Замыкание на п-по…

      Бокуто жалуется:       — Акааши-сан, я не понимаю. Помогите!       Акааши вздыхает и подходит сзади. Гипнотизирует холст, потом невозмутимо берёт руку Бокуто в свою и обхватывает кисть их (их!) пальцами.       Бокуто забывает вдохнуть. И выдохнуть. И так ещё пару раз.       Акааши делает уверенное движение, и на полотно ложится мазок.       Кирпично-красный, охра, золотой… странной радуги не выходит: нет фиолетового. Да и на золотом всё обрывается неожиданным васильковым, после которого рядом внезапно мажет нежно-розовый. Обрамляют этот взрыв цвета, неожиданно красиво сочетающийся сам с собой, насыщенно-зелёные листья.       Бокуто с искренним удивлением рассматривает причудливый букет, рождённый вроде-как-его рукой.       Акааши отстраняется и идёт к другому ученику.       Нет, всё же не его.       Бокуто на том холсте больше не рисовал, причудливые волны краски высохли в прекрасное.

***

      На следующем занятии он засматривается на Акааши-сана. Почему нет? Просто у него слишком идеальная осанка и изгиб шеи, и руки у него необычайны — немного в краске на занятиях, но будто сами собой становящиеся чистыми после. И голос, и движения, и… ох. Чёрт.       Бокуто с кропотливой осторожностью, украдкой, собирает воспоминания: Акааши в рубашке, Акааши в простой футболке, Акааши улыбается уголками глаз, Акааши сосредоточенно покусывает губу, Акааши что-то пишет, Акааши отвечает на звонок, Акааши накидывает пальто, Акааши мельтешит в черепной коробке, которая отвергает всё остальное.       — Нет! Ты не понимаешь! Это ужасно! Бро, мироздание надо мной, наверное, издевается. — Бокуто страдальчески обхватывает голову руками и что-то глухо оплакивает. Кажется, свою гетеросексуальность.       — Бо, только не говори, что втрескался в своего учителя по рисованию из-за того, что он делал свою работу и помог тебе, — по-хулигански нагло ухмыляется Куроо. Потом хлопает его по спине. — Поздравляю, кстати!       — С чем? — Котаро немного отнимает руки от головы в надежде услышать что-то радостное.       Ухмылка Куроо становится шире:       — Ох, только не говори мне, что я обознался и сейчас не наблюдаю буйные ростки гейства? С днём рождения, конечно! — обречённый стон Бокуто ложится бальзамом на душу, но вот Бокуто, кажется, самому тоже нужен бальзам.       И поэтому Куроо притворно-скрытно открывает холодильник, демонстрируя полку с банками пива.

***

      Они теперь рисуют. Да, они. Вдвоём, в одну руку.       Ощущение ладони Акааши и их переплетённых пальцев дарит Бокуто привычный покой. Дома — лихорадка и перебор воспоминаниями с запахом масла по рёбрам. Он записался на остальные занятия, которые вёл Кейджи и, теперь, все четыре дня в неделю посвящены искристому счастью, сквозящему в венах.       Вообще-то, все картины Акааши отдают счастьем. В мазках — нереальность, щемящая нотка восхитительного чего-то. У Бокуто не хватает слов. И вдохов.       Мало кислорода, мало касаний, и четырёх дней в неделю тоже мало, потому что хочется двадцать пять на восемь. Хочется не воровать его время после занятий просьбами порисовать вместе, а по-свойски обнимать, и касаться без причины, и видеть улыбку, и очерчивать линию скул, не стесняясь стен, и, возможно, п-по…       — Потрясающе! Ошеломительно! Ты по уши, чувак! — Куроо хлопает Бокуто по спине, упиваясь чужой влюблённостью.       Бокуто старается не вспоминать об этих моментах на занятии. Бокуто старается вообще не думать о чём-то кроме красок на занятии, потому что все размышления сводят по спирали к п-по…       — Попробуй сам. Наклони инструмент, повернись, прищурься. Ты чувствуешь картину?       Бокуто кивает, пробует вести. Рука дрогнула, но Акааши выправляет мазок едва заметным движением, не отдаляясь и не выпуская из своей руки его.

***

      Они рисуют в унисон. Это уже не картины Акааши, это своеобразный коллаб, симбиоз, растворённый в бочке дёгтя мёд и смешанная гуашь. Они наперегонки очерчивают узоры, выводят завитки и неизменно, в самом конце, мажут в левом нижнем углу. «Случайно». Случайность становится своеобразной росписью. Их росписью. А Бокуто… случайно по уши.       Акааши подходит к нему после занятия сам, из-за чего в животе уже рефлекторно вихрем бабочек. Щекочет.       Бокуто позволяет себе нервный смешок и:       — Акааши-сан?       — Если хочешь, можем сегодня попробовать пейзаж. — И, боже, Бокуто как будто сделали предложение. В смысле… Сделали!       Акааши никогда не подходил к нему сам, и сейчас Котаро выдавливает только:       — Конечно хочу, Акааши-сан! — И губы сами собой растягиваются в ярчайшей улыбке.       После крохотной неловкости всё сглаживает привычное рисование в две руки. Пейзаж получается мягким: трава идёт волнами из-за ветра, льнёт к земле, а за ней — небо. Тучи. Выведенные стеком молнии. Рваный дождь.       Это, наверное, самая эмоциональная их картина. В этом преддверии бури прощупывается звенящая тревога. Ожидание. И почему-то мягко.

***

      Бокуто не слушаются руки. Бокуто не слушается сердце. Бокуто сам себя не слушается, поэтому признается:       — Акааши-сан, я вас люблю.       Кейджи молчит за спиной, они продолжают накладывать светло-зелёные блики на водную гладь.       Картина в этот раз просто чудо.       Пруд. Прозрачная вода. Карпы где-то вглуби. Водоросли. Покачивающиеся на ряби лепестки сакуры.       Бокуто заканчивает кривым росчерком в левом нижнем и оборачивается, тотчас оказавшись в душном плену. Кажется, взгляд Кейджи никогда не был таким тяжёлым. И почему-то искристым. Кейджи-гроза, Кейджи-бушующее-море. Море волнуется раз, море волнуется два, море мелькает рукой с мозолями, переплетающей их пальцы и оставляет эхо поцелуя на губах.       И он уже у двери, подхватывает пальто:       — До завтра, Бокуто-сан. — Акааши оставляет Бокуто одного в студии, замершего, в страхе оттаять и осознать.

***

      В динамике слышны помехи и потерянный голос:       — Куроо. Ты мне. Сейчас. Не поверишь.

***

      Через два месяца поцелуев и картин, касаний украдкой-и-не-очень, кофе в бумажных стаканчиках и «Проводить вас до дома, Акааши-сан?», Бокуто приглашает его в гости.       Если честно, его искрит от всего этого. Короткое з-з-замыкание. Его замкнуло на запахе краски и невозможно мягких тонких губах. Бокуто не хочет выбираться из этого цикла.       Акааши входит в квартиру, аккуратно снимает обувь и оставляет в прихожей. Сзади слышится смущённое пыхтение и неловкий хлопок двери.       — Руки… Руки можно помыть там. Через зал и налево. Какой вам чай? — Бокуто не может привыкнуть обращаться к нему на «ты». Очаровательно.       В зале взгляд первым делом цепляется за картину: кирпич, охра, золото, васильки и зелёный с нежно-розовым. Чуть дальше видны ещё несколько полотен и все они в дорогих рамах, очевидно, на поиски которых был потрачен не один день. Почему-то Кейджи подозревает, что остальные полотна украшают стены других комнат.       — Может, лучше кофе?       Акааши улыбается и тянет Бокуто в — нежнее розового — поцелуй.       Признание спиралью всё же свело их к п-поцелуям.       Не стесняясь стен.