Руку!

Щелк.

Синяки ноют, когда на них давишь. Маленькие Небулы меняют цвет прямо на его запястьях, звездами блестят пищевые блестки — Чес купил их по акции, потому что напомнили глаза Глэма, по его словам. Только глаза Глэма не блестели. В них не было жизни, а каждый раз, когда он чистил зубы и невольно смотрел в зеркало, то ему хотелось разбить, растоптать в мелкую стеклянную крошку, пока все солнечные зайчики не закричат в агонии на холодных стенах ванной. Пока Глэм сам не захлебнется в рыданиях и не размажет кровь порезанных ладоней по лицу. А потом его обнимут, прижмут к себе, уткнутся носом куда-то в бледную шею и что-то невнятно но горячо — так живо — вздохнут.

Щелк.

И Себастьян очнется в постели, вечером, с осознанием того, что он снова совершил ошибку. И лучше бы его забили линейкой. Жилистые руки свистяще били до такой степени, что у него откроется кровотечение. Вспухнут вены, лопнут от очередного удара, зальют его Небулы кровью. Он только улыбнется. А потом зарыдает, схватится руками за волосы, измажет лицо кровью и посмотрит на отца — безжизненно, сумасшедше.

Щелк.

Притянет к себе Чеса, взмолится, чтобы тот ударил его — он, кажется, начал забывать, как держать смычок. Может, это было не так. Но за это его бы просто прикончили. Каждое касание струны на грифе вызывает глухую боль, не в пальцах — где-то там, в прошлом доме. Болит в Лидии, в комнате, в Коробке Номер 37. Болит в запястье, в Небуле, в руке. — Руку, — щелк. Пальцами сдавливает щеки, смотрит как во сне — безжизненно, сумасшедше. Чес берет его руки и тянет на себя — прижимает, дает ощущение безопасности. Глэм не заслужил. Не дергается, принимает дерущую вину внутри себя, но все еще обсессивно молит о том, чтобы ему сделали больно. — Рука, — улыбка его такая же безжиненная, как и он сам. Протягивает запястье, на котором виднеются следы — гематомы, ссадины. Где-то — меньше недели. Чес сердится; не потому что винит, но волнуется. Наверное, также задыхается в беспомощности. — Глэм, успокойся, — его голос не сломан, жив. Теплый, мягкий — зарыться носом и никогда не выходить из комнаты, беспомощно прижимая ближе, как маленький ребенок жмется к матери. Глэм обвивает спину, чувствует трение на ссадинах, давление на Небулах — зарывается в воротник, смуглую кожу. Шепчет что-то в шею, но сам себя не слышит, всхлипывает от чувства вины за комфорт, которого он не заслужил. — Я рядом, тебе больше никто не навредит. — Руку.

Щелк.