Принцесса неонового города

      Везде был неон. Он, словно река, а возможно, и целый океан, словно огромная вездесущая непоколебимая стихия, затопил все эти узкие лабиринты безразличных гнусных пластиковых домов. Имел ли хоть кто-то здесь представление о том, как ртуть вредит окружающей среде? Как вредит им самим? Да, по правде сказать, они сами всему вредят в гораздо большей степени, чем ртуть, чем пластик, чем углекислый газ. Их грязные прокуренные лёгкие портят и без того затхлый воздух, их грязные рты поглощают синтетические заменители пищи, накапливающиеся в немощной плоти и после их неизбежной смерти наполняющие бренный мир, портящие мутную воду, сухую серую землю и плотный густой воздух. Все здесь будто никогда не знали, что такое экология. Будто, пережив катастрофу на одной планете, они поняли лишь то, что у каждого нового места есть срок годности и если он выйдет, то можно переехать куда-нибудь ещё. Строй, ломай, загрязняй. Ничего не имеет смысла.       Гадкие твари, дети столь же гадкого времени. Крысы на огромной неторопливо бороздящей вселенную помойке. Жалкие торгаши космических фавел. Они могли бы продать и этот серый бетон под ногами, и ту мутную лужу, в которой отражался холодный омерзительный неоновый свет, и литр этого затхлого густого воздуха, и, наверное, даже твою собственную душу, уценив её раза в два. Склизкие, жалкие существа, живущие друг у друга на головах в этих узких душных городах. Всё и вся здесь было Элизе противным. Она ужасно не вписывалась во весь этот антураж, была чем-то чужеродным, словно единственное светлое пятно в этой мутной грязной трясине. Она чувствовала себя здесь не в своей тарелке. И если бы не миссия, пожалуй, её бы здесь не было. Но вот рядом с Элизой непринуждённо шла её спутница, её проводник в этом мерзком мирке.       Если бы это место было человеком, несомненно оно было бы Лайонет Рихтер. Она была одета в свою потёртую короткую, угольно-чёрную кожанку, в выцветшие грязно-синие джинсы, усеянные разного размера дырами. Нет, дыры на джинсах совсем не от того, что кто-то где-то когда-то сказал, что это модно. Сложно было бы представить, чтобы Лайонет сидела у себя в ванной ночью с ножницами и старалась как можно красивее продырявить плотную ткань. На самом деле причина была в том, что вся её жизнь — это бегство.       Она бежала от обязанностей, бежала от нормальной жизни, бежала будто от всего на свете. И, видимо, сбегая от чего-то в очередной раз, она напоролась на нож, или пулю, или, быть может, на чьи-то зубы. Возможно, она подралась в баре, попалась грабителю-неудачнику или получила увечья на какой-то миссии. В любом случае, Элизе порой по-садистски приятно было представлять, как на месте неаккуратных затяжек и дыр до этого были собачьи зубы или оттуда торчал нож, пачкая и без того грязную ткань тёплой бордовой кровью. Лайонет такие вещи безразличны, но она же чувствует боль. Пока жива несомненно чувствует.       Как бы то ни было, здесь она своя. Наверное, каждый дом, каждый камень, каждый тихий прохожий её знал. И она точно знала здесь всех. «Работа у меня такая — всё знать,» — коронная фраза Лайонет. И вот она шла среди всей этой мерзости, всей этой пакости, среди мутных луж, яркого вездесущего неона и тёмных пластиковых стен в своих старых обносках, собрав грязные светлые волосы в совершенно идиотский, неаккуратный пучок и абсолютно не выбивалась из картины. Это место, наверное, было всем тем, что ей нравилось в жизни. Было её маленьким раем. И Элиза, должно быть, мешала ей наслаждаться этой жизнью в той же степени, что и всё это мешало Элизе наслаждаться жизнью в принципе.       Неспешная прогулка по затхлым, но прохладным улицам закончилась, когда они подошли к одному из сотни безликих зданий. На нём, кажется, было ещё больше неона, чем на всех остальных, и форма у него была слегка другая, но Элиза едва ли хотела обращать на всё это внимание. Она хотела поскорее закончить и отправиться в светлую просторную квартиру, в которой всегда чисто и прохладно, пахнет эфирными маслами и нет этого раздражающего неона. Музыка в клубе почти оглушала, была похожа скорее на шум, пахло ещё хуже, чем на улице, и вдобавок было ужасно душно, а свет в первом монструозно-огромном тёмном зале мерцал так часто, что Элизе хотелось поблагодарить всех богов, что она не эпилептик. На танцполе будто в лихорадочном припадке двигались разногабаритные фигуры, возле длинной барной стойки крутилось ещё несколько однотипных представителей разлагающегося заживо сообщества. К счастью, контактировать ни с кем из них не пришлось, и Элиза, бросив последний взгляд, двинулась за Лайонет в следующий зал.       В нём царил приятный бархатный полумрак, лёгкая дымка, ненавязчиво пахло химозной вишней и музыка была гораздо спокойнее и мелодичнее, что-то вроде странной смеси лёгкого блюза и электроники. Стены выкрашены в насыщенный сапфировый цвет, светло-серые перегородки слегка блестели в приятном приглушённом свете. В этом зале в основном стояли столики, вокруг которых столпились мягкие диваны, а на них сидели, судя по виду, всякие очень важные люди. В центре стоял бар. Девушка-бармен слабо отбивалась от тихих неприличных предложений, и при других обстоятельствах, быть может, Элиза бы вмешалась, но сейчас задерживаться в этом месте больше, чем необходимо, было последним, чего она хотела. Так что она отвела взгляд и безразлично пошла дальше за своим проводником. Лайонет остановилась у входа в третий зал.       — Убежище Фантома к вашим услугам.       — Как мне вообще обращаться к Фантому? Он или она? — поинтересовалась Элиза, готовясь войти в дверь.       — Как тебе удобно, ему не принципиально. Обычно все зовут в мужском роде, — быстро ответила спутница.       — Но ты ведь знаешь, какого он пола? — с вызовом спросила она.       — Конечно знаю. — усмехнулась Лайонет. — Всё знать…       — Это твоя работа, да-да, — с раздражением закончила за неё Элиза.       — Ладно, ты большая девочка и сама с ним как-нибудь разберёшься, а мне пора.       — Куда это? — резко бросила она. — Ты опять избегаешь должностных обязанностей?       — Это твои обязанности, дорогуша. Со своими я закончила, — отсалютовав, Лайонет уже собиралась уйти. Но Элиза быстро схватила её за тонкое бледное запястье. Лайонет развернулась и своим вполне обычным безразличным взглядом посмотрела на напарницу. — Тебя прислали сюда разбираться с правительственным конфликтом. Я пришла сюда, чтобы бухать и трахаться. Так что давай займёмся своими делами. Ничего личного, — Лайонет резко и с огромной силой дёрнула руку из хватки Элизы, чем не дала ответить ни слова, а потом со свойственным себе изяществом мгновенно скрылась за одной из перегородок.       Глядя на худощавость и внешнюю хрупкость, всегда легко было забыть, какая она на самом деле резкая и сильная. Сложно представить, но эти тонкие руки могут сломать шею одним движением. Размышляя о возможной драке, Элиза всегда думала, что военная подготовка, индивидуальные способности и знание дела помогут ей победить… но какой-то частью себя без лукавства понимала, что если Лайонет захочет её убить, то сделает это без особого труда. И как же это злило. Всё, связанное с Лайонет, злило. Но Элиза здесь и вправду не для того, чтобы злиться или затевать драку, она здесь по делам, поэтому решительно послала к чёртовой матери и Лайонет, и её идиотские заскоки, и вообще её существование. Что за дивный мир, где её не будет существовать хотя бы тридцать минут…       Третий зал был тихим, с высокими потолками, прохладным, будто не имеющим никакого отношения ко всему остальному клубу. В длинные стены встроено несколько огромных лавовых ламп яркого лазурного цвета. Некоторые тёмно-голубые парафиновые капли неспешно грузно опускались, другие в это время всё так же неспешно поднимались вверх. Было в этом бесконечном и спокойном движении что-то умиротворяющее. Прохладный воздух в помещении ничем не пах. Было спокойно, только едва слышимые звуки работы большого компьютера доносились до слуха. В конце зала был небольшой подиум, а на стене висел гигантский безрамный монитор.       Элиза тихим шагом направилась туда, всё поглядывая на лампы. Как только она поднялась по небольшой лестнице на подиум, экран включился и на нём показалась огромная цифровая фигура в тёмно-синем балахоне. Лицо скрывал капюшон, хотя в любом случае оно не имело значения, когда перед тобой человек не настоящий, а нарисованный. Элиза, конечно, не была частым гостем в этих местах, но слышала тихие шушуканья насчёт Фантома. Кто-то думал, что за его личиной прячется целая команда профессионалов, кто-то, что он императорский проект по отмыванию денег. Грязных сплетен вокруг его персоны роилось так много, что ни одна из них уже не имела смысла сама по себе. Он просто был легендой и неважно, являлся он искусственным интеллектом, человеком, группой энтузиастов или чем ещё. Он существовал, и это единственное, что можно было доказать.       — Мне думалось, что Агентство не просто собачки на побегушках у Императора-младшего, — раздался электронный голос неопределённого пола. Кто бы за Фантомом ни стоял, они даже об этом позаботились.       — Агентство — независимая организация, существующая отдельно от любых правительств любых миров, — непреклонно ответила Элиза. — Император попросил нас выступить посредниками.       — Если бы он официально признал наконец моё существование, то ему не пришлось бы использовать вашу организацию в качестве посредников.       — Приму к сведению, — сделав как можно более вежливый тон, сказала она. — Тем не менее, моя миссия состоит в том, чтобы провести переговоры между двумя сторонами.       — А почему не прислали Лайонет? У нас с ней было довольно плодотворное сотрудничество, — Элиза едва не заскрипела зубами.       — Лайонет не занимается дипломатией. Она сотрудник совершенно другой сферы.       — Хорошо, как скажешь, подруга, — голос, кажется, усмехнулся. — Давай займёмся твоими переговорами.       Во время беседы Фантом был довольно насмешлив, самоуверен, слегка снисходителен. Пожалуй, это было неудивительно. Он хозяин этой серой земли, этих мерзких фавел, этой огромной части тёмного космоса. Всё, что здесь происходит, происходит по его воле. Все, кто здесь живёт, пляшут под его дудку. Его влияние, вскормленное предыдущим Императором, столь огромно, что эхом разносится по всей галактике. Каждый криминальный элемент знает его имя. Все воры, контрабандисты, мелкие мошенники, шулеры, террористы, наркоторговцы, мафиозные кланы. Каждая тень на каждой планете, населённой разумной жизнью, тихо шепчет и мелко дрожит от его гнева или милости. Так что, да, пожалуй, он мог позволить себе быть немного снисходительным.       По правде сказать, Агентство в этих землях тоже было мифом, легендой, передаваемой из уст в уста. Никакого влияния, только страх и недоверие. Едва ли кто-то хотел доверять тем, кто помог свергнуть предыдущего Императора. Он был полным ублюдком, но его все любили, к нему все привыкли, его портреты, подобно портретам других диктаторов, висели едва ли не в каждом доме. На него молились, о нём грезили. Но его влияние было деструктивным, оно, подобно вирусу, разрушало общество, зомбировало; всё, чего касались его руки, гнило и умирало. И это место, эти фавелы, эта космическая помойка, полная крыс, есть лучшая иллюстрация того, к чему привело его правление.       И вот Элизе нужно было заставить договориться две крайности, двух детей предыдущего Императора — «приёмного сына», вскормленного грязью и гнилью, пустившего свои щупальца во всё, к чему имел возможность дотянуться, и родного сына, нелюбимого ни им самим, ни его народом, но старающегося изменить всю омерзительную систему, исправить ошибки отца. Звучит это всё, конечно, поэтично, но по факту Элиза, вооружённая лишь острым словом, старалась сделать хоть что-то, чтобы эту миссию нельзя было назвать совсем провальной.       Спустя, по ощущениям, пару часов, она наконец вышла из этого проклятого зала. Едва-едва удалось решить хоть какие-то территориальные вопросы. И из головы всё не уходила мысль Фантома, что если бы молодой Император признал существование проблемы, то её было бы легче решить. Если хочешь исправить ошибки отца — будь добр, решай их сам, не привлекая людей со стороны. Элиза позже обязательно выскажет эту мысль Амелии, а та, с высоты своего огромного дипломатического опыта, пускай сама решает, что делать с данной информацией и данной проблемой. В конце концов, Агентство это и вправду не солдатики в песочнице, не какие-то собачки, которых можно посылать решать чужие проблемы. Своих достаточно.       Элиза вздохнула, оглядела зал. Всё ещё дымка, всё ещё приятный мягкий свет, всё ещё ненавязчивый лёгкий запах вишни. Правда, музыка немного другая, наверное, более ритмичная. Куча важных людей противной наружности, говорящих о своих неважных в масштабе вселенной проблемах, лапающих вяло сопротивляющихся официанток, громко смеющихся и тихо шушукающихся, пьющих что-нибудь очень дорогое и крепкое. Все они были Элизе противны, и, не сдержавшись, она сморщила нос. Наконец её взгляд наткнулся на картину куда более раздражающую, чем всё, что она видела за этот вечер.       Лайонет распустила свои длинные светлые волосы, они струились по её плечам, будто сияя в тусклом свете; она расстегнула потёртую кожанку, под ней оказалась совершенно бесстыдного вида винно-красная майка с тонкими бретельками. Лайонет танцевала для кого-то, кого Элиза не могла разглядеть, потому что бархатный синий диван стоял к ней спиной. Она танцевала так медленно, плавно, в ритм этой странной околоэлектронной музыки. И тело её было гибким, она лишь неспешно извивалась, подобно змее, руки её непринуждённо блуждали по телу, оглаживая бока. Танец был скорее глубоко интимным, тайным, нежели пошлым или сексуальным, будто она хотела выразить серьёзные чувства, а не просто затащить кого-то в постель.       Она была словно нимфа, будто владычица синевы этих стен, странной музыки, дымки, запаха вишни, всего тёмного загадочного и бесконечно холодного космоса. Безумная, гибкая, хрупкая, коварная. Едва не блестящая на свету змеиной чешуёй. И по-своему оттого ужасающе прекрасная, отталкивающе-притягательная. Вдруг их взгляды встретились. Лайонет противно улыбнулась, растянув тонкие губы и хитро прищурив глаза. Элиза почувствовала, будто теперь напарница танцует уже не для того парня, сидящего на мягком диване и несомненно пожирающего танцовщицу глазами, а для неё. Столкнувшись с этой мыслью, Элиза мгновенно отвела взгляд и скрестила руки на груди. Даже возможность этого показалась ей крайне отвратительной. Спустя несколько мгновений растрёпанная танцовщица оказалась рядом с ней.       — Понравилось? — нахально бросила Лайонет, непринуждённо облокачиваясь о стену.       — Нет, — даже не взглянув в её сторону, ответила Элиза.       — Да ладно тебе, — медленно приближаясь, практически промурлыкала она. — Не будь занудой, — она мягко взяла подбородок и повернула голову Элизы к себе. — Поиграй со мной, снежная королева.       — Не называй меня так, — холодно ответила она, взглянула в глаза напарницы и одним резким движением оттолкнула её бледную руку.       — Хорошо. Помнишь, как называл тебя Дэлсин, когда мы всё ещё были друзьями? — Лайонет растянула губы в гаденькой ухмылке. — Лиззи, моя милая Лиззи… поиграй со мной.       — И во что ты хотела бы поиграть?       — О, тебе понравится. — Она ещё сильнее приблизилась, едва ли не прижалась своим тонким тёплым телом к чужому и шепнула на ухо: — Представь, что я — это Она. Мы могли бы пойти в туалет и потрахаться.       Волосы Принцессы были ярким жидким золотом, блистающим в закатном солнце, стекающим на её узкие молодые плечи. Волосы Лайонет же цвета прошлогодней пшеницы, торчащей из холодных твёрдых льдов, они давно выцвели, посерели, потеряли всё своё очарование. Лицо Принцессы было округлым, дружелюбным, приятно-румяным; глаза её были цвета ясного утреннего неба, совершенные, яркие, пастельно-голубые. Лицо Лайонет бледное, от худобы черты её острые, злые и хитрые; глаза у неё уже давно мутные, тёмно-синие, словно предгрозовое небо и нет в них ничего кроме бездонной тьмы. Принцесса вся была невесомой, нереальной, словно сотканной из тонкого кружева солнечного света, дарующего жизнь; Лайонет же будто была морской водой — солёно-горькой, глубокой, таинственной и неспокойной, будто желающей поскорее тебя утопить, заполнив лёгкие до краёв. Её черты, её сломанная грация — всё её существо ни в какое сравнение не шло с прекрасной Принцессой… но всё-таки была в ней эта давно забытая, покрывшаяся пылью и плесенью, гипнотическая притягательность, такая неправильная и нечестная, чрезвычайно коварная и неоправданная.       — Тогда начнём с того, что я не стала бы трахать Её в туалете, — нехотя поддавшись, прошептала Элиза и легонько оттолкнула собеседницу. — Я вообще не стала бы Её трахать, по правде говоря.       — Ты скучная, — не удивившись этому ответу, усмехнулась Лайонет.       — Раз мы начали говорить очевидные вещи, то ты притворяешься пьяной. Я ведь знаю, что ты не пьянеешь.       — Тш-ш-ш. — Она поднесла палец к её рту. — Некоторые тайны должны оставаться тайнами.       — На самом деле я знаю, что сделала бы с Ней, будь Она сейчас здесь, — вновь убрав руку от лица, сказала Элиза. — И если тебе вдруг интересно узнать, то просто найди нам тихое место, где никто не смог бы нас прервать.       — А ты умеешь интриговать. Мне нравится.       Лайонет без спросу схватила напарницу за руку и куда-то потащила за собой. Они быстро прошли сине-вишнёвый зал, наполненный важными людьми, с той же скоростью пронеслись через зал яркого света, громких звуков и странных движений и вновь оказались на прохладной, затхлой и пропитанной неоном улице. Они шли по бетонным дорожкам через бесконечный лабиринт одинаковых тёмных домов. В какой-то момент Элиза перестала пытаться определить их местоположение и просто шла, стараясь ни о чём не думать. Продав душу дьяволу, поздно уже заботиться о собственной безопасности.       Наконец они вошли в один из сотни безликих домов и это оказалась довольно приличного вида гостиница. Здесь всё и впрямь было какое-то по-привычному земное: мягкие ковры с орнаментами, картины природы в рамочках, обои на стенах, тёплый свет. Элиза даже отвлеклась на рассматривание убранства, полностью пропустив общение Лайонет с человеком на ресепшене. Поднявшись на пару этажей по узенькой лестнице, они наконец зашли в номер. Это была небольшая комнатка со светлыми обоями с цветочным принтом и тёмным скрипящим паркетным полом; из мебели были только стол возле стены, маленький шкаф для одежды, по виду не очень мягкая кровать и прикроватная тумбочка. Обстановку, пожалуй, портил только океан зеленого неона, нахально врывающийся сквозь окно, от света не спасали даже довольно плотные тёмные шторы.       — Снимай куртку, — не дав Лайонет сказать ни слова, властно бросила Элиза. — Потом ложись на кровать.       Напарница подчинилась без лишних вопросов. Любопытство, пожалуй, всегда было её особой чертой. Она легла и стала ждать, кажется, почти не дыша. Элиза же тем временем медленно сняла с себя рабочий синий пиджак, аккуратно сложила его и оставила лежать на тумбочке. Прилегла рядом с Лайонет, а потом аккуратно положила голову ей на грудь. Её сердце было спокойным, его тихое стучание почти убаюкивало. В таком положении лица Лайонет не было видно, но она, скорее всего, была крайне удивлена. Они пролежали так некоторое время, Элиза слушала тихое дыхание и биение сердца, представляя, что это вовсе и не Лайонет, что они снова на залитой холодным ярким солнцем террасе дворца, что над головой мирное ясное утреннее небо, что никто никогда не умирал… Для полного погружения в фантазию не хватало одной маленькой детали, о которой было довольно стыдно попросить, но, собравшись с духом, Элиза тихо сказала:       — Спой мне песнь о холодном солнце.       Голос Принцессы был бархатистым, невесомо-лёгким, невероятно мелодичным и романтичным. Он звучал как весенняя капель, как песня соловья, как шелест листьев на ветру. Голос Лайонет был низким, с лёгкой хрипотцой, он явно не для пения, но тем не менее он звучал, и родные, давно забытые ноты, и родной для Элизы язык заполнили маленькую комнатушечку посреди тёмных, мрачных и грязных фавел. Наконец вся картинка витража тайной и самой заветной фантазии собралась воедино, и было в этом что-то отдалённо напоминающее блаженство. Элиза едва дышала, боясь спугнуть наваждение. Но вскоре песня закончилась и фантазия резко осыпалась, превратилась в мелкую пыль и унеслась куда-то далеко-далеко, не оставив после себя даже сожаления. Просто стало как-то пусто на душе.       — Она была блондинкой, да? — наконец шёпотом спросила Лайонет. — Отмеченные солнцем, так у вас называли королевскую семью?       — Вот видишь, ты сама всё прекрасно знаешь, — с неохотой отозвалась Элиза.       — Понятия не имею, как она выглядела. У вас к тому времени ещё не изобрели фотоаппараты, — сказала она и тихо усмехнулась. — Ты когда-нибудь сравнивала меня с ней?       — Да. Ты ей в подмётки не годишься.       — Я знаю, — с какой-то неуместно огромной печалью в голосе ответила Лайонет. Элиза даже подняла голову от её груди, чтобы заглянуть в глаза.       — Как ты вообще позволила себе в это превратиться?       — Больше не нравлюсь тебе, да? Я ведь теперь не та пятнадцатилетняя девчонка, грустно рассказывающая о том, что её мамочка умерла от испанки, — у Элизы перед глазами пронёсся диафильм: милая румяная девочка с глубокой печалью в глазах сидит за столиком и рассказывает о своей тяжёлой жизни. О мёртвой матери, о тихих деньках в детдоме. А потом замолкает, молчит, как рыба. И слова не вытянуть из неё о том, что произошло и почему она оказалась здесь.       — У тебя всё та же печаль в глазах, Ленни, — она тоже помнила, как их называл Дэлсин. Зануда Лиззи и тихая Ленни. Они втроём были неплохой компанией.       — Ты не представляешь как это страшно и больно… — едва различимым шёпотом сказала Лайонет. Её лицо стало отстранённым, совершенно безразличным, в слабом изумрудном неоновом свете оно выглядело каким-то совершенно волшебным и абсолютно неживым. — Ты, наверное, думаешь, что я бессмертна, — она замолкла на долгие мгновения, тишина будто длилась вечность. Это дало ещё одному диафильму пронестись перед глазами Элизы. Это был второй самый тяжёлый момент в её жизни. Самая первая миссия. Милая румяная девочка, сидя на грязной земле, скрючилась и побелела как снег. Она громко кашляла, по её подбородку стекала тёмная густая жижа, напоминающая нефть. Над ней стоял мужчина, грязный, неопрятный, насмешливый и жестокий. Он направлял пистолет прямо в голову девочке. Он говорил: «Мелкая сучка, должно быть, больна. Здоровые люди так не кашляют», — и громко хрипло смеялся. Он стоял так, слегка переминаясь с ноги на ногу, говоря ещё всякие гнусные мерзости. А потом раздался выстрел. Лайонет внезапно продолжила: — На самом деле я умираю. Каждый чёртов раз я погружаюсь в глубокую тьму и нахожу там покой. А потом я возвращаюсь. И каждый раз это адская боль.       Диафильм продолжился: милая румяная девочка оказалась жива. Она бледна, в её глазах ужас, тонкие руки дрожат. Она вся в тёплой бордовой крови. Это не её кровь, разумеется. У неё паника, она лихорадочно повторяет: «Я не хотела. Я не хотела. Я не хотела». Элиза обнимает её. Элиза говорит, что всё в порядке. Они со всем разберутся. У Элизы трясутся руки. Никто из присутствующих этого не хотел. В реальности же по щекам Лайонет беззвучно покатились одинокие слёзы. Лицо было все таким же безразличным, а взгляд устремлён куда-то в пустоту. Элиза приподнялась и парой осторожных движений вытерла слёзы с её бледных щёк, освещённых тусклым неоновым светом. Лайонет от этого движения будто очнулась, будто ожила и резким движением убрала чужую холодную руку от своего лица. А потом торопливо перескочила через Элизу и начала натягивать на себя кожанку.       — С Амелией ты такая же? — наблюдая за Лайонет, лениво протянула Элиза.       — Не твоё собачье дело, — застегнув молнию, бросила она. — Согласись, тебе проще думать, что я ленивая сука, прожигающая свою жалкую жизнь. Так что пускай всё так и останется, Элиза. Ты отправишься в свою дерьмовую стерильную двухэтажную хату и ляжешь спать, а я наконец спущу сегодня пар, — договорив, Лайонет мгновенно выскочила за дверь.       Оставшись в одиночестве, Элиза наконец задумалась о том, в какое же дерьмо она вляпалась. Конечно, им обеим проще представить, что ничего этого не было. Проще представить, что в жизни Элизы осталось ещё хоть что-то кроме работы, ненависти, вины и дурацкого юношеского чувства, которое она безуспешно старалась подавить. Представить, что она не была обречена до конца дней искать свой идеал в этой мерзкой, грязной, коварной и порочной принцессе неонового города, от чьей руки в итоге всем суждено умереть. Элиза вздохнула и прикрыла глаза. Зелёный неон больше не мешал ей, грязный густой воздух фавел больше не мешал ей, мутные лужи на сером бетоне больше не мешали ей, жалкие люди больше не мешали ей, её собственные мысли больше не мешали ей…