел. Помнишь, как мы впервые занялись этим? Столько неловкости и стыда я никогда не испытывал. Сколько времени, кстати, прошло с начала наших отношений? Месяца два, не помню точно. У меня сейчас плохо с памятью, но это из-за таблеток. Так вот, я тогда весь вечер читал про все это в интернете, а тебя увидел — и забыл обо всем. Мне всегда нравилось, как ты смотришь на меня в этот момент — огромные карие глаза, и как ты притягиваешь меня к себе за шею. И как шепчешь в ухо, чтобы я еще сильнее разводил твои ноги, обнимая меня ими за талию. Податливый, тесный, горячий — таким бы я описал тебя в тот момент. И мне нравилось, что ты никогда не раздевался полностью — так приятно было пальцами скользить по шероховатой ткани твоих гольф, будто действительно маленький мальчик, нимфет, помнишь, мы вместе смотрели это фильм? Ты еще и книжку читал. Мне на самом деле было жалко Гумберта — больной взрослый мужик, которым воспользовалась наглая маленькая девочка. Но ты не такой, да и я не сумасшедший взрослый мужик. И я бы никогда не сделал тебе больно.       У нас тут нечего читать, книги дают редко, и в основном всякую нудную классику. Но в кабинете у врачей я увидел словарь и спросил, можно ли взять его. Хотел кое-что проверить. Я решил выписать слова, которые относятся к занятиям любовью, и заметил, что у них у всех есть некоторая градация. Ну, типа заниматься любовью — заниматься сексом — трахаться — ебаться. Не знаю, почему думаю об этом, но мне кажется, в наших отношениях мы прошли все эти ступени и степени, познавая друг друга.       Мне тебя очень не хватает. Эдс. Пришли мне открытку. Я вообще хочу, вернувшись домой, сделать плакат из всех открыток, которые мне когда-либо дарили. Я люблю открытки.       Это как короткие письма, но только о самом важном. Когда ты не ограничен в словах — вот дали тебе альбом, пиши не хочу — можно написать многое, и самое главное потеряется. Но когда у тебя есть открытка, маленькая, хочешь не хочешь, а придется выбрать самое главное и написать только это, выжимая из слов самое важное и ценное.       Вот была бы у меня только открытка, а не бумага для писем — я бы написал только, что люблю тебя.

День пятый.

      Мне снова принесли конверты, ура, Эдс! И я снова пишу. Был у врача — состояние стабильное, скоро выпишут. Жду не дождусь нашей встречи! На самом деле не хочу, чтобы ты приходил в больницу — хотя и очень хочу тебя увидеть. Сегодня ты мне снова приснился. Проснулся со стояком, офигеть, врачи тоже были в шоке, и сказали, что больше не будут давать мне те таблетки, которые давали до этого, слово выпало из башки, ищу по всей кровати, а не нахожу. Так вот, я скоро буду полностью здоровым, никаких проблем, и буду только любить, любить, любить тебя.       Мне пора на обед. Напишу тебе еще завтра. Целую во все твои веснушки и ямочки внизу спины.

День шестой.

      Мама принесла мне карандаши и фломастеры, и я могу рисовать. По идее меня должны выписать послезавтра, но оказалось, мне надо пройти еще пару обследований, но это так, на всякий случай, поэтому снова придется подождать. Но я не жалуюсь. Мама так решила, а когда дело доходит до моего здоровья, ее сложно в чем-то переубедить. Я чувствую себя прекрасно — здоровый, как никогда, но мама переживает. Она теперь часто плачет, но не говорит мне об этом. Переживает за меня, поэтому мне приходится ей подыгрывать и делать вид, что я тоже заинтересован в этом лечении, хотя я чувствую себя прекрасно.       Соседи по палате вполне себе ничего, только один парень странный — какой-то ненормальный, постоянно поет и читает стихи, забравшись на табуретку, а когда я спросил его, зачем он это делает, сказал, что ему так кто-то посоветовал. Не знаю, врач, наверное?       Он странный, но мы редко с ним пересекаемся, только по ночам.       Я вообще подумал о том, что хочу пересекаться только с тобой. Мне очень, очень тебя не хватает. Напиши мне что-нибудь. Или позвони. Тут, оказывается, можно звонить на стационарный телефон, как раньше прямо. Кидаешь монетку и звонишь. Но у меня монеток нет, поэтому позвони ты. Я даже узнал номер клиники — 546-763. И позови к трубке меня.       Буду очень рад услышать твой голос.

День седьмой.

      Так вот, я же писал тебе про стояк. Помнишь, как мы стали обмениваться всякими эротическими фотографиями и сообщениям? Я сгорал со стыда всякий раз, когда ты предлагал делать такое. Но мне всегда так нравилась эта составляющая наших отношений — нечто запретное, но такое прекрасное. Я скринил все эти сообщения, и перечитывая их, всегда возбуждался. Ну, ты знаешь. Когда читаешь подобное, мозг просто зашкаливает от обилия образов. Да ты сам весь ходячий образ, Эдс. Ты ведь всегда этим пользовался. Как ты облизывал ложку от мороженого, как снимал футболку на пляже, потому что тебе казалось, что за воротник попадал пресловутый песок, как откидывал челку со лба и облизывал губы, старательно вылизывая. Пишу и безумно скучаю по твоему телу, Эдс. Лежу сейчас в своей кровати, один в палате, и так грустно. Хочется трогать тебя. Твое мягкое податливое тело, проводить руками вдоль спины, мять кожу, спускаться пальцами к бокам, и чтобы ты смеялся и слегка шлепал меня по рукам, потому что считал, что у тебя есть лишний жирок на этих боках. А мне нравилось целовать эти места, спускаться языком, как исследователь, проводить им вдоль и поперек, спускаться к резинке шорт. Помнишь, как тем летом? Стояла такая жара, что мы даже целоваться не могли. Лежали на моей кровати и просто лениво трогали друг друга, скинув всю одежду. Мне хотелось даже снять кожу, так жарко было. А с тобой — еще жарче. Стоило только увидеть тебя без одежды и тут же бросало в жар. Хотелось обладать тобой, трогать тебя, вылизывать все места, каждый сантиметр кожи, цепляться зубам и трогать волосы, пальцы, брать их в рот, и не только на руках, и задыхаться, потому что вот так совпало, что мы вместе.       Черт, я смущаюсь, когда пишу это. Вообще не понимаю, как ты обратил на меня внимание, но рядом с тобой я забывал обо всех своих недостатках, и просто наслаждался близостью с тобой. И неважно, что мы делали — занимались любовью или трахались, мне все это нравилось.       Потому что я же влюбился в тебя. Все эти наши моменты так и проносятся у меня сейчас в голове — я беру книгу с полки, а ты встаешь на носочки рядом со мной, чтобы тоже дотянуться до верхней полки, которая мне прямо как раз. Как потом пили кофе, я — какой-то горький и с привкусом можжевельника. А ты — что-то очень сладкое, с огромной пенкой и вафлями, воткнутыми прямо в кружку. Как потом пошли на пляж, целовались там впервые, выливая джек дэниэлс прямо на песок, а потом валялись на нем, друг у друга вытряхивали песок из волос. Как потом шли домой, молча, нога в ногу, неся кроссовки в руках. Как смотрели десятки тупых фильмов в кино, а я сохранял эти билетики и вклеивал себе в дневник, а ты смеялся, и говорил, что я коллекционирую мусор. Но я коллекционирую не вещи — они лишь проводники в мои воспоминания. И для меня это так важно, поэтому я очень хочу, чтобы ты сохранил эти письма.       Мне нравится открывать окно в палате на полную, и представлять, что я слышу шум волн, хотя море далеко. В этом звуке я слышу твой голос, и мне становится сразу так тепло.       В общем, я передумал, приходи ко мне, все равно, как я выгляжу — ты ведь любишь меня и таким? Ты говорил, что да, когда помнишь, я заболел простудой? Из носа текло, горло болело, а ты все равно приходил ко мне и приносил конфеты, поэтому ладно, че уж там, ты видел меня и не в таком виде.       А я очень, очень по тебе скучаю.

День восьмой или девятый.

      Эдс, когда ты придешь? Сегодня звонил стационарный телефон в холле, но это был не ты. Вообще, не понимаю, зачем тогда нужен телефон, если по нему звонят всякие разные люди, но среди них нет тебя. Я очень скучаю. Скоро наши воспоминания закончатся, мне не о чем будет думать. Приходи делать новые воспоминания. Врач сказал, что я почти здоров.

День десятый.

      Сегодня думал о том, какое у тебя красивое имя. Эдвард. Придумал на каждую букву хорошее слово, характеризующее тебя. Э — значит элегантный. Особенно, когда ты надевал официальный костюм, как в тот раз, когда мы ходили на день рождения к твоей маме. Коричневый костюм в клетку, жилетка на пяти пуговицах и платок в кармане. Д — значит, добрый. Ты всегда добрый ко мне, хотя когда ты злишься, я предпочитаю прятаться под кроватью, потому что однажды ты даже разбил тарелку. В — значит, верный. Ты ни разу за все это время не дал мне повода для ревности. У тебя вообще будто бы нет каких-то близких друзей или подруг, к которым я мог бы приревновать. Знаю, это, наверное, не очень правильно, но я рад этому. А — значит, артистичный. Помнишь, как на пляже ты читал мне свои любимые стихи, а я даже расплакался? Тебе бы поступить в театральное. Я был бы самым преданным зрителем; сидел бы в первом ряду, с цветами, кричал браво, и хлопал так, что уши бы закладывало. Помнишь, ты как-то сказал, что я даже шлепаю тебя по заднице так, будто отвешиваю аплодисменты? Ну вот, значит, не зря. Р — значит, радостный. Твоя улыбка лучшее, что со мной случалось. Вот сейчас пишу это и вижу ее, будто бы ты мне улыбаешься. Ты всегда мне и другим людям улыбался по-разному, и я ценил это больше всего на свете. И вообще, несмотря на то, что ты часто бывал саркастичным и едким, ты всегда радовался жизни. Твоего хорошего настроения хватало всегда на нас двоих. Д — и снова д. Добрый уже было, но напишу тогда — дорогой. Для меня ты самый дорогой человек. Не знаю, конечно, как человек может быть дешевым, но ты — то, на что я копил бы всю жизнь свои сбережения, если бы тебя у меня не было. Вот так.

День одиннадцатый.

      Сегодня снился ты. Как мы трахались. Мне вчера дали новые таблетки. Врач сказал, что это их побочный эффект. Я трахал тебя всю ночь, так сильно разводил твои ноги, что ты почти на шпагат садился точнее, ложился на кровати. Ты мяукал как кот, и просил меня остановиться, но я только сильнее тебя имел, чтобы ты заткнулся, потому что мне нравилось тебя подавлять.       Прости. Это все таблетки. Я зачеркну все это, но у меня больше нет другой бумаги для письма, поэтому прости еще раз. Сегодня даже без открытки — просто люблю тебя. Когда ты уже придешь?

День двенадцатый.

      Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди. Эдди.       Я написал твое имя столько же раз, сколько раз мы занимались любовью. Можешь пересчитать и проверить. Самое красивое имя и самый красивый мальчик. Я очень по тебе скучаю. Жду тебя.       Мама сегодня впервые не пришла.

День тринадцатый.

      Не понимаю, почему ты не звонишь мне. В больнице не так уж много развлечений, и мне плохо без тебя. Неужели ты полюбил кого-то другого? Если это так, то я убью тебя, Эдди, я не шучу. Только попробуй.       Прости меня еще раз, я снова нервный. Врач сказал, что, кажется, мои анализы не в порядке, и мне снова придется провести здесь еще пару дней. Я так скучаю по тебе. Мне даже не дают книги, а бумагу для писем приходится выпрашивать. Я бы хотел быть сейчас с тобой. Даже не трахаться, ладно уж, на это у меня сейчас из-за лекарств нет сил, мне просто хочется лежать с тобой на горячем песке, пить колу из одной бутылки, слизывая с горлышка поцелуи друг друга и держать тебя за руку.       Но я в больнице.       Мама опять не приходит. Врач сказал, что у нее дела.

День четырнадцатый.

      Эдди, почему ты не отвечаешь мне? Медсестра каждый раз отправляет тебе письма, они должны были до тебя дойти. Хотя бы некоторые из них! И даже если я бы не писал, почему не пишешь ты?       Ты придурок. Я больше тебя не люблю. Выйду из больницы, и мы расстанемся.       Прости, конечно, это не так, я написал это на эмоциях. Я без тебя не могу. Ты мне снова снился, разговаривал со мной во сне, а потом я проснулся, и оказалось, что это был сон. Я расплакался. Мне тебя не хватает, Эдди. Напиши мне хоть слово.

День пятнадцатый.

      Бумагу для писем приходится выпрашивать. Сегодня писать почти не о чем — у нас траур. Тот мой сосед по палате, который читал стихи, повесился. Он оставил томик стихов Элизабет Баррет. Я стащил его под шумок, пока врачи были все на ногах и бегали по коридорам. Мне не разрешили посмотреть на его тело. Но мне понравился стих, на котором он оставил закладку. Я вырвал страницу и отправляю тебе.       Эдди, если ты мне не ответишь, я тоже покончу с собой.       Вот тебе стих.

Как я тебя люблю? Люблю без меры. До глубины души, до всех ее высот, До запредельных чувственных красот, До недр бытия, до идеальной сферы. До нужд обыденных, до самых первых, Как солнце и свеча, простых забот, Люблю, как правду, — корень всех свобод, И, как молитву, — сердце чистой веры. Люблю всей страстью терпкою моих Надежд несбывшихся, всей детской жаждой; Люблю любовью всех моих святых, Меня покинувших, и вздохом каждым. А смерть придет, я верю, и оттуда Тебя любить еще сильнее буду.

День шестнадцатый.

      Я тут уже больше двух недель. Счастливых воспоминаний не осталось, я прокрутил их в памяти все от и до. Эдди, нет смысла в отношениях, когда нет новых воспоминаний, а старыми жить уже не получатся. Мое состояние стабильное — так говорит врач. Он, кстати, ни разу не брился с того времени, что я здесь. И у него отросли смешные усы. Приходи, пожалуйста. Я вас познакомлю. Я не заразный, если ты боишься. Со мной все хорошо — были проблемы с желудком, но это же не смертельно. Мне дают всего семь таблеток в день — это мало по сравнению с другими. Мне нравятся красные — они такого же цвета как твои шорты, которые были на тебе в нашу первую ночь.

День семнадцатый.

      Я скучаю.

День восемнадцатый.

      Это листок из блокнота, больше ничего не дают. Говорят, я и так слишком много трачу бумаги. Когда мне отказывают, я злюсь. Мне тебя не хватает. Почему ты больше не приходишь ко мне и не звонишь мне? Это все из-за больницы, да? До этого мы ведь виделись каждый день. Неужели ты по мне даже не скучаешь? Эдди, Эдди, за что ты так со мной? Умоляю, приди ко мне.

День девятнадцатый.

      Я ненавижу тебя и люблю. Эдди, что я, блять, тебе сделал?! Я чем-то тебя обидел? Я плачу целый день. Мне снова дали таблетки, я заснул на десять часов, но ты даже не снился.

День двадцатый.

      Сегодня у меня спросили, как ты выглядишь, а я даже не смог ответить. Я так давно не видел тебя, что скоро забуду, как ты выглядишь. Я постоянно прошу врачей разрешить мне тебе позвонить, но они говорят, что еще не время, что мне надо полностью выздороветь. НО Я ЗДОРОВ. И где мама?

День двадцать первый.

      Сегодня мне намного лучше. Мне разрешили погулять, и я много поел за обедом. Меня потом стошнило, но это ерунда. Руки еще немного трясутся, но врачи говорят, что это нормально, так и должно быть. Выгляжу неплохо. Волосы лезут в лицо, и, в принципе, я уже не против, чтобы мама меня постригла. Или ты, Эдди. Я бы тебе доверил такое сложное дело, как постричь меня. Помнишь, как мы брили друг другу лица, просто потому что сами оба ненавидели это делать самим себе? Мне нравилось, что мы так близки с тобой и можем доверить друг другу такие интимные вещи. Мне нравилось делать с тобой все. Нравилось спать с тобой. Есть с одной ложки. Пить из одного стакана, разговаривать с тобой обо всем на свете, как с самим собой. Я тебя первого познакомил с мамой, и она расплакалась, потому что не ожидала, что ее странноватый сын мог так быстро вырасти.       Эдди, прости за весь тот бред, что написал до этого. За все те дурные шутки и прочее. Я очень по тебе скучаю.

День двадцать второй.

      Я сегодня не принимал таблетки. Стало хорошо. Очень сильно жду тебя.

День 23, 24, 25, 26.

      Меня избили и заставили жрать таблетки. Бумагу больше не дают, вырываю страницы из книги со стихами, пишу на них, очень по тебе скучаю.

День двадцать седьмой.

      Сегодня ты снова снился. Мы были вместе, на пляже, на нашем месте. Целовались так, что языки немели. Я помню каждый наш поцелуй — как кончиком языка слизывал соленые капли с губ, целовал, слегка проталкивая язык тебе в рот, изучая его изнутри, стараясь будто бы прочистить твой рот и вызвать на себя еще большую волну поцелуев. Чтобы ты обнимал меня руками за шею, привстав на цыпочки, кусал за подбородок, потом тянул на себя, падая на песок. Я скучаю по нашим поцелуям. Когда придешь — зацелую тебя до смерти, хотя сейчас не могу даже перевернуться набок — болит все тело после ударов.

День двадцать восьмой.

      Ты больше не снишься. Я скучаю. Приходи.

День двадцать девятый.

      Слишком много таблеток, боли и воспоминаний. Тебя — все меньше и меньше, я теряюсь в своих снах, которые схожи с реальностью, просыпаюсь, желая держать тебя за руку, но между пальцами — только смятый комок простыни и нервов. Эдди, я умру тут без тебя. Почему ты ко мне не приходишь???? Что я сделал не так?! Если я правда болен, хотя не знаю чем, только ты можешь меня спасти.

День тридцатый.

      Долговязый, тощий и неловкий. Помнишь, ты назвал меня так в день нашей первой встречи? И вот я пишу тебе. Привет, Эдс! Думаю, ты уже знаешь, что я сейчас нахожусь в больнице. Я так по тебе скучаю.       Это обрывки из писем Ричарда Тозиера, молодого человека двадцати одного года. Поступил в клинику этим летом, в августе, с диагнозом гебефреническая шизофрения. По показаниям матери — никакого Эдварда Каспбрака, к которому обращены все эти письма, не существует. Все записки и письма приобщены к делу и хранятся с личной медицинской карточкой. Пациент находится под наблюдением и на медикаментах. Мать написала отказ. Ждем, когда подействуют лекарства и письма прекратятся. Возможно, будет применяться гипноз для лечения галлюцинаций и разговоров с несуществующим человеком.