Поздно

      Сердце в груди билось неровно и гулко, в ушах шумело. Стоя перед запертой дверью в собственной комнате, он крепко сжимал ладонь Деку непослушными пальцами, словно боясь, что тот исчезнет, стоит только расцепить руки. Тьма, лишь слегка разбавленная светом луны из окна, обнимала их, укутывая мягким пледом тишины.       Он не верил в реальность происходящего.       Ему было неловко и страшно, настолько, что он не смел пошевелиться, не смел даже просто стереть капельку пота, медленно стекающую по виску.       Что делать дальше? Сказать что-то? Обнять?       Впервые он был настолько не уверен в себе, в том, что знает и что чувствует, в том, что собирается сделать.       Деку потянул его за руку, заставляя нагнуться, совсем немного, только для того чтобы невесомо коснуться его губ своими. Губы Деку были сухими и едва ощутимо дрожали. Кацки порывисто прижался к ним в ответ, провёл языком и тут же отпрянул словно обжёгшись. Деку опустил голову и прижал к губам свободную руку. Его поникший силуэт был едва различим в темноте.       – Я… я сейчас ночник включу, – пробормотал Кацки, сам удивляясь, каким хриплым и чужим стал его собственный голос. Он прошёл к столу и долго шарил рукой, пытаясь нащупать лампу. Щёлкнув, наконец, выключателем, он услышал, как скрипнула кровать.       Деку успел раздеться и теперь сидел голый на краю кровати опустив голову. Волосы отбрасывали глубокую тень на его лицо, скрыв глаза, скулы заострились, плотно сжатые губы побелели. И пусть Кацки не видел, куда устремлён его взгляд, но ему казалось, что Деку смотрит на свои руки, безвольно лежащие на коленях ладонями вверх.       Он казался таким отчуждённым, что сердце защемило в груди. Кацки замешкался, но всё же стянул футболку, подошёл к неподвижно сидящей на кровати фигуре и встал рядом, глядя сверху вниз на тёмные, отливающие зеленью вихры. Такие мягкие, даже на взгляд.       – Если не хочешь, давай просто полежим вместе… – Слова дались с трудом, противный комок в горле нехотя выпускал их на волю. Противореча сказанному, его потяжелевший, налившийся член выпирал бугром даже через свободные домашние штаны.       Деку поднял голову, и свет лампы отбросил тень с его лица, отбросил отчуждённость, разгладил складки на переносице и в уголках поджатых губ.       Он улыбнулся.       Простой, светлой улыбкой, от которой сжалось сердце, а потом дёрнул завязки на его штанах и провёл руками по бёдрам, спуская их вместе с трусами. Кацки замер, следя за тем, как Деку, подавшись вперёд, проводит губами по его напряжённому члену. Влажное дрожащее дыхание щекотало кожу, глаза Деку блестели под полуопущенными ресницами, щёки потемнели от проступившего румянца. В этот момент он казался настолько возбуждающим, что Кацки отстранился и, в ответ на его удивлённый взгляд, прошептал, облизав пересохшие губы:       – Ложись.       Он чуть не взвыл, от того как послушно Деку лёг и развёл в стороны колени, полностью открываясь перед ним, но смущённо отводя глаза. Его обнажённое тело в мягком свете ночника казалось совершенным, кожа приобрела золотистый оттенок, глубокие тени подчёркивали рельеф мышц.       Кацки сел на кровать рядом с подушкой и, поймав вопросительный взгляд зелёных глаз, произнёс , наклоняясь к лицу Деку, прошептал в его приоткрытые, жадно подавшиеся к нему навстречу губы:       – Давай сделаем это вместе…       Он провёл рукой по груди и животу Деку, словно пробуя на ощупь мягкость его кожи и упругость выступающих под ней мышц, а потом лёг набок вдоль его тела, и вдруг – не сумев сдержать порыв болезненного отчаяния – обхватил его бёдра обеими руками, приникнув щекой к животу. Он замер так, зажмурившись, вдыхая запах его тела, вбирая в себя его тепло, не желая отпускать…       – Каччан…       Он почувствовал, как рука Деку успокаивающе легла на его голову, зарывшись пальцами в волосы.       Почему-то он подумал о тех, кто остался в гостиной. Где-то там, словно за сотни километров от них…       Словно за сотни лет…       За сотни жизней.       Он сидел на диване в общей гостиной, задрав одну ногу на сидение, а второй медленно водя по полу, слегка касаясь пальцами гладкой поверхности. Пол был прохладным, и если закрыть глаза, можно было бы представить, что его босая нога касается воды.       Он не закрывал глаза.       В гостиной было непривычно тихо. Споры, крики и слёзы уже прекратились к вечеру. Они застряли где-то между четвёртой и пятой стадией принятия неизбежного и теперь молчали, погружённые в свои мысли.       Джиро перебирала струны гитары, Каминари сидел на полу рядом с ней, закрыв глаза, прислонившись головой к её коленям. Мелодия была спокойной и щемяще-печальной, она разносилась в тишине, проникая в каждый уголок гостиной, в каждый уголок их отчаявшихся душ. Тодороки отсутствующим взглядом смотрел на телефон в своей руке, иногда экран начинал светиться, но звук был выключен и входящий вызов оставался без ответа. Момо нервно листала страницы энциклопедии – казалось, что она всё ещё не смирилась, но её покрасневшие от слёз глаза смотрели сквозь книгу. Минета спал, свернувшись калачиком на стуле, заботливо укрытый чьим-то школьным пиджаком. Киришима сидел на полу, прислонившись к стене, и слишком крепко сжимал забытую бутылку с пивом – стекло вот-вот треснет. Сегодня никто не осуждал и не следил, как именно они коротают время до рассвета, но не похоже было, чтобы Киришима сделал больше одного глотка из бутылки. Его волосы, не уложенные торчком, как обычно, занавешивали лицо, и он машинально проводил по ним рукой, пытаясь убрать с глаз. Урарака, кажется, дремала, привалившись к плечу Ииды, а тот нервно протирал стёкла очков, то надевая их, то снимая, хмурясь и взволнованно оглядываясь.       Кацки смотрел на одноклассников и чувствовал, как в груди разгорается огонь ярости.       «Ещё ничего не кончено! Прекратите! Не смейте сдаваться так легко! Вы, жалкие! Жалкие…» – Он хотел кричать, трясти их, вынести взрывом окна.       Он молчал, стискивая зубы.       Океан безмолвия поглотил гостиную, толща воды оглушила их всех, раздавила, смяла. Кацки чувствовал каждой клеткой своего тела обречённость, наполняющую комнату и задыхался в ней, словно она заменила воздух.       Из всех находящихся в этой части гостиной, Иида казался самым живым. Все остальные словно застыли в своём молчаливом поражении, и Кацки сам, глядя на них, непроизвольно замер, не пытаясь оглядеться, чтобы узнать, чем заняты другие.       Всё что он знал, это то, что Айзава и Всемогущий тоже были здесь. И тоже молчали. Они все ждали наступления утра как приговорённые, но, конечно, даже несмотря на бессмысленность борьбы, собирались выйти на свой последний бой.       Последний бой…       Кацки с трудом повернул голову, шея, казалось, окаменела, и голова закружилась так, что он покосился на ополовиненную бутылку в своей руке.       Деку стоял у окна, рядом с сидящим в кресле Всемогущим, и, прислонившись лбом к стеклу, вглядывался в ночную темноту. Всемогущий молчал, опустив голову, лишь изредка бросая на него виноватые взгляды. Что он мог сказать сейчас своему ученику и преемнику? Он уже всё сказал накануне.       И сейчас Кацки ненавидел Всемогущего, ненавидел Деку и ненавидел самого себя.       Ненавидел весь этот проклятый мир.       Несколько раз он порывался встать с дивана, но оставался на месте, сверля взглядом взлохмаченный затылок Деку.       Если он сделает шаг с дивана – его подхватит течением, и он не сможет больше остановиться.       Если он скажет хоть слово – он захлебнётся.       Но если не сейчас, то больше уже никогда.       Он сунул недопитую бутылку удивлённо моргнувшему Ииде и встал, с трудом разогнув ноги.       Шаг. Ещё один.       Каждый шаг давался с трудом, но оцепенение нехотя покидало его. Если закрыть глаза, можно было бы представить, что на дно океана падают обломки камней и кораллов, облепивших его тело, мешающих двигаться...       Он не закрывал глаз, не сводя взгляда с Деку. Он не смотрел по сторонам, зная, что все смотрят сейчас на него. Он даже не взглянул на Всемогущего, когда решительно взял Деку за руку. Он знал, что все понимают.       Деку повернул голову. Его брови вопросительно приподнялись, но он, не сопротивляясь и ни о чём не спросив, молча пошёл за ним.       У них ещё было время до рассвета…       Растворяться друг в друге, погружаться друг в друга, быть одним целым…       Они оба ничего не умели, делая так, как им казалось правильно.       Деку часто стонал, его ноги дрожали, и каждый раз проводя губами по его члену Кацки казалось, что он вот-вот кончит.       Рот Деку был горячим и жадным, руки неспокойными и настойчивыми, они скользили по его ногам, сжимали ягодицы, и Кацки не мог сдержаться, чтобы не двигать бёдрами глубже погружаясь в его рот. Последний раз проведя языком по стволу и слегка прикусив головку, он выпустил член Деку изо рта и продолжая вбиваться в его горло, закинул левую ногу Деку себе на плечо. Тот испуганно охнул и отстранился, когда Кацки обхватив его бёдра, раздвинул ягодицы и прошёлся языком между ними.       – Каччан, что ты делаешь, не надо!..       – Делаю, что хочу! – недовольно буркнул он, перекатывая Деку на себя.       Так было удобнее. Деку тяжело дышал, смущённый, кажется, он покраснел весь, во всяком случае его зад, под пальцами Кацки алел. Он не сдержался и укусил Деку за ягодицу, мягкую и упругую, а потом лизнул укус. Деку вздрогнул всем телом, и когда он вновь провёл языком между его напрягшихся ягодиц – попытался расслабиться, судорожно вздохнув, наклоняясь вперёд и снова обхватывая губами его член.       Кацки чувствовал Деку как никогда. Чувствовал, что ему нравится происходящее, нравится, как Кацки лижет и целует его там, как его язык дразнит, надавливает, проникает внутрь. Неглубоко, самым кончиком. Деку теперь стонал на каждом выдохе, вскрикивал с его членом во рту и Кацки понял, что кончает, они замерли вместе. Тёплая сперма потекла по его груди в тот же момент, как он сам излился в рот Деку. Тот выпустил его член изо рта, неловко повернулся, вытирая лицо рукой. Он выглядел растерянным и смущённым, и Кацки в тот же миг, не в силах сдержать порыв нежности повалил его на кровать, целуя эти мокрые, припухшие губы.       Если бы кто-то раньше рассказал Кацки о таком – он бы мысленно проблевался и послал рассказчика куда подальше, но здесь и сейчас всё было настолько просто и чисто, настолько наполнено взаимным доверием, что у него не возникало даже мысли о брезгливости. Всё, чего он хотел – вечно целовать эти губы, касаться своим языком языка Деку, сжимать его в объятиях, чувствуя тепло его тела, вдыхая его запах и зарываясь пальцами в его мягкие волосы.       Деку молчал, но его совсем тёмные в полумраке глаза выжидающе поблёскивали из-под ресниц, и смущённая улыбка пряталась в уголках губ. Возбуждение накатило новой волной, и Кацки, волнуясь смочил пальцы в слюне и пропихнул, сначала один, а затем и второй между ягодиц Деку. Тот поморщился, краснея и отводя взгляд, но расслабился, впуская его пальцы и словно прислушиваясь к новым ощущениям, когда Кацки зашевелил ими внутри, осторожно, но решительно растягивая проход.       – А. Смазка. – Он, спохватившись, потянулся к тумбочке, где лежал одноразовый пакетик, купленный им ещё два месяца назад.       – Каччан… но откуда? – В голосе Деку слышался неподдельный интерес, и Кацки смутился.       – Не твоё дело, какая разница! Она у меня на всякий случай лежала! Я не пользовался!       Он почувствовал, как горят уши, когда Деку тихонько засмеялся, понимая, что смеётся тот над его реакцией, а не над наличием у него в тумбочке смазки.       Он закрыл ему рот поцелуем, наваливаясь всем телом, толкаясь внутрь. Смазанный член всё равно вошел с трудом. Деку расслабился не до конца, и ему пришлось повозиться, чтобы войти полностью.       – Каччан… я люблю тебя.       Он встретился взглядом с Деку. Большие, тёмные глаза смотрели на него со странным выражением боли и нежности. По виску Деку скатилась слеза.       – Тебе больно? – Кацки напряжённо застыл. Горячее тело Деку обволакивало его член и словно сжимало внутри.       – Мне хорошо, – прошептал тот. – Мне никогда ещё не было так хорошо как сейчас, и не будет...       – Чёртов задрот… – прошептал он, чувствуя, как боль рвёт сердце на части, и решительно двинул бёдрами.       Кровать натужно скрипнула, их тени на стене слились в одну. Он целовал его мокрые от слёз глаза, веснушки на щеках, слизывал капельки пота, ловил судорожные вздохи и стоны, слетающие с приоткрытых губ. Волны наслаждения, разливающиеся по его телу, требовали двигаться всё быстрее и резче, но Кацки пытался сдерживаться, двигаясь размеренно и мягко. Руки Деку исследовали его тело, сильные пальцы вцеплялись то в плечи, то в бока, скользили по груди. Деку запрокидывал голову, сдавленно мыча, простынь под их телами скомкалась и стала влажной от пота.       Уже на пределе, за минуту до конца, Деку зажал себе рот обеими руками, давя крики, и тогда Кацки остановился, разжимая его пальцы, переплетая их со своими и придавливая его кисти к кровати.       – Кричи! – хрипло прошептал он. – Если ты хочешь кричать – кричи!       Деку лежал, жадно хватая воздух ртом, пот стекал по его лицу, искусанные и зацелованные губы припухли и покраснели, прикрытые глаза блестели влажно и умоляюще.       – Не останавливайся, Каччан!       Он послушно двинул бёдрами раз, другой, третий, резко и глубоко, сильнее и яростнее чем раньше, словно стремясь выбить из тела Деку все дурные мысли, всё что было, и всё что будет, чтобы осталось только то, что есть сейчас.       И с губ Деку сорвался крик.       Он закричал, задыхаясь и выгибаясь всем телом навстречу его движениям. Он кричал кончая, и уже после, сдавленно, когда Кацки повалился на него, обхватив руками за шею, прижавшись всем телом. Кричал, словно выплёскивая с криком боль и страх, всё напряжение, что сковывало его в последние два дня.       И Кацки тоже хотелось кричать, но он лишь молился, чтобы никто не прибежал на этот крик, не разрушил то, что происходило между ними в этой комнате.       Гостиная была далеко, возможно, поэтому никто не пришёл.       Они долго не могли отдышаться, лёжа рядом на развороченной постели.       – Я чувствую себя невозможно счастливым, – произнёс Деку наконец.       Кацки промолчал, он чувствовал то же самое.       Их руки встретились, ладонь к ладони, палец к пальцу.       – Твоя рука немного больше, – тихо прошептал Деку.       – У меня всё немного больше, – усмехнувшись, ответил он.       Деку засмеялся, смущённо и нервно, но смех перешёл в судорожный вздох, когда Кацки коснулся губами шрама между его большим и указательным пальцами.       – Каччан… – голос Деку был тихим и печальным.       – Молчи, – ответил он, хмурясь, и продолжил исследовать губами шрамы на его кисти и пальцах, на запястье и предплечье. Когда он дошёл до шрама от ожога на его плече, Деку попытался отстраниться, но Кацки прижался губами к неровной коже.       – Мне всегда было больно видеть этот шрам, – прошептал он. – Если бы ты не побежал за мной, его бы не было. Мне страшно представить, что ты мог умереть тогда.       Он сгрёб Деку обеими руками и прижал к себе. Тот замер и молчал. Кацки чувствовал, как ресницы Деку щекочут кожу на его груди.       Деку… нет, Изуку.       – Изуку, – прошептал он и почувствовал, как тот вздрогнул и напрягся, подняв голову, вглядываясь в его лицо в полумраке. Он встретился взглядом с его тёмными словно омуты глазами.       – Каччан?       – Я хотел бы всю жизнь называть тебя по имени, – усмехнувшись, сказал он. – Как же дерьмово, что я просрал столько времени на какую-то хрень, вместо того, чтобы быть с тобой!       Изуку промолчал и снова уткнулся лицом ему в грудь, его обнажённое тело было так близко, их ноги переплелись, запахи смешались.       – Я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась, – прошептал Изуку. – Я хотел бы всю жизнь провести в твоих объятиях.       Кацки сильнее прижал его к себе. Ему казалось, что они остались одни на всём свете, посреди ночного океана, в маленькой лодке.       Он хотел бы, чтобы это было действительно так.       Он снова взглянул в лицо Изуку и, встретив его счастливый взгляд, перекатился на него, накрывая его улыбку поцелуем.       Вчера ещё была надежда. Вчера боевой дух, казалось, мог свернуть горы. Вчера они готовы были вступить в бой с любым врагом.       Вчера Всемогущий позвал Кацки и Деку в свой кабинет и сказал, что надежды нет, одного боевого духа не хватит, а враг таков, что ни у одного героя нет шанса его победить. Сказал что это конец.       Если только этим героем не будет владелец один-за-всех.       Если только таких владельцев не будет двое.       Кацки сразу понял, что выбора у них нет, а если бы и был – Деку всё равно согласился бы, потому что это грёбаный задрот, который никогда не сдаётся, которому наплевать, какие увечья получит он в битве. Который умрёт, но победит. И конечно, сам он пойдёт с ним, чтобы разделить эту последнюю битву, из которой им не выйти живыми.       Об этом никто им не говорил, но они оба прекрасно понимали это.       Кажется, он задремал. Рука Изуку коснулась его лица, и Кацки открыл глаза. Небо за окном уже не было беспросветно чёрным. Они лежали голыми, всё так же обнимая друг друга, запутавшись в скомканной простыни, пропитавшейся их запахами.       – Пора.       Какое простое слово, топором палача обрубившее всё, что могло ещё быть в их жизни. Изуку поднялся с кровати и подбирал свои вещи лежащие на полу.       – Я к себе, приму душ и переоденусь в костюм, Каччан, и ты тоже… Встретимся у меня, думаю, если выберемся через балкон, нас никто не заметит. Будет нехорошо, если ребята увяжутся за нами, они могут погибнуть…       – Ещё рано! – прорычал он перебивая, чувствуя нарастающую ярость и боль.       Изуку покачал головой, не оборачиваясь.       – Уже поздно, Каччан.       Изуку говорил ещё что-то, что-то пустое и неважное, но он не слушал, в его голове засела только одна фраза: «Уже поздно, Каччан».       Уже поздно.       Он повторял это про себя, следя с кровати за его движениями. Запечатлевая в памяти его гибкое тело, сосредоточенный взгляд, когда он искал второй носок, мускулистые бёдра – сколько раз за эту ночь они сливались в одно целое, не в состоянии насытиться этой близостью, словно желая наверстать всё упущенное, и то, чего уже никогда не будет.       – Этот мир недостоин быть спасённым такой ценой, – выдавил он сквозь зубы и отвернулся.       Изуку молчал некоторое время.       – Давай просто выживем, Каччан, – наконец мягко ответил он.       Дверь скрипнула, открываясь, и когда замок щёлкнул, Кацки повернулся.       Он был один в комнате.       Он сдавленно взвыл, скорчившись на кровати и царапая собственную грудь, словно хотел выдрать из неё сердце, чтобы не чувствовать боли, чтобы едкие злые слёзы навсегда перестали течь из его глаз.       Все думали, что конец света начнётся завтра, но для них он наступил вчера, начавшись словами Всемогущего.       Надев свой геройский костюм и спускаясь на второй этаж, берясь за ручку двери в комнату Изуку, Кацки знал – когда этот мир проснётся, всё в нём будет по-старому, кроме одного.       В обновлённом мире, где мало кто будет знать, чего и какой ценой им удалось избежать – их уже больше не будет.