Наречённая Осени

      Эта история случилась так давно, что уже никто и не помнит, когда, а потом разошлась от кряжей Сиворэ до болот Маббвона, и в каждой провинции её сказывают по-своему. Я-то знаю, ведь мне случилось поездить по свету. Но только здесь, в Ольванбоне, знают, как всё было на самом деле, и я расскажу вам то, что рассказывали мне рыбаки этих мест. ***       А было это так давно, что Ольванбон, поди, и не назывался Ольванбоном, а как он назывался, никто не знает. И всё же это была та же земля, такая же зелёная и хищная, и те же вековые деревья с листьями, будто сшитыми из яркой крашеной кожи, так же опускали ветви в мутную воду. И так же, как и сейчас, ханньа приходили из ночной духоты, из мутных зелёных вод, из влажной зелени леса… Но теперь их встречают Межи, и Охотники, тогда же не было ни Меж, ни Охотников, и ханньа свободно ходили по земле, притворялись зверями и птицами, водой и ветром, домашней утварью. И людьми. И люди зажигали огни, и сыпали соль, и клали рядом с собой ножи. Знаете, откуда взялся обычай сыпать соль на порог? Это чтобы ханнье не вошёл в дом — притворившись твоим родичем или соседкой, твоим мужем, твоим ребёнком… Но бывало, что огонь гас, а соль не помогала, и сталь плавилась в руках. Род Маббуа был небогат, и всегда промышлял рыболовством. Есть такая вкусная хищная рыба в здешних водах — голова у неё чёрная, как чёрный бархат, оттого её так и зовут: маббуа, «черноголовка». У рыбарки из рода Маббуа было три дочери — Гинньин, Гвоньин и Виньин. Такие уж имена она им дала, зато больше ни у кого таких не было. Она слыла странной особой, — поскольку жила на отшибе, в стороне от родичей, — и целыми днями ловила рыбу в мутных водах зелёных рек. Надо вам сказать, что это не самое простое занятие: в здешней воде обитает много такой живности, которая сама не прочь пообедать незадачливым рыбаком. Однако наша рыбарка была не промах, она охотилась и сетями, и острогой, и знала все рыбачьи приметы и ухватки, так что ей удавалось не только избежать опасности, но и наловить рыбы достаточно для того, чтобы иной раз отнести немного на местный рынок. Выходя «в люди», рыбарка преображалась. Надевала юбку-гивену, зелёную и узорчатую, повязывала белый платок узлом назад, поверх чёрных кудрей, свободно бегущих по мощным плечам. Яркие бусы из речных камешков и дешёвого стекла в сто рядов переливались на её тёмной коже. Голос у неё был что надо, и пока она кричала, нахваливая свой товар, жертвы её ловкости тоже беззвучно кричали в тазах с водой: огромные рыбины с чешуёй зеленоватой, как крылья болотных стрекоз, с острыми бледно-красными плавниками, похожими на веера, и мелкие узкие рыбёшки с тёмными спинками, и златоглазые хищники с круглыми ртами, усаженными частоколом зубов, и слепые бледные обитатели дна. И конечно, среди них были маббуа с их чёрными и бархатными головами. Она никогда не продавала мёртвой рыбы, и если покупателя не находилось в тот же день, весь улов уносился домой, либо отдавался соседям и обменивался на другие вещи. Так она жила много лет и не скучала, однако время не щадит никого, старела и наша рыбарка. Тот, кто любит своё дело, всегда мечтает передать его дальше, но, сколько женщина ни ворчала — ни одна из её дочерей не захотела перенять материнское ремесло. «Ненавижу рыбу, — сердито говорила Гинньин, старшая, — везде эта рыба, всё ею пропахло, скоро сами чешуёй обрастём! нет уж, даром я, что ли, училась стрелять из лука и бить острогой? лучше я наймусь в мэддунха!». «Не хочу я возиться с этой вонючей рыбой, а потом вопить как безумная, среди таких же безумных — зевнула Гвоньин, средняя. — Я хочу сад! прикупить бы земельки, она здесь чудо, как хороша! года два в поту и слезах, зато потом и работников можно нанять…» «Я боюсь ловить в хищных зелёных водах, — почти прошептала самая младшая. — Там водятся хищные твари… и духи гневаются на тех, кто убивает речных обитателей. Я ведь хорошо шью, матушка, лучше я буду шить». Старуха рассердилась и прокляла всех троих. У неё не было к ним истинной ненависти, но она была старой, и однажды просто умерла, так и не успев помириться с дочерями. ***       В южных землях похороны самые яркие. Люди надевают алые и зелёные одежды, мажут лицо белой краской, поют и пляшут, и бьют в большие барабаны. В южных землях песни самые сладкие, а сказки — самые страшные. В южных землях самый короткий срок траура, и едва он истёк, Гинньин покинула Ольванбон ради лучшей доли, ничего не взяв из материнских сбережений, Гвоньин, как и собиралась, купила землю, а Виньин осталась в старом доме и просто шила — узорчатые халаты — венхэ, тонкие сорочки — увены, просторные юбки — гивены, и широкие штаны — гаунмины… расшивала пояса, вышивала шали. Гинньин стала человеком меча, и мужа взяла себе под стать, Гвоньин усердно трудилась на своей земле, и в мужья взяла человека мирного, на стали не клявшегося, а Виньин была ещё слишком юна и просто шила — венхэ и увены, юбки и гаунмины, расшивала пояса, вышивала шали. И вскоре дела всех троих наладились: Гинньин не бедствовала в столице, Гвоньин с мужем продавали всё, что вырастили на своей земле, а потом прикупили ещё пару соседних и наняли работников. А Виньин шила, и мастерство её обрело признание. А потом — уж не знаю отчего, может, и правда сбылось проклятие старой рыбарки, а может, просто так легли стежки в вышивке Сновидицы — но только Гинньин и её муж погибли в очередной стычке. Наниматели супругов Маббуа были богатые люди и оплатили похороны, и в знак признательности, оба тела были набальзамированы по обычаю Ольванбона и отправлены домой. А сына их забрала себе Гвоньин. А вскорости и саму Гвоньин постигло несчастье: супруг её заболел болотной лихорадкой, от которой и тогда многие страдали, и умер. На похоронах много пили и плясали, горели большие огни, и плясала Гвоньин в алых одеждах и слёзы не могли смыть белую краску с её лица, ибо краска эта нарочно делается такой, чтобы её не смыть. Виньин по-прежнему шила, когда пришло её время свить гнездо. Она смотрела на поникшую сестру и чем дальше, тем больше боялась. Самой горькой долей ей теперь виделось вдовство. Да и то сказать, если Гинньин, такая сильная и смелая, погибла, если Гвоньин, такая разумная и спокойная, лишилась покоя, то что ждёт её? ***       Когда Виньин прискучило плакать и думать, она пошла в святилище Дюжины и стала молить всех Владык и Владычиц, чтобы помогли ей, чтобы дали ей мужа, который бы не ушёл раньше неё и не забрал её с собой. Всю ночь молилась последняя сестра при запертых дверях и сотворила приношение на всех двенадцати алтарях. Каждому поднесла она, что положено по обряду: владыке Ялю — весеннего хлеба, съё Лларроо — солёного хлеба, Съиххо и Дануат — свадебный каравай, Каласпир — лепёшки, Аггинуду — простого чёрного, Иггинуну — печёного и перчёного, владычице Ауа — булочек сладких, госпоже Барагийсе — с терпкими травами, Цэрэ — хлеба-половинки, белые с глазуревой спинкой, Ёаму — сладкую кашу, для Меи — полуночную чашу с серпом утонувшей луны. И явилась перед ней Дюжина, ожили лики статуй. — О великие создатели сущего! — взмолилась женщина. — Исполните мою просьбу! пошлите мне такого супруга, который не умрёт раньше меня! я сделаю всё, что вы скажете… Весьма удивились Великие. — Я соединяю людей страстью, — заговорил двуликий Цэрэ, чьё обнажённое тело несло в себе женское и мужское, — но я не вижу их судьбы и не плету их. — Люди соединяются в браке, — изрёк пресветлый владыка Аггинуд, вечно юный и вечно прекрасный, — соединяются, несмотря на то, что бесчисленные беды могут угрожать им. — Все живые существа соединяются для наслаждения и потомства, — изрекла Дануат, поглаживая себя по надутому смуглому животу. — Мужчина зачинает потомство, а потом может хоть умереть — кого это волнует? — Поселись рядом с морем, — прогудел могучий Владыка Лларроо, протягивая к ней сизые щупальца, — и я могу обещать тебе, что море не тронет ни тебя, ни твою семью, а над остальным я не властен. А Владычица Барагийса, правая половина лица которой была молода и прекрасна, а левая принадлежала уродливой старухе, сказала холодным голосом, идущим из самой земли: — Если боишься терять — нечего и брать. Ничего не имея, ничего и не потеряешь. «Только Владычица Меи могла бы помочь тебе», — сходились во мнении все Великие, и только Владыка Перекрёстков молчал — последний, двенадцатый. И все взоры обратились к сердцу храма, где стояло огромное зеркало до самого верха. Статуи не было здесь, только это зеркало, тёмное и тихое, как ночное зимнее море, а на алтаре перед ним стояла тяжёлая кованая чаша с водой. И вот вода в чаше дрогнула, и серп луны отразился в ней, а в глубине зеркала разгорелось слабое лазоревое сияние. И глубокий, дивный, пугающе прекрасный голос сказал: — Невозможно предсказать узор, когда нити имеют свою волю. Я владею бесчисленными пространствами, но не владею человеческим сердцем. Я могу лишь пребывать в нём. Любой скажет тебе, что я держу нити судеб в своих руках… это так и не так. Я создаю для них канву, но ляжет ли нить в отведённое место — семь к одному, решает нить. Кто знает, если бы ты не пришла сюда, как выткался бы твой узор? При этих Её словах небывалая лазурь, сияющая в зеркальной темноте, обернулась чудесным цветком. — Эта роза, — молвила Владычица, — символ несбывшегося желания. Мечты, которая существует ради самой себя. Кто-то говорит, что эта мечта — о высшей непознаваемой красоте, кто-то — о вечной жизни, кто-то — о любви без сомнений. Я скажу: всё сразу и ничего… что-то случится прямо здесь и сейчас. Так пусть же оно скорее случится! И тогда двенадцатый владыка глухо спросил из пыльной тьмы. — Насколько сильно твоё желание? Голос его звучал и не звучал, как осенний ветер, как гул земли, как рыдание, которое скрыли от других. — Сильнее его ничего нет, — ответила Виньин, дрожа. Владыка Перекрёстков вышел из своей тёмной ниши и принял человечье обличье. — Тогда будь моей женой. Был он высок и худ, бледен, будто луна его побелила, бледнее, чем люди севера и запада, а глаза его были, как тёмные расщелины в серой скале. — Никто не сможет обещать, что не умрёт раньше тебя, — молвил он человечьим голосом. — Никто, кроме меня. Соглашайся… что до меня, так я уже согласен: давненько не едал такой вкусной каши. Виньин оглянулась и увидела, что зеркало Меи уже тёмно, а статуи недвижны и безмолвны, будто и не было ничего. *** И сказал ей тот, кого называют Ёамом, а чаще вовсе стараются не называть: «Дай мне имя, людское имя, чтобы жить среди смертных». И она нарекла его Тэвадэйн — «вечно живущий». «Погодь ещё немного, — сказал Владыка Перекрёстков, — нужно мне оставить себе замену». С этими словами он схватил себя правой рукой за левую, и оторвал левую кисть свою, и она мгновенно рассыпалась едким белым прахом. Виньин закашлялась и зажмурилась, а когда открыла глаза — глядит, стоят перед ней, склонившись, фигуры в погребальных одеждах, числом пять. И все они до того бледные и такие диковинные, что жуть её взяла. Стоит перед ней маленький горбатый старик с огромной головой, такой уродливой, что и словом не описать. Стоит и худая слепая женщина с перстами длинными и острыми, будто спицы. Стоит и высокий воин с ужасным лицом, полным свирепой радости, и поглаживает он яркую секиру больше себя. Ужасна и бледная женщина без лица с длинной и тонкой иглой… но хуже всех был отрок с длинными когтями, с лицом, наполовину съеденным — злое веселье плясало в его безумных глазах. Все они заговорили наперебой, беспрестанно кланяясь: «О, Хозяин Осенних Врат, благодарим тебя, что призвал нас, что вызволил нас из глубокого сна! О, Владыка Печальной Пустоты, на кого же ты вновь покидаешь нас? Надолго ли? Куда, куда же ты удалишься теперь?» «Довольно причитаний! — отвечал им Ёам. — Ныне надобно мне отлучиться, и, пока не состарится и не умрёт эта женщина, кто-то должен принять на себя мою ношу…» «Владыка Ёам женился! восславим и его, и нашу владычицу!» И странные существа принялись кланяться Виньин, изрядно смутив её. «Вот олухи, — беззлобно ответствовал их повелитель, — впрочем, вы больше притворяетесь, чем на самом деле такие дурные. Слушай меня, ты, — он указал костлявым пальцем на седого горбуна, — отныне имя тебе — Обэн, что значит «Большой». Горбун поклонился. «Голова у тебя почти такая же большая, как твой горб, потому поручаю тебе пригляд за этими олухами. Да смотри: спрошу с тебя строго». «Господин милостив», — снова поклонился Обэн. «Тебя, — палец ткнул в слепую женщину, — нарекаю Ваире, Указующей. Тебе досталась лучшая моя часть, ты видишь тех, чьи звёздные нити истончились. Своим перстом указывай на них без гнева и жалости». «Господин милостив», — поклонилась слепая. Ёам обратился к воину с ужасным лицом: «Тебе, Митто, что значит «Середина», досталась моя двойная тень от серпа луны. Повинуйся взору и персту Указующей, и той тенью срезай жизни всех мужей на земле, при дороге и под сенью крова, в час рассвета и в лунный час, и во всякое время, без гнева и жалости». «Да, господин», — прогудел воин и погладил лезвие лунной секиры. «А ты, Койсин, Безымянная, — сказал Владыка женщине без лица, — повинуйся взору и персту Указующей и рази своей иглой всех жён на земле, в час лунный и в час полуденный, под сенью крова и под сенью неба, без гнева и жалости». «Воля господина», — глухим голосом ответствовала Койсин. Наконец, нахмурившись, склонился Ёам к отроку: «А тебе, Мино, Меньшой, самый маленький, велю слушаться старших и не шалить. Повинуясь персту Указующей, собирай жизни всех человеческих детей на земле, в час лунный и в час рассвета, под сенью крова и под сенью неба, без гнева и жалости». «Ну ладно, так и быть», — ухмыльнулся Мино. Одной щеки у него, считай, что и не б ыло, и оттого зубастая его улыбка была раза в два больше, чем у всякого иного. «Отныне и до того часа, как я вернусь, вы — мои наместники на земле», — повелел Ёам, и они поклонились и расточились пеплом. *** В южных землях равнодушны к чужакам. Когда чужой однорукий человек обручился с местной мастерицей Виньин, никто особо не стал любопытствовать. Темнокожие дети Ольванбона прозвали его «человеком луны», за то, что был он даже бледнее, чем люди севера и запада, хоть они здесь часто бывают. Они звали его «Старый Дэйн», за белый волос, за хриплый голос. Старый Дэйн, принявший фамилию Маббуа, промышлял тем, что резал из дерева могильную утварь, но на юге этим никого не напугаешь и даже вряд ли удивишь. И Плачущий Господин, и Владычица Зелёных Вод, его царственная сестра, всегда были здесь в большом почёте. Старый Дэйн вырезал поминальные столбы, обереги да подставки для курений и светильников, а помимо того — деревянные игрушки, и их разбирали не менее охотно. Муж строгал, а жена шила, и семья Маббуа жила совсем неплохо. Вечерами Старый Дэйн любил покурить во дворе, и местная ребятня собиралась вокруг него. Ибо сказок и чудесных историй он знал превеликое множество и никогда не чурался поделиться ими со всяким желающим, а голос у был одновременно как мёд с молоком и как нагретая солнцем кора. Дети потом пересказывали старшим, что узнали от него, и те удивлялись, — многих историй они никогда прежде и не слышали. «Ну да, — говорили, — он же чужой». Спрашивали, бывало: «Откуда ты, Дэйн?» Он же отшучивался: «С далёких краёв, где месяц плавает вниз рогами, люди ходят вниз головами, а деревья так прямо ветками в землю врастают, на корнях облака качают…» По вечерам бывало, засидевшись, люди рассказывали, что взгляд у хозяина лавки нет-нет да блеснёт дикими огоньками, когда посмотрит он из полутьмы на свет. А хозяйка всегда будто знает что-то: никогда не беспокоится за своего мужика, даже когда о прошлой луне ходили искать девочку, заблудившуюся среди болот, Виньин и бровью не повела. «Старый Дэйн же её вроде и нашёл, — вспомнил кто-то. — Ну, ту девчонку, что потерялась». «Разве? я уже и не помню. Разве не вчетвером вышли мы к тому озеру?» «Четвером-то четвером, только Дэйн туда первый пошагал. А я уж за ним». «А чего ты за ним пошагал, а Мэйфо?» «Да ходит он, как охотник — тихо и споро. Мой отец, он с севера был, так ходил. Вот я и подумал, — заплутаем если, хоть выведет…»       Немного прошло времени, как Виньин родила своих детей. Было их сразу двое, девочка и мальчик, а это считается большой удачей. Были они нежные, как лепестки, белые, как луна, с мягкими белыми волосами. С белыми слепыми глазами. Горько плакала Виньин. «Это мне за то, что пренебрегла смертными, за мою гордыню», — говорила она. «Вовсе неправда, — отвечал Тэвадэйн. — Не печалься, вот увидишь: им уготована особая судьба и они возвысятся среди людей". Когда близнецы подросли немного, пришло время нарекать им взрослые имена. Пришло время обрезать киниклины — яркие ленточки и звонкие бусины, что украшают пряди волос у ребятни, чтобы защитить её от падших духов, от ханньа, приходящих из тьмы. Обоих близнецов одели в алое, отвели их в святилище Дюжины Великих и омыли в семи водах, и повязали алые пояса — первые пояса. «Вот моя дочь, которую я родила от человека по имени Тэвадэйн, — говорила Виньин, поливая голову девочки тёплой водой, и ей казалось, что лица статуй в неверном огне светильников усмехаются над её словами. — Звала я её многими ласковыми именами, отныне среди людей пусть её зовут Нёрвидэн». Рядом с Виньин была её сестра Гвоньин и ещё несколько соседей, всего же людей было совсем немного. Старый Дэйн стоял в праздничной венхэ и улыбался так приветливо, и держался так невозмутимо, будто всегда был человеком из плоти и крови, будто не он говорил с ней в этой тёмной зале голосом ветра, будто и вправду вырос он из маленького дитяти, как вырастают все люди, и скитался по свету, пока не встретил Виньин. «Вот мой сын, которого я родила от человека по имени Тэвадэйн, и пусть среди людей его зовут Нёрагин*». И упали на пол прядки белых, как молоко волос, перевитые яркими алыми и зелёными ленточками, разукрашенные стеклянными бусинами-колокольчиками. ***       Луна восходила за луной, солнце за солнцем. Травы умирали, оставляли семя, выпускали почки, почки становились листьями и цветами, цветы плакали лепестками и давали семя… И так круг за кругом. И когда Великие собирались на Великое Сборище, одно место среди них пустовало. И всё это время пятеро наместников не знали ни минуты покоя, ни днём, ни ночью, хотя, надо сказать, день от ночи они отличали с трудом. В южных побасенках про слепую смерть есть доля истины, ведь белые глаза Указующей видят лишь тех, кто готов расстаться с плотью. Её узловатые персты указывают на них, и если это смертный муж — секира Митто обрежет нить его жизни, если же это жена, — Койсин колет её холодной иглой в самое сердце, если же это, к несчастью, дитя, прожившее на земле не более двенадцати зим, то за ним приходит Мино. А горбатый Обэн следил за ними за всеми, чтобы они не бежали работы, да ещё приглядывал за нежитью и за всеми погребениями, сколько их ни есть. Тяжко ему приходилось, ведь он всё же не Ёам, чьё одно только око может окинуть сразу весь мир. Видно, от скуки да тоски горбатый и болтливый вассал Ёама всем растрепал о женитьбе своего повелителя, всей нежити, большой и малой, всем ушедшим теням, а от нежити про то узнали и тени деревьев, и духи болот, и поющие огни, и слабые домашние духи. Нежить большей частью глупа и труслива, и в своих бесконечных пересказах наделила Виньин всякими ужасающими свойствами, и принялась поклоняться ей, называя её королевой тишины, Синтмидуин. И до сих пор среди малых духов ходят эти мутные байки. ***       Неумолимое время текло, и чёрные волосы Виньин становились такими же белыми, как волосы её мужа, такими же белыми, как некогда — волосы её матери. Красным осенним вечером она возвращалась от соседки и недалеко от дома вдруг холодное что-то воткнулось ей в голову у виска, и тяжесть разлилась по всему телу, потянула за собой в темноту… В этот миг Сновидица, уж верно, сделала последний стежок и зубами оборвала тугую нить небесного шёлка. По правде сказать, можно было и раньше, а можно было, наверное, и позже, но разве кто-то лучше Неё сможет угадать этот миг? В конце концов, у Неё получился узор, равных которому нет. Соседи принесли Виньин домой, и Старый Дэйн встретил их у ворот, будто знал, что так будет. И её внесли и положили на белую постель. И когда она очнулась, уже знала, что она другая, что-то случилось с ней. Но знакомое касание руки привело её в память и чувство. «Скажи, ведь я умираю, — прошептала она. — Скажи, Дэйн…» И он промолвил глухо: «Время пришло». Ей было тяжело думать и говорить, и казалось, будто она снова в тёмной зале со светильниками, почему-то лежит на полу и не может подняться. Может быть, вся её жизнь приснилась ей там, в зале перед двенадцатью алтарями. «Не бойся, — сказал Дэйн, отирая её лоб, — я с тобой». Но сквозь лицо его проступил на миг истинный облик — тысяча обликов, сотканных из пустоты и пыли — и она сказала: «о, Владыка, скажи мне…» «Нет, нет, послушай, я — Дэйн, — ответил он. — Ты сшила мне венхэ из чёрного шёлка, и вышила белым узоры на ней, ты родила наших детей. Помнишь?» «Нет», — прошептала было Виньин: она видела бледные глаза судьбы и тонкий перст, указующий — на неё, но за этой страшной тенью было что-то ещё, что-то, что она не могла рассмотреть. Там звучала небывалая лазурь, и она вдруг перестала бояться. «Помню, — еле слышно шепнула тогда Виньин. — Помню всё. тебя, близнецов, помню, как ты говорил со мной в храме. Помню, как шила тебе венхэ из чёрного шёлка, как вышивала широкие рукава… а ты и не надел ни разу», — молвила она с обидой. «Я боялся, — шепнул Дэйн. — Боялся, что тогда мои чары рассеются, ведь они тоньше лунной паутины, легче пёрышка. Я примерил твой подарок и почувствовал, как под височной костью моей стучит тьма — словно иглой твоей водила сама Сновидица». Небывалая лазурь звучала, пытаясь пробиться сквозь плоть вещей. «Тебе пора, — сказал Дэйн, — а теперь послушай, я должен сказать тебе. На самом деле…» Он наклонился и крепко поцеловал её, и с этим поцелуем к ней пришло знание. И лазурь стала совершенной. ***       На лице покойной Виньин была улыбка, во всяком случае, так говорили все, кто её видел. И когда её хоронили, снова били большие барабаны, дымили костры, и плясали исступленно люди в ярких одеждах с набеленными лицами, но Старого Дэйна не было с ними. Только никто этого не заметил, кроме близнецов. Но и они молчали. Никто вовсе не помнил, что был такой Старый Дэйн, муж Виньин Маббуа, помнили только дети и глубокие старики… некоторые из этих стариков даже поняли, кто жил рядом с ними всё это время. ***       Тэвадэйн Маббуа из Ольванбона — нет, Старый Дэйн — теперь действительно старый, ныне стоял над озером и смотрелся в его черноту. Лет тридцать назад он пришёл в Ольванбон — бледный однорукий мужчина, теперь он уходил из Ольванбона, — бледный однорукий старик, высокая тень в длинной венхэ из лёгкого чёрного шёлка, в чёрной венхэ с белым вдовьим поясом, с широкими рукавами вышитыми белыми узорами. По земле от него тянулась тень, как от любого живого тела. В воде отражалось его узкое сухое лицо. Чары Владык идеальны и нерушимы — до тех пор, пока не исчезнет условие, их породившее. Но вот оно исчезло, и теперь кокон готовился выпустить бабочку, и тот, кто называл себя человеческим именем столько лет, ушёл от людей, потому что Утонувшая Луна призывала его. «Всё закончилось», — шептал Дэйн, или только думал, что шепчет. Он не чувствовал облегчения, лишь тоску, и это была человеческая тоска. Позади него появились две тонкие бледные тени, столь схожие меж собой, что люди путали их. Их молочные лица были печальны, и множество белых косичек спадало им на плечи. «Ты покинешь нас?» — спросила Нёрвидэн. «Ты возьмёшь нас с собой?» — спросил Нёрагин. «Я призову вас, но позже, — молвил отец, и голос его звучал не так, как всегда. — Я хочу сначала управиться со своими делами. Но вы можете остаться среди людей, если захотите». «Мы не хотим, — отвечали они. — Теперь, когда умерла матушка, здесь совсем скучно. Мы хотим пойти с тобой». Дэйн кивнул. Они ушли тихо, как и всегда. Старик вдыхал раннюю прозрачную осень — в последний раз, — и смотрел, как падают на воду тёмные листья и плывут, будто кораблики, оставляя слабый след, и кажутся светлыми на чёрной воде… А потом глубоко вздохнул и, взявшись за своё лицо, разорвал его снизу доверху, снял вместе со скальпом, с длинными седыми волосами. Страшный и холодный крик прозвучал над берегами и достиг селения, но чем дальше, тем меньше он напоминал человеческий голос. «это ветер», — подумали одни. «это ханньа воют в ночи», — решили другие. На следующее утро Мэйфо, сын охотника с севера, нашёл на берегу венхэ из чёрного шёлка с белым вдовьим поясом. «Знать, кому-то жизнь обрыдла», — молвил Мэйфо себе под нос. Ни один северянин не возьмёт платья покойника, да ещё самогубца, но Мэйфо был северянином только по крови, да и то наполовину. Он взвесил лёгкую ткань на руке и тут узнал работу Виньин Маббуа, и присвистнул. И забрал чёрную венхэ с собой. ***       Тень луны тонет в волнах забвения, невоплощённых, как и Нимброганд, но лишённых его благодати, — так говорят. Говорят ещё — там всегда осень, и листва опадает вечно, всё никак не опадёт, и снег никогда не ляжет на эти луга, не зацветут весной деревья, не придёт лето. У этих земель, этих вод нет имён, сами слова распадаются здесь на звуки и глохнут. Но человек не может знать о чём-то и не дать этому чему-то имени, потому мы зовём это место краем Утонувшей луны. Этот ли мир — тень нашего мира, или наш — слепок с него? Доподлинно знает лишь Владычица Меи, но всякий раз, когда осень приходит в наш мир из плоти и крови, — это изнанка вещей проступает наружу, и всякий раз, как луна убывает, или ветер холоден не по сезону — это тень того мира на земле напоминает о себе. ***       Тот, кого раньше звали Дэйн, а ещё раньше — Ёам, а на самом деле -… нет, на самом деле он никогда не имел имени, — следовал сквозь лунную пустоту и чувствовал, как ночь сопротивляется ему. Лишённый крыла, он пролетал тенью над облаками, но в мире духов лишение плоти значит так мало. И всё же он был не прежним. Чувствовал, как плоть, что он сбросил, как змея отжившую кожу, всё ещё тянет его, как старая рана ноет к дождю. Чтобы достичь земли-без-имени, нужно пересечь тишину луны, не оставить тени на облаках и не забыться в океане забвения. Легко сказать — «тишина луны». Что это такое? можно подумать, луна так шумит, что достичь её тишины невозможно. Знающие говорят, что луна поёт, но живые не слышат её пения — себе на благо. Ещё говорят, что она поёт лишь одной своей стороной, а другой зато всегда молчит. Но живые не знают об этом, и не видят эту вечно безмолвную сторону — себе на благо… Это и есть тишина луны. А может, и нет. Кто знает? Так это или не так, но даже если живой смертный достигнет этой тишины и пересечёт её, не оставив тени на облаках (говорят, даже осенние листья легко делают это), он не сможет миновать океан забвения. Даже если он призовёт на помощь чары — здесь, в этих водах он забудет, зачем пришёл, забудет имя своё и суть, станет лёгкой добычей слабых голодных духов. Тот, кто раньше звался Дэйн, а ещё раньше — Ёам, нырнул в воды безмолвия и почувствовал, как забывает свою смертную жизнь, как сон, как сказку, которую он прочёл самому себе, как забывает лицо Виньин, само её имя, и близнецов, и дом, который они вместе построили, и чувство земли под ногами, и чувство крови, бегущей по жилам, чувство боли и наслаждения, чувство жара и чувство холода. Лишённый памяти, он проплыл океан насквозь, а когда вынырнул с той, другой стороны, память вернулась к нему. Только теперь не болела. Он висел вниз головой, и луна обратилась к нему бледным полным боком, утопая вторым в мёртвых водах. ***       Мир скрипел, как несмазанный механизм, и качался не в лад. Развернулся, как огромная карта, расчерченная наспех, как выкройка, отмеченная красными метинами будущих стежков. Мир стал его частью легко и свободно, а он — частью мира, и знание обо всех ошибках, совершённых его слугами, проникло в него, как муравьи проникают в трещины. Владыка Перекрёстков не удивился ни капли, — если вообще сущности, подобные ему, способны удивляться. Он ожидал, что так будет. А что же его наместники? Радовались ли они избавлению от бремени, ждали своего господина? о, поначалу так и было. Но в мире духов время идёт неслышно, отлучиться со своего поста они не смели, и не знали, сколько лет уже миновало, — а Владыка всё не возвращался… У всякого, кто долго делает одно и то же, возникает привычка и навык. Вскоре Обэн и компания начали не только ладно управляться с работой, но и возомнили о себе, что это вообще пустяковое дело, да они всегда справлялись, да и как можно не справляться, ведь сам Владыка поставил их, и всякому понятно, что он не мог бы ошибиться. В их маленьких сердцах, сделанных из паутины или комьев сухой земли, угнездилась гордыня, и вместо прежнего беспокойства возникло довольство собой. Он позвал их, но они не пришли. Как и всякие порождения мира теней, они сразу почуяли возвращение своего господина, но прошло так много времени, и так несовершенна была их память, что они не сразу поняли, что за мощный глас призывает их, что за сила встаёт за океанами. Владыка мгновенно нашёл их следы и спустился по ним, как паучок по нитке. Он предстал перед ними в одеждах из пыли и лунного света, однорукий и страшный. Вся напускная отвага разом слетела с нерадивых вассалов. «Почему не явились, когда я позвал?» — грозно вопросил Ёам. Они задрожали и упали на колени. Все, кроме Митто с лунной секирой. «Горе мне! — заверещал Обэн, не поднимаясь с колен, — я не выполнил поручение Владыки! Я заслужил кару, я не уследил за этими дармоедами, и то, много ли можно требовать с такого ничтожного слуги, как я? Я очень извиняюсь!» Остальные, слушая его дребезжащий голос, преисполнились ещё большего страха и принялись вымаливать себе прощение — все, кроме Митто с лунной секирой. «А чего, собственно, мы вечно пресмыкаемся перед ним? — подбоченился Митто. — Не так уж мы и плохо справлялись…» «Да ну? — изумился Ёам. — Ежели я покажу тебе перечень всех дней и ночей, где ты недосмотрел, ты не сочтёшь их и за девять девятилуний». «Ты просто боишься, что их будет не так уж и много, — усмехнулся Митто. — Но я больше не желаю тебя слушать!» Остальные тут начали умолять его, чтобы он умерил свой норов, и не увеличивал беды над собою и над ними, но Митто был непреклонен. «Не желаю больше служить старику! Чем я хуже его? Нет, чем _мы_ хуже него? У меня есть лунная секира, способная разрезать само время, у Койсин — её игла, проникающая в любое сердце, да и Мино любому жару задаст… если ещё старик Обэн перестанет верещать, так и вовсе отлично! Вместе мы победим! Мужайтесь, и мы станем новыми владыками пепла и осени»! «Однако же, недосуг мне стоять тут и вразумлять вас, — промолвил Ёам, щуря свои бездонные очи, — Освобождаю вас от службы! верните мне лунную секиру, ледяную иглу да прочие мои дары, а сами ступайте на все восемь сторон, с глаз моих долой!» И он протянул свою единственную руку, и холодная тень его легла на неверных вассалов. Рука Владыки всё тянулась, длинная и безжалостная, как лапа хищной птицы, неодолимая, как северная зима, и четверо из пяти пали на колени, и даже Митто задрожал и согнулся… Тут-то Ёам схватил его за горло и стиснул холодные пальцы с небывалою силою. Но мятежник всё ж не выпустил лунной секиры! Изловчившись, он взмахнул ею и ударил по руке господина, и хоть не смог отсечь её, но ранил, и холод отступил. Увидев это, остальные тоже уверились в возможной победе. Глаза их так и засияли алчностью, и молча надвинулись они на бывшего хозяина. «Ах так?! — разгневался тот, кто до сих пор был спокоен. — Ну что ж, хотел я всего лишь прогнать вас, но теперь никого не пощажу!» И он подул на них холодным дыханием, и сжал их жалкие души своей ледяной хваткой, и они поняли, что до сих пор лишь в четверть силы своей с ними сражался. Никто не ведает, сколько длилась та неравная битва, но вот уже у пятёрки вассалов не было сил, и они упали на колена и взмолились: «Пощади нас, повелитель! Никогда больше не поднимемся против тебя! Все ошибки свои мы исправим, прости нас!» Но Ёам был непреклонен: «Нет пощады тому, кто сразу не покорился!» И ещё сказал: «Я хочу свою руку назад», — и простёр над ними костлявые пальцы. В тот же миг пятеро злосчастных слуг стали прахом, а у Владыки Ёама выросла новая рука, лучше прежней. Сжал он пальцы в кулак и разжал, и снова сжал… «Вот тут и пребывайте», — так сказал. После призвал Он своих детей и они, хотя были далеко, зов его достиг их ушей. «Слышишь? — сказала Нёрвидэн брату. — Отец говорил, что призовёт нас, так оно и вышло». И они обернулись большими ночными мотыльками, и крылья их были цвета сумерек. И те, кто случайно видели их тени на белой луне, подумали, что это пролетели две малые птицы. Мгновенно они достигли лунной тишины, пролетели, не оставив тени на облаках, и бросились в воды забвения. А когда они предстали перед ним и приняли свои прежние обличья, Владыка Перекрёстков сказал им: «Вот вы и здесь, дети мои возлюбленные! гостите у меня, сколько пожелаете, и ежели только захотите, то сможете остаться со мною навеки. Но ежели не лежит у вас душа к этим землям печали, всякий час можете вернуться к людям. Знайте же, что сроки ваших жизней будут дольше сроков человеческих, и ещё, как вы есть мои дети, вам дадена сила изгонять ханньа и ханнайва». И Нёрвидэн, и Нёрагин остались погостить у отца, но вскоре сильная печаль одолела их сердца, и они сказали: «Больше не в силах мы пребывать здесь, а хотим возвратиться туда, где светит тёплое солнце, где времена меняются». И сказал Владыка Перекрёстков: «Да будет так», и дал им два кувшина. В одном был лунный свет, а в другом осенние листья. «Живущим среди людей нужен хлеб, и шерсть, и шёлк, — сказал он. — Возьмите эти прощальные дары… и помните, что вы всегда можете вернуться, если захотите». Близнецы поблагодарили его и возвратились к людям. Как только очутились они на земле, так лунный свет обратился в серебряные монеты, а листья — в золотые. На эти деньги отстроили они большой дом в Ольванбоне и стали жить. И стали они изгонять ханньа и ханнайва, и люди юга, сперва боявшиеся их, прониклись к ним почтением. И пришли к ним, и кланяясь, просили о заступничестве, а взамен предлагали им долю от рыбы и от земли, и от всякого дохода. И с той самой поры род Маббуа возвысился среди людей, и стал процветать в Ольванбоне, и стали люди из Маббуа править Ольванбоном. И тогда Нёрвидэн Маббуа взяла себе в мужья наиболее сильного и здорового из местных мужчин. От неё-то от Нёрвидэн Маббуа и пошёл на юге род Маббуа, изгоняющих скверну и зло. Её брат Нёрагин тоже, конечно, женился, но так как он, согласно обычаю, взял родовое имя жены, их потомки не были Маббуа, хоть какое-то время и они тоже обладали даром Ёама. И хотя сами близнецы были бледны и слепы, и плохо переносили солнце, но уже дети их были такими же темнокожими, как и все люди Ольванбона. Но всё же, иногда, в семье Маббуа рождаются бледные слабые и слепые дети — говорят, они наделены особенным даром и могут провидеть и чужую, и свою смерть. А Нёрвидэн и Нёрагин могли быть жить очень долго, но увидев, как стареют их дети, они покинули мир живых, — ведь они единственные могли сделать это без боли и страха, не расставаясь с жизнью. Потому-то Ёама иногда изображают в человечьем обличье, вместе с его детьми — Нёрвидэн и Нёрагином. ***       Вот так мне в Ольванбоне сказывали эту историю. Говорят, на руке у Владыки Перекрёстков с той поры осталась отметина — там, где некогда запястье рассталось с кистью. А ещё говорят, и это доподлинно известно, — что малая глупая нежить так и сочиняет сказки о Синтмидуин — Королеве Тишины, супруге Ёама — дескать, каждое новолуние она снисходит на землю, оттого и луны не видно, и прочие ужасы… Но, конечно, это не правда. Виньин Маббуа была смертной женщиной и после того, как она рассталась со смертной оболочкой, дух её отошёл в сияние, в небывалую лазурь Владычицы Меи. Мы не знаем, что она увидела там.