Плохая жена

Она лежит на спине, вытянув ноги и руки. Старается дышать как можно ровнее, расслабить мышцы, изгнать напряжение из дрожащих кончиков пальцев. Быть может, так ей всё-таки удастся заснуть, хотя бы даже ночь уже перевалила за середину. Высокий потолок теряется в полумраке, и что открыты глаза, что закрыты — разницы нет. Ее супруг вновь не пришел к ней. Как и предыдущей ночью. Как и за неделю, и за месяц, и за три месяца до того. Когда-то Цинь Су считала дни по-настоящему. Потом перестала. Минул срок траура; больше даже не приходилось каждое утро заново напоминать себе — спешить некуда, она не найдет своего ребенка в мире живых. Давно пора была, шептались женщины во дворце, попробовать снова. Сменить горе новой радостью, как поступают простые люди — которым от несчастий такого рода не уберечься никак. Если бы только Цинь Су могла. Она судорожно вдыхает и выдыхает носом (Говорит себе, что это вовсе не было похоже на жалкий всхлип). Даже если она осмеливалась сама послать к супругу служанку — не слишком часто, чтобы это не выглядело унизительным — девушки неизменно возвращались с отрицательным ответом. Работа допоздна. Срочные встречи — в том числе с такими людьми, которых лучше принимать отдельно от прочих. Необходимость заночевать в той спальне, что рядом с кабинетом. Медитации и посты для сбережения духовной энергии (ей ведь известно — как наяву слышит она его голос, искренний, со сдержанной досадой и тенью разочарования, — как важно для него это, как много требуется ему сил, чтобы быть на равных хотя бы со средним большинством заклинателей его поколения). Или просто отсутствие. На ночной охоте. С визитами у союзников и вассалов. В путешествии к месту сосредоточения сильной энергии. Проверки того, как продвигается строительство его любимого детища, сторожевых башен. Десятки поводов, и все — правдивые, насколько это известно Цинь Су. Но... не совсем, ведь так? Она слабая заклинательница, от долгого путешествия — что по воздуху, что по земле — ей делается дурно, но все же она могла бы настоять и сопровождать его чаще. Это ее право, как супруги. Вот только... у ее мужа и так есть компания для всех этих дел, не так ли? И никакой нужды в надоедливом, никчемном ее присутствии. Потом, возвращаясь, муж неизменно привозит ей что-нибудь, или рассказывает — как умеет только он, одновременно ровно и с живостью, — о любопытных вещах, которые видел и слышал на месте или в пути. Никогда не отказывается отвечать на ее вопросы. Они по-прежнему рядом на пирах. Муж обращается к ней спокойно, приветливо, как всегда, уделяет ничуть не меньше внимания, чем должно это при людях. Но... ей чудится во всем этом холодок, принужденность. Она боится спросить себя: не принуждает ли она его к разговорам всякий раз, когда осмеливается обратиться по имени. «Такая красивая пара», продолжают говорить о них. О ее родителях, помнится, тоже так говорили. И никто не осмеливался спрашивать: что же испортилось, что разладилось между ними одновременно с тем, как была зачата и родилась Цинь Су. Может быть, все могло быть иначе. Могло. Ведь были же те их ночи... Те свидания, которые она предложила — но не могла устроить сама ничего, кроме предлога к временному побегу; а если он хотел брать эти хлопоты на себя — значит, она все же была нужна ему. Была. Она по-видимости рассеянно кладёт ладонь себе на живот, чуть поглаживает. Сквозь ткань, не больше. Но горячая кожа жжёт пальцы даже через нижнюю рубашку: так холодно ей здесь. Одной. У мужа было так много дел после их свадьбы; но тогда он, по крайней мере, был рядом, и она могла вот так — точно таким же образом — взять его руку и провести от живота ниже. Он позволял ей это, хотя и делал вид (конечно же, только делал вид) что не просыпается. Ей нравилось ощущение его пальцев — изящных, но не изнеженных — на влажном цветке ее женской плоти. Позже, на позднем сроке ее беременности, он настоял, что им нужны отдельные спальные покои. Ей — в более спокойной части дворца, ему — ближе к кабинету, где он работал. У нее оставались лишь ее собственные пальцы. Как и теперь. Впрочем, тогда Цинь Су не то чтобы часто хотелось думать о чувственных удовольствиях. Перед самым появлением на свет ее мальчик ее просто измучил, ей было трудно спать, болело все тело. Хорошо, что от нее и не ждали, что она будет появляться на людях — иначе было бы сложно держать себя в руках, а клевать носом, когда к тебе обращаются супруги вассалов — недопустимая потеря лица. Роды тоже оказались нелегкими; и будто кто-то на небесах сговорился: сулить плохое их браку. Мало было того, что чуть ли не сразу после ее свадьбы скончалась матушка — ей сказали, умерла во сне, тихо, сердце просто остановилось; а еще спустя несколько месяцев, когда уже подходил ее срок — смерть Цзинь Гуаншаня, и отпраздновать рождение ребенка из-за этого почти даже не получилось. Никакого сравнения с тем, что когда-то устраивали в честь малыша А-Лина. Но Цинь Су была тогда просто рада, что ребенок все же родился, все же живой, даже если тихий и слабый. Почти не кричал, не плакал, хотя есть — со временем — начал хорошо. Доктора обещали: он будет жить. Если бы только все зависело и вправду от одних докторов... А муж тогда едва только взглянул на нее и сына. Даже на руки взять его не захотел — а она ведь видела, как ласков он бывает с А-Лином в те полгода, которые мальчик живет в Башне Кои. Должно быть, еще тогда это стало разочарованием. Но если бы А-Сун всё же вырос, воспоминания об его детской хилости стерлись бы со временем. Однако этому не суждено было произойти. Неудивительно в итоге, что он... Нет, муж не хочет ее задеть. Конечно. Он даже о своих врагах ни одного дурного слова ни разу прилюдно не произнес. Так он благороден. «Дело вовсе не в тебе, А-Су. Но завтрашним утром мне еще до рассвета надо быть в пути, и я буду верхом. Понадобятся все силы». «Разве у нас что-то не так? Не беспокойся зря. Перед собранием великих орденов нам стоит обоим быть в порядке». «Сегодня был тяжелый день, верно? Тебе стоит отдохнуть после стольких часов без сна. Я прикажу, чтобы тебя не беспокоили завтра до полудня». И так далее. Он заботлив. Ее благополучие — телесное и материальное — не пошатнулось ни в чем. Но на самом деле... она плохая жена. Она не справилась. Не смогла родить здоровое дитя. Не смогла и сохранить ему жизнь. Не смогла стать мужу той поддержкой, какой он заслуживал в те тяжёлые дни. Быть может, будь она чуть настойчивее… Старайся чуть больше... Цинь Су перебирает воспоминания, точно чётки, но это полная противоположность — не успокаивает, а бередит. Где именно она оступилась непоправимо? Цинь Су не знает. Ее рука невольно (она говорит себе так, пускай даже движение вполне целеустремленное) сминает ткань. Она еще сдерживается, не касается себя напрямую — голой кожей к кожей, без преграды. Так удовольствие нарастает медленнее и не уходит настолько быстро. Нет, иногда бывали вечера, когда она могла отрешиться. Надеть украшения или новое платье — муж продолжал дарить ей подарки; взять вышивку, выйти в сад полюбоваться пионами... Ей становилось жаль, что она неспособна утомиться чисто телесно, чтобы спать без снов. Впрочем... Сны и мечтания могли быть разными. Она переворачивается на бок, подтягивает колени чуть выше. Сжимает бедра с такой силой, что косточки ладони вот-вот, кажется, треснут. Образы мелькают у нее в голове: беспорядочные, но вполне определенные. Два обнажённых тела, несомненно мужских, жадно сплетающихся друг с другом. И у одного из этих мужчин на лбу горит алая точка, а другой же… Цинь Су стало бы стыдно, непременно, оставайся в ней еще силы на стыд. Но даже сейчас, сдержанная остатками приличий в собственной голове, она не называет имен, не делает определенность окончательной. Это просто прихоть ума, не так ли? Распаленного женского ума, не находящего себе покоя... С губ срывается полувздох, полустон. Она не полагала себя любительницей подобных историй, даже будучи совсем юной и ничего не зная об отношениях между полами, — хотя читала их тоже, если удавалось получить от другой какой-нибудь девушки; потому что тогда, до войны, ей нравилось читать что угодно. Особенно, разумеется, если там были любовь, и спасение, и счастливый конец. Но так действительно легче пережить очередную одинокую ночь. И этого довольно.

***

— Похоже, от мужа ты видишь мало внимания, — замечает госпожа Цзинь, глядя на Цинь Су внимательным взглядом из-под дугой изогнутых — от природы — бровей. Но, несмотря даже на следы былой своей красоты, на ту цветущую и почти молодую женщину, которую Цинь Су помнила по когдатошним праздникам и собраниям благородных кланов, госпожа Цзинь теперь не похожа вовсе. В подобных обстоятельствах — потеряв всё или почти всё, что связывало с мужней семьей, — женщины нередко возвращаются в родные края. Но, по-видимому, за годы госпожа Цзинь слишком привыкла к Башне Кои. Или же в когда-то родном доме немолодую вдову никто не ждал. Цинь Су и сама чувствовала себя сродни. Ее матушки больше не было на свете. Отцу ей не хотелось навязываться. Он любил путешествия и ночные охоты — теперь, когда не было никакой войны и угрозы извне, — и чем могла пригодиться ему Цинь Су? Мать в свое время запрещала ей тренироваться с мечом, а талисманы она рисовала разве что сносно. Разогреть воду для чая — пожалуйста, и по женской части — само собой, но как отпугнуть чудище заклинанием, освежающим одежду?.. Цинь Су хотелось поддержать женщину, что тоже сражалась сейчас с челюстями совсем другого, обыденного чудовища: одиночества. Она попросила у мужа разрешения: навещать госпожу Цзинь. Та располагала отдельным павильоном в Башне Кои, и после безвременной смерти ее супруга ничего не переменилось. Цзинь Гуанъяо не ущемлял мачеху, хотя, верно, многие ожидали бы, что он поступит именно так — отыграется за пренебрежение. Но даже на вопрос Цинь Су об этих визитах он, помнится, только слегка пожал плечами; словно бы его уязвило то, что она обращается к нему по такому поводу. «К чему спрашивать у меня позволения, А-Су? Ты — хозяйка здесь, и вправе говорить, с кем захочешь». В павильоне госпожи Цзинь царит прохлада и мягкие тени — отдохновение после яркого летнего дня, наполненного сиянием солнца на белом и золотом. Рядом снуют молчаливые, расторопные служанки. Госпожа Цзинь не стесняется их, как будто вовсе не обращает внимания. Цинь Су поневоле сравнивала это с тем, как всё было в домике ее матушки. Уединение, звонкая тишина и плывущий в воздухе тонкий аромат благовоний, помогающих отрешиться от мирских забот. Благодаря светлым стенам даже при наполовину закрытых окнах внутри не мрачно — скорее, спокойно. Кто-то из свитских женщин порой даже исполнял для благородных дам несложную, но приятную музыку — больше для развлечения, чем для возвышения духа. Ароматные травы, запах которых неуловимо щекотал ноздри, должны были расслабить тело и облегчить дыхание. Безусловно, находиться здесь гораздо приятнее, чем когда-то у матушки. (Хотя со стороны Цинь Су, безусловно, непочтительно думать так, и оттого она никогда не признается вслух). Но как раз поэтому вопрос о муже — и его внимании к ней — застает ее совершенно врасплох. Цинь Су, чтобы сделать хоть что-то, делает глоток чая. Чай здесь гораздо лучше, чем тот простонародный, почти безвкусный, который обычно заваривала матушка. Цинь Су любит яркие вкусы, которые чаще всего и можно встретить в Ланьлине. Вот и сейчас — цветочно-тыквенный аромат от пиалы поднимается по носоглотке; дышать становится легче. — Отчего вы так думаете, матушка? — спрашивает Цинь Су; ее пальцы чуть крепче смыкаются вокруг пиалы, чтобы не выдать дрожь. Госпожа Цзинь вдруг поднимает руку — Цинь Су не может не заметить на внутренней стороне лиловатые вены, явный признак коварного возраста. — Оставьте нас, — велит госпожа Цзинь, и женщины, одна за одной, низко кланяясь и пятясь назад, покидают комнату. Госпожа Цзинь откидывается на подушках, смерив Цинь Су новым взглядом. В нем чудится странная жалость. В повисшем между ними молчании госпожа Цзинь сама наполняет чайник — вода успела остыть, но для последующих заварок так даже лучше. — Думаешь, этого не видно? Цинь Су смущается; ей не хочется порочить мужа, жаловаться на него. В конце концов, это дело их двоих. Или даже — ее собственное. — Можешь не отвечать, — качает головой госпожа Цзинь. — Если тебе так легче. Но разве ты полагаешь, будто в Башне Кои что-то можно по-настоящему скрыть? О, улыбаться и кланяться со всем почтением здесь умеют, бесспорно, но я в свое время приложила много усилий, чтобы надо мной не смели шутить по углам. И хочу предостеречь тебя именно поэтому. Цинь Су всё же возвращает себе дар речи. Ей не хочется перебивать старшую женщину, но что-то сказать необходимо. — Прошу прощения, матушка, что не понимаю вас до конца. Не могли бы вы прояснить, что имеете в виду, когда говорите, будто мой муж пренебрегает мной? Ее сердце бьется заполошно; но до последнего, отчаянно думается ей, стоит изображать неведение. — То, как редко он наведывается в твою спальню, само собой, — отвечает госпожа Цзинь, даже не понижая тона. Щеки Цинь Су заливает румянец. Она не ожидала, что госпожа Цзинь станет говорить об этом так прямо. И взгляд у нее такой же прямой. Признаки возраста на лице кажутся еще явственнее — или просто так легли тени. — Я пыталась завлечь законного супруга в свою постель и правдами, и неправдами, чтобы сохранить свое положение. Я знаю, о чем говорю. Потом, позже… поняла — проще принять правду и справляться с последствиями. Цинь Су злится на себя за то, что только и может обороняться, да и то слабосильно. Воистину, недостойная своего мужа жена. — Я не… пытаюсь заманивать своего мужа обманом, — говорит она всё же твердо, как может. — Он трудится на благо клана и простых людей, которым мы обещаем защиту. Я не вправе требовать всего его времени для себя одной. Губы госпожи Цзинь ломаются в усмешке — горькой, слегка жестокой. — Вот, значит, как он это объясняет тебе? На мгновение повисает тишина — и рвётся со вздохом. — Быть может, я просто плохая жена, — говорит Цинь Су тихо. — И не смогла найти верного подхода к сердцу своего мужа. Оттого он и охладел ко мне. — А спрашивала ли ты себя, девочка: так ли нужно было ему, чтобы ты искала к нему подход? Или ему нужно было от тебя что-то другое? Что-то, что получилось вполне случайно? У Цинь Су холодеет в животе. Сердце падает куда-то низко-низко. — Ты ведь выходила замуж уже в положении, — беспощадно продолжает госпожа Цзинь, верно истолковав ее молчание. Цинь Су лишь опускает голову, не в силах ничего сказать. — Я пожалела тебя, — роняет госпожа Цзинь, как если бы это всё объясняло. — Когда узнала, по какой причине он просит о браке с тобой. Какой позор был бы: незаконный сын плодит других незаконных. — Она презрительно фыркает. — Нет, гнилая кровь, это разумеется… но, рассудила я, дева Цинь не должна страдать из-за этого. И при мне муж не посмел отказать Цзинь Гуанъяо в его просьбе. — Цинь Су не знала об этом. Но благодарит матушку за вмешательство и заботу, — произносит она, отводя взгляд. И предпочла бы не знать. Предпочла бы не верить. Впрочем… она и не обязана ведь? — Я не ради благодарности говорю об этом. Точнее… я жду твоей благодарности, да, но за другое. Потом. Когда ты поймешь. Цинь Су молчит. Может только слушать. — Подумай: какой жалкой сделается твоя жизнь, если ты станешь тенью в собственном доме, которому ты законная хозяйка? Ты, женщина благородного происхождения, разве уступишь простолюдинке с улицы? Или даже простой заклинательнице? Нет, конечно, — отвечает вместо нее на собственный вопрос госпожа Цзинь. — Твой отец ведь воин, не так ли? Хоть что-то от воинского духа ты должна была унаследовать. — Но… матушка. — Цинь Су набирает воздуха в грудь. Она действительно дочь своего отца и не должна бояться встретиться с правдой. Пусть даже вдохнуть удается с трудом, и голос слушается плохо. — Вы не можете знать, что мой муж хочет поступить так. И я не видела никаких признаков этого. — Он ждал от тебя ребенка. Раз так распорядилась судьба. Но ты… ты не уберегла его. Пускай даже госпожа Цзинь ошибается — она не знает, что тот раз был не единственным... Но разве не то же самое Цинь Су повторяла себе раз от раза? (Ее не было в спальне рядом с ее ребенком, когда случилось непоправимое. Быть может, если бы она настояла, что ей следует вернуться раньше… Если бы не задержалась, беседуя с другими супругами глав кланов... Да, так она могла бы разделить участь служанки, совсем еще девочки, убитой вместе с А-Суном — но хотя бы закрыла бы сына собой, если бы не осталось иного выбора. Так должна была поступить хорошая мать. Так ее запомнили бы почти героиней). У Цинь Су начинают трястись руки. Она дрожит, как будто снаружи — ледяная вьюга, а внутри никто и не подумал даже разжечь жаровню. Хорошо, что чая в пиале уже нет — он непременно пролился бы. Ей удаётся только отставить пиалу, но не унять дрожь. Цинь Су прикусывает губу изнутри, надеясь, что не видно хотя бы этого. Госпожа Цзинь тянется к ней через столик. Берет ее руки в свои, сжимает некрепко, но твердо. — Прости, Цинь Су. Я знала, что это будет звучать жестоко. Никакая мать не должна говорить такого другой. «Она тоже потеряла единственного сына», — всплывает в голове у Цинь Су. — Но, — продолжает госпожа Цзинь, — мир жесток. И для него — для твоего мужа — всё так и выглядит. Не себя же ему винить во всем этом, верно? «А он и не виноват. Где в этом всём его вина?..» — А если не получилось с тобой, почему бы не попробовать ещё с кем-то? Одно дело — лечь с незаконным сыном главы ордена, и другое — с самим главой, — госпожа Цзинь говорит это медленно и горько. — Мой муж занимает положение, которое достойно его дарований, матушка, — произносит Цинь Су твердо. — Он не станет употреблять его для таких… низменных целей. Одно дело — то, что называют политикой; другое… нечто подобное. Хитрость для блага ордена, для победы — это она могла понять (не была ли ее собственная жизнь спасена благодаря подобной же хитрости?..). Но ради удовольствий, как таковых — в такое Цинь Су не поверила бы ни за что. — Разве искать подходящую почву для семени — цель низкая? Тем более, с его происхождением, он и без того может рассудить, что зря был слишком переборчив. — И что же вы предлагаете мне сделать, матушка? Как поступить? Цинь Су возвращает ей такой же прямой взгляд — впервые за всю беседу. — Очень просто. — Госпожа Цзинь вдруг вспоминает о чайнике, где ещё оставалась вода, и вновь ставит его согреваться. Цинь Су следит за этим всю следующую минуту, ожидая продолжения. — Проследи за ним, — говорит госпожа Цзинь одновременно с тем, как золотистый, но уже куда более бледного оттенка настой течет, наконец, в пиалы. — У тебя есть твои люди из Лаолин Цинь. Ты в этом счастливее меня в твои годы. Цинь Су, осознав смысл сказанного, едва не привстает на месте — взамен того, чтобы принять чай. — Как вы можете предлагать такое!.. — Не горячись, Цинь Су. Тебе стоит знать: чем он занят на самом деле. И исходя из этого, понять, как поставить себя. — Выходит, мне заранее придется счесть своего мужа виновным? — Выходит, так. Но послушай меня. Узнав правду, ты больше не будешь вынуждена молить, как нищая. Знай о муже всё, что возможно — и сможешь торговаться на собственных условиях. Я сказала, в свое время, что не потерплю других женщин во дворце. Вне дома — сколько угодно, если ему так нравится. Но не здесь. Раз уж мы сочетались браком, то госпожой этой резиденции останусь или я — или никто. Госпожа Цзинь рассказывает об этом без торжества; верно, не так и много она выиграла от этой сделки. — А когда родишь сына вновь — не выпускай его из рук, не отпускай от себя. Ни ночью, ни днем. До тех пор, пока он не научится держать меч. После этого… — Губы госпожи Цзинь ломает горькая складка — снова. — ...после этого его судьба будет зависеть только от него одного — и от тех сил, что выше всех нас.

***

Когда Цинь Су возвращается к себе в тот день, она не плачет. Ее тошнит; но она вовремя успевает к отхожему месту. На следующий день, приведя себя в порядок — и пользуясь тем, что сегодня у них с супругом никаких совместных официальных дел, — она всё же зовет к себе своих людей: тех, кому может доверять. Кто был с ней с самого начала, с дней ее подготовки к свадьбе. Надежных людей, которые не станут болтать. Госпожа Цзинь упомянула также, что некоторых можно убедить молчать, добавив им в питье снадобье: за дополнительную плату многие аптекари соглашались смешать такое. Нет, никто не умрет. Но онемеет и оглохнет. Цинь Су это скорее пугало. Ей не хотелось доходить до такого. «Мир жесток», повторяет она одними губами. Публичные дома она приказывает проверить в первую очередь. Запрещает себе думать о двусмысленности, если все же ошибается. Хотя муж при ней не раз упоминал, что невысокого мнения о покупке удовольствий такого сорта — но людям, без сомнений, нельзя запрещать утолять их нужды, особенно если это приносит доход. Да, ей докладывают как раз об этом — о доходе, который получает Башня Кои от нескольких подобных заведений. Цинь Су почти смеется, насколько всё просто. Следом она пишет несколько писем — в те места, где должен был бывать ее муж, и ответы, полученные ею, подтверждают: Цзинь Гуанъяо действительно был там, и именно в те сроки, о которых говорил. Ничего похожего на то, о чем рассказывала госпожа Цзинь: о сдвинутых датах путешествий, об измененных маршрутах. О задержках, которые не объяснить было ничем — кроме очередной барышни, достаточно милой лицом. Очередной ответ на письмо ей приносит младший адепт по имени Мо Сюаньюй, и сопровождает поклоном и благодарностью от господина: что супруга так беспокоится о его благополучии. «Господин просил также передать, что знает — он может всякий раз благополучно оставить резиденцию ордена, потому что уверен в своей супруге и ее способности сохранять домашний порядок». «Передай господину, что я благодарна», — отрешенно говорит Цинь Су. Она провожает взглядом этого юношу, секретаря главы ордена (и сводного брата, как знают все), которого Цзинь Гуанъяо отчего-то сразу приветил и пригрел. Юноша изящен — даже слишком изящен, как сказали бы некоторые; его брови умело подведены, и румянец на щеках чуточку слишком яркий, чтобы быть естественного происхождения. Цинь Су слышала: он не показывает особенных способностей к заклинательству, и если бы не то, как главе необходим кто-то, кто занимался бы его бумагами и помогал вести дела — Мо Сюаньюй не задержался бы в Башне Кои, будь он даже дважды незаконный сын покойного главы Цзинь. Мо Сюаньюй всегда предупредителен и деликатен с ней. Его выразительное, как у всех урожденных Цзиней, лицо не выдает ничего... неподобающего. Но всё же Цинь Су приказывает проследить за ним тоже. Говорит: ей хочется удостовериться, что Мо Сюаньюй не пренебрегает долгом по отношению к благодетелю. Она, как жена, беспокоится о том, чтобы добротой ее супруга не злоупотребили. (Она действительно беспокоится, как жена, о да. Только совсем по другой причине). Увы. Быть может, Мо Сюаньюй и таит в сердце некие думы о своем господине, но ему хватает ума не действовать опрометчиво. Всё дело в ней, убеждается Цинь Су. В ней, и только в ней. Она по-прежнему пьет чай в обществе старшей госпожи Цзинь, и та глядит на нее из-под полуприкрытых век с ожиданием, почти насмешливым. Вкуса чая в такие моменты Цинь Су не чувствует.

***

В тот день Цинь Су, повинуясь порыву, отпускает личных служанок и решает пройтись по саду одна. (Как всегда, когда хочет заняться своими собственными цветами. За ними обычно ухаживает садовник, но порой на нее находит охота. Она обрывает сухие листья фиалок заодно с отмершими лепестками, погружается в уход за ними, словно в род медитации.) Девушки с плохо скрытой радостью кланяются и ускользают, одна за другой (и разве не гнусно будет отказывать им в сладости тайных удовольствий, если сама Цинь Су этого теперь лишена?..). После того, как закончила в своём уголке, она просто идёт, не торопясь никуда, поглядывая на покачивающиеся под лёгким ветерком пионы. Когда-то от вида их у неё перехватывало дыхание: у себя дома к подобной красоте она не привыкла. (Теперь прекрасные эти цветы, украшающие собой клановое знамя, растущие буквально всюду — просто деталь окружающей обстановки, ничего больше). Поначалу она замечает их издалека. Стой она немногим повыше — не на еще одной дорожке в саду, а на короткой лесенке, спускающейся от ближних построек, то заметила бы и раньше — но и они заметили бы ее. А так — они идут спокойно, без спешки, спиной к ней и лицами друг к другу, и — так и тянет продолжить, будто тянет кто-то за глупый ее язык: рука об руку, хотя рук издали и не видно. Но определенно — очень, очень близко. Цинь Су застывает на месте. Вытягивает шею, силясь разобрать — отличить… Как во сне, не веря сама себе, она делает шаг вперед. И ещё один. И опять же, точно во сне, она не хозяйка своему телу — но вместе с тем не забывает ступать неслышно, с осознанием каждого следа, который остается от мягких туфель на ухоженной садовой дорожке. Сердце колотится где-то в горле. Ей никто не сообщал, что глава ордена Лань сегодня прибывает с визитом. А впрочем… почему бы ей вообще должны сообщать? Ведь это… личное дело. Почему она только не осмеливалась подумать?.. Точнее — не осмеливалась всерьез. Потому что это были просто ее фантазии, нечто, что проносилось в ее спутанном, грязном разуме просто от безысходности. Представлять женщину — ревность, саму себя — было бы больно возвращаться в реальность. А эти картины… они не были даже слишком откровенны. По большей части. А если даже и наоборот, то это оставались просто тела и лица, которые она не соотносила — не позволяла себе соотносить — с ними-настоящими. А теперь вот соотнесла. Ей отчего-то вспоминается, как глава ордена Лань подошел к ней — тогда, после первых траурных церемоний, после карательной экспедиции, совершенной ее супругом. «Мне жаль. Хотя мои слова ничем не облегчат вам боль потери, госпожа Цзинь, но поверьте: давая имя вашему сыну, я от всего сердца надеялся, что это пожелание сбудется». Она могла тогда только кивнуть рассеянно, глядя в никуда — на линию горизонта, скрытую за крышами. Ее огибали кругом, осторожно избегали, как будто вокруг нее был очерчен контур; но его слова… нет, не утешили, ничто не могло бы — но как будто дали возможность сделать вдох среди недостатка воздуха. Но всё же Цинь Су была слишком глубоко в своем горе. Хорошая жена должна была вспомнить, что и для мужа потеря долгожданного наследника наверняка тяжела — а ведь Цзинь Гуанъяо находил время заниматься делами ордена, организовать все необходимые церемонии, и даже объяснить случившееся А-Лину, который был слишком мал, чтобы понять всё сразу, как взрослые. Конечно, ему нужен был человек, который поддержал бы его. Она все это время думала о себе. Хотя притворялась, будто заботится о супруге — но вот именно что: притворялась. И госпожа Цзинь велела ей только еще больше притворства, как будто им можно было бы добиться… чего-то. Нет. Нельзя. И… ведь недаром она подумала про Лань Сичэня сразу? Именно про него, не про кого-то другого. Не только потому, что он красив, точно полная луна в небе, изящен и благовоспитан. А ведь и жены, если так подумать, у главы ордена Лань по-прежнему нет… Они идут, голова к голове, и Цинь Су идет за ними, как завороженная. Похоже, они и вправду соприкасаются не только рукавами — но и кончиками пальцев под ними. Слов Цинь Су не может разобрать, но слышит в голосе своего мужа улыбку, почти смех. Как давно он не улыбался ей так? Дальше цветы, колеблемые ветром, сменяются более высокими благоухающими кустами, и Цинь Су может следовать за ними двумя чуть ближе, чуть свободнее, ускорив — едва слышно, самую малость — шаги. Они доходят до уединенной беседки, где подготовлен уже — заранее, предусмотрительно — чайный набор. Цзинь Гуанъяо сам начинает заваривать чай. На лице у него по-прежнему улыбка. Они говорят негромко, и Цинь Су по-прежнему способна расслышать только отдельные какие-то слова, и по ним восстанавливать смысл. Похоже, что речь о музыке — о каких-то техниках, в которых Цинь Су всё равно, к досаде своей, ничего не понимает. Она всегда была только слушательницей — хотя ценила безусловный талант своего супруга. Он даже играл для нее… когда-то. До того, как. А потом Цзинь Гуанъяо подносит обеими ладонями чашку к губам Лань Сичэня, и тот, улыбнувшись, отпивает из нее прямо так, даже не попеняв на фривольный жест. Цинь Су чуть не вскидывает ладони ко рту. Вздох умирает у нее в горле. Потом Лань Сичэнь все же берет чашку сам, но его пальцы словно бы на миг дольше, чем требуется, задерживаются поверх ладони Цзинь Гуанъяо, а тот кивает в ответ на что-то непроизнесенное. Они беседуют дальше, без спешки; так, словно целого мира не существует вокруг — есть только они двое. Порыв ветра доносит до Цинь Су несколько ясных слов — похожих на строчку стихотворения. Они оба главы орденов, и тема их беседы — без сомнения, отточенной и умной, достойной таких людей, — вполне подходящая, вот только ей кажется: вот-вот произойдёт нечто непристойное. Но даже когда все тело у Цинь Су затекает от нахождения в одной позе — эти двое так и не переходят границ, разве что вот эти прикосновения — чересчур для друзей, даже для названных братьев чересчур. Цинь Су забывает, как дышать. Лань Сичэнь теперь держит руку ее мужа в своих и говорит что-то еще тише, чем раньше. Цинь Су не слышит, что именно. Цзинь Гуанъяо смотрит ему в лицо, чуть запрокинув голову. Не отводит взгляда даже на секунду. Кажется, больше говорится не словами, а движениями. Этого слишком, как в чашке, наполненной до краев: наклони — разольется. ...Цинь Су не помнила, как вернулась после этого в собственные покои. Кажется, приказала комнатным девушкам не беспокоить ее, сказать, что госпоже нездоровится. Как она ненавидела свою неспособность заплакать как следует. Сейчас слезы бы помогли, но — («Цинь Су. Дочь нашего рода не станет рыдать из-за сущей мелочи», голосом из детства), — она могла только смотреть в стену, на прекрасный пейзаж, который должен был, по словам супруга, напоминать ей о родных краях, и в голове билось одно единственное. Она потеряла его. Потеряла. Впервые она осмелилась произнести это так. Можно было бы перебороть досаду, многое лечится временем, но… Но здесь у нее никакого преимущества, и вот ещё почему ее отец все же счел их с Цзинь Гуанъяо брак подходящим — у Цинь Су не было в достатке ухажёров, она не умела нравиться нарочно, хотя любила и принарядиться, и сделать новую причёску, и украсить себя, умела даже немного петь — отец говорил, что ее голос напоминает ему голос ее матушки в молодости. Но это всё было не то же самое. Это героини (и герои, иногда) любовных историй преображались вдруг, становясь кем-то ещё, начиная всё заново. У нее такой возможности нет и не будет. И к тому же… Цинь Су все же знает своего мужа. И она давно не видела на его лице выражения такой безмятежности, такой ничем не встревоженной радости. Она, со своим требованием законного права, будет выглядеть по сравнению с этим попросту жалко.

***

— Не обессудь, но я не поверю, что тебе не удалось ничего разузнать. На сей раз чай у госпожи Цзинь был другим — аромат был не цветочным, скорее ореховым, и более тонким; цвет настоя казался бледнее, не таким солнечным. Цинь Су этот сорт нравился чуть меньше. Она сделала ещё один глоток, едва смочив губы. Немыслимо. Нет. Как она может выдать его? Опозорить? Тем более, госпожа Цзинь не будет молчать, и Цинь Су знает, что она не любит Цзинь Гуанъяо — хотя ведь тот не виноват в гибели ее сына и покойного главы Цзинь. — Осмелюсь сказать: госпожа ошибается. Мой супруг денно и нощно занят делами ордена, и отсутствие его на супружеском ложе — вина лишь недостойной его жены. Цинь Су постаралась, чтобы голос у нее не дрожал. — Это он недостоин тебя. Никогда не был достоин. Такого ей не говорила даже матушка. (Матушка ничего ей не говорила. А потом и вовсе умерла). — Прошу простить мою дерзость, матушка, но я не потерплю, чтобы о моем муже говорили в подобном тоне, даже из уважения к вашим годам и положению. Госпожа Цзинь качает головой. — Наивная. — Мне следует идти, госпожа матушка. Сегодня я обещала позаниматься каллиграфией с одной из наших новых адепток; девушка неловка, но я полагаю, она сумеет ещё исправиться. На самом деле она никуда не идёт. Садится у себя в комнате, берет книгу, брошенную на середине, но не может сосредоточиться на смысле слов. Те расплываются перед глазами, хотя слез нет. Как не бывает почти никогда. Наверное, рассеянно думает Цинь Су, ей не стоит больше ходить к госпоже Цзинь. Та все же старше годами и не отступит от своего. А она… Она на стороне своего мужа, верно? «Наивная». Слыша в голове этот голос, она выше поднимает подбородок, из чистого упрямства. Даже если в горле стоит ком. Неужели дети и правда обречены повторять хоть в чем-то судьбу отцов и матерей? (Матушка, давшая после ее рождения обеты настолько суровые, что отец больше не мог притронуться к ней. Отец, так любивший матушку, что твердо решил: никаких других женщин ему не нужно. Госпожа Цзинь, видевшая в нелюбимом пасынке скверное отражение собственного супруга, но ошибающаяся в главном).

***

Цинь Су допивает чай, который заваривала в одиночестве. Последний глоток чуточку горчит, но, подозревает она, виной тому не застоявшиеся в тёплой воде чайные листья. Чай. Последний подарок, который передал ей муж. Ароматный, наполненный запахом летних трав южный сорт. (Она знает теперь: он приобрёл его в одном из путешествий вместе с Лань Сичэнем). Даже чай предпочитал он пить с названным братом. Не с ней. К ней он сегодня прислал своего верного секретаря. Прислал загодя: ещё даже тени заката не тронули небо. (— Ваш супруг, госпожа Цзинь, — говорил Мо Сюаньюй, не поднимая почтительно опущенного лица, тщательно интонируя каждое слово, — отправился проинспектировать, как справляется со своими обязанностями гарнизоны сторожевых башен на севере. Он просил передать: это потребует не менее десяти дней. Формой бровей юноша очень напоминает Цзинь Гуанъяо. И покойного Цзинь Цзысюаня, хотя его — которого видела только по большим праздникам в Башне Кои — Цинь Су теперь почти уже и не помнит. — Надеюсь, люди в его сопровождение подобраны хорошо? — посчитала своим долгом осведомиться она, сжимая пальцы под рукавами: так, чтобы заметить было нельзя. Секретарь поклонился снова. — Не извольте беспокоиться, госпожа. К тому же, глава ордена Лань выразил желание сопровождать господина в пути. Разумеется. Разумеется. На лице юноши, кажется, мелькнула обида: он тоже оказался оставлен, как и Цинь Су. Она улыбнулась бы этому, если бы могла. Быть может, она слишком строга к нему. Быть может, в следующий раз стоит пригласить его разделить с нею чашку чая (разумеется, в обществе одной из прислужниц, наблюдающих издалека; Цинь Су не забывает о приличиях). Он ведь не виноват. ...Как ей хотелось бы добавить: они оба не виноваты. Но Цинь Су неспособна солгать себе). Одиночество только сильнее сомкнуло тиски, когда она перестала принимать приглашения старшей госпожи Цзинь, а спустя какое-то время спустя последнего — узнала, что та решила удалиться в уединение и не заговаривать больше ни с кем из живых. А после и умерла. Одиночество не исцеляет. Кто угодно мог бы спросить это у Цинь Су. Новость эту ее супруг сообщил ей сам. (Она стояла у окна в его кабинете, ожидая, пока он закончит с письмом и они оба отправятся наблюдать за утренней тренировкой, как было обговорено. Ей нравилось смотреть, как он работает; нравилось его сосредоточенное лицо. (И нравилось, что он позволяет ей это — что позволил сейчас, хотя вот уже давно говорил что-то вроде: «Не утруждай себя. Встретимся перед самым выходом»). «Госпожа Цзинь скончалась сегодня ночью, А-Су». Он сказал это ровным тоном, совсем таким, каким мог бы делиться наблюдением за кем-то из гостей во время ежегодного собрания кланов. У Цинь Су прошла дрожь по позвоночнику. Она безотчетно потянулась к руке мужа, стиснула его рукав побелевшими вдруг пальцами. Он перехватил ее руку, осторожно, по одному, разжал пальцы. На мгновение задержал ее ладонь в своих. Ей показалось — отчаянно захотелось — чтобы этот миг, отражение увиденного тогда в саду, продлился дольше. Чтобы касание не обрывалось. Но этого, конечно, не произошло. Муж коснулся ее ровно настолько, как было необходимо. Внимательно посмотрев ей в лицо, он вздохнул. «Прости меня. Если я сам не... ощущаю должной печали из-за смерти супруги своего отца, — (и все же при ней он не притворяется, не зовет покойную «матушкой», как был вынужден при людях — хоть что-то не изменилось), — то это не значит, что тебе не позволено быть опечаленной». Цинь Су кивнула. «Быть может, на время траура мне отпустить тебя к твоему отцу?» Она кивнула ещё раз. Честно сказать: она хоть самую малость, но надеялась — после ее возвращения что-то переменится. Однако всё осталось по-прежнему. Возможно, пробудь она в Лаолине не месяц, а год или больше… Но жизнь в отцовском доме оборачивалась тем же одиночеством, только более тяжким. Немногочисленные адепты Цинь тренировались в боевых искусствах, а она была предоставлена сама себе в своих старых девических комнатах — если не отправлялась на верховую прогулку. В Ланьлине у нее хотя бы были дела. Пусть и плохая жена в самом главном, но другой свой долг она старалась блюсти. И всё пошло, как раньше.) Воспоминание истаивает с последним крохотным глотком, последним движением языка во рту. Сорт, решает Цинь Су, действительно в ее вкусе. Ей следовало бы поблагодарить мужа, даже если он не позволит ей сделать это лично. Чай также и успокаивает, хотя бы немного. Цинь Су решает, что сегодня травы она зажигать не станет. Она сама снимает украшения и одежду, сама расплетает волосы, отрешенно разбирает их на отдельные пряди. Такое иногда можно себе позволить. Обходиться без помощи, без попыток обнаружить настроение госпожи и утешить шуткой или чем-нибудь вроде. Груз одиночества не станет много сильней из-за этого. Цинь Су ложится на постель в ту же самую позу, какая сделалась удобной за ночи, проведенные в мире стыдных грез наяву. Ее пальцы находят тот же, привычный путь — сначала над тонкой тканью, а потом и проскальзывают под нее. А он, ее муж... Там, где они со своим спутником остановились сегодня, наверняка есть комнаты, которые выделят высоким гостям, пусть даже не роскошные. Цинь Су не знает, конечно, что там и как устроено, в этих гостевых комнатах, но вряд ли они чем-то отличаются от обычных скромных спален на несколько человек, живущих и сражающихся бок о бок. Это ведь укрепление для защиты простых людей; излишествам там не место. И как только они двое окажутся за порогом... Должно быть, уже оказались. Прямо сейчас. Ох. С Цинь Су они одного роста, но тут для поцелуя ему придется запрокидывать голову. Лицо поднято вверх, запястья стиснуты над головой. Здесь, думает Цинь Су, он не сопротивляется. Здесь он может показывать свою слабость (как мог когда-то с ней). Она представляет, как Лань Сичэнь целует его, с жадностью и нежностью одновременно. Им не нужно торопиться, в их распоряжении вся эта ночь, но он желает как можно больше — и сразу (как желала бы она, Цинь Су). Мужчина знает мужское тело. А значит, и знает, где лучше касаться, что нужно сделать первым, а что потом, как доставить больше наслаждения. Ни отец, ни матушка не одобряли развратного чтения (отец — потому что был воином, мать — из-за своих обетов). Ее воображению, даже распаленному, было слишком мало пищи. И потом она слишком думала о собственном удовольствии, которое тогда-еще-не-супруг ей не уставал дарить. Как и прочие его подарки, это кружило голову. Цинь Су нравилось чувствовать себя в центре внимания, и помалу позволять ему всё больше, не ожидая родительского решения... и даже как раз поэтому: даже если потом ее решили бы выдать за кого-то еще, у нее оставалось бы это. Память о ее спасителе, таком нежном, таком внимательном. Может быть, если бы она чуть больше внимания уделяла в спальне ему… Тогда она не выглядела бы в его глазах еще и неблагодарной. Тогда такого отвращения к ней у него сейчас не было бы. ...У Лань Сичэня — осторожные пальцы музыканта; должно быть, он касается очень бережно, осторожно. Должно быть, ее муж позволяет ему расплетать и расчесывать себе волосы — он и ей позволял это, и ему даже нравилось. (Тогда он уже не ложился с ней — ей нужно было восстановиться после тяжелых родов, лекари были единодушны: Цинь Су лучше не беременеть раньше, чем спустя два года, а муж говорил, что бережет ее и не удержался бы, будь она совсем близко. Но все же он позволял ей расчесывать ему волосы, расплетать их и разбирать на отдельные пряди. Он прижимался щекой к ее ладони, коротко и благодарно, когда она заканчивала. Ее забота нравилась ему явственно больше, чем слуг, чьими руками водила выучка, и только. И Цинь Су не возражала служить ему так. Потом же... после гибели их сына он перестал приходить к ней по вечерам тоже). Но Лань Сичэнь — это, должно быть, совсем другое дело. С ним не связано этой тяжести, этой горечи. Когда Лань Сичэнь заканчивает, то подносит к губам его ладонь, целует пальцы. (Когда Цинь Су сказала мужу, что ей нравятся его руки, он покачал головой и улыбнулся: не нужно льстить мне, только не ты. А она ответила, что не льстит вовсе, и дело не в форме пальцев или ладоней, а совсем в другом). Здесь, должно быть, он уже привык. Хотя она воображает это самое покачивание головой. Не всерьез, почти как игру. Они придвигаются еще ближе один к другому, и вот уже снова: и объятия, и ищущие губы. Рядом с ухом, на шее, у ключицы — отодвинув решительно сбившийся ворот одежды, и развязывая одновременно с этим пояс, который только мешает, сковывает... Цинь Су зажмуривается еще крепче. Это представить как раз довольно легко: только заменить во внутреннем взгляде ее собственные руки, распускающие завязки, снимающие одежду — предмет за предметом, слой за слоем, самую малость завороженно, не торопясь, — на руки Лань Сичэня. Картинка кажется совершенно... естественной. И плавные, вечно осторожные движения ее мужа — как в тот раз, когда он впервые снял с нее всю одежду до конца, так и тогда, когда откинул с ее лица алое свадебное покрывало, — их тоже представить несложно. Бережное касание пальцев, мучительно медленное и сладкое. Вдоль по груди и дальше, к животу и бедрам. Лань Сичэня она, само собой, никогда не видела обнаженным, но тут понятно — представь себе самое прекрасное, не ошибешься. Вряд ли без одежды он выглядит хуже, чем в ней. Ее пальцы движутся кругами, сужающейся спиралью. ...это было только однажды: она выпила вина, и, осмелев от хмельного, попросила его поласкать ее ртом. К ее удивлению, он не отказался тогда. После их свадьбы этого не повторялось больше ни разу, и просить о таком вслух, даже если бы он приходил к ней по-прежнему, она бы не смогла. Но... делает ли он это с Лань Сичэнем? Может быть, даже прямо сейчас? Вездесущий, душный стыд смешивается с разлитым по телу вязким теплом. Не разобрать, где одно, где другое. Ее липкие пальцы движутся внизу словно бы вне ее воли. Глаз она не открывает. Она представляет, как Лань Сичэнь обращается к ее мужу — почти так же, как тогда, когда появляется с визитами, официальными и не очень в Башне Кои; только нежнее. Как сопровождает каждый звук имени новым поглаживанием, новой лаской. Сам он молчит, не говорит ничего (потому что с ней он молчал, и ей нечем подкрепить здесь воображение). Только смотрит, не закрывая глаз, только касается сам. Держит крепко, как сокровище, и всё же оставляет рисунок быстрых, безошибочных прикосновений: на затылке, чуть выше шеи, на сгибе локтя... А потом... потом... Щеки заливает алым жаром, потому что она не знает даже, кого из них двоих ей больше нравится представлять в принимающей роли. Впрочем... улыбка пробегает по ее губам и тут же гаснет. У нее достаточно ночей, чтобы чередовать в воображении одно и другое. Сейчас она выбирает мужа. Тот лежит на спине, приподняв и отставив одно колено. Признак его возбуждения очевиден, но он не показывает этого; его пальцы поблескивают — несложно вообразить рядом баночку того масла, которое он использует для своих рук, от сухости и раздражения на коже, и всегда возит с собой. Он тянется ладонью к Лань Сичэню, который полулежит, полунависает над ним, опираясь одной рукой на постель по правую сторону от его головы. Смыкает пальцы почти у самого основания его мужского органа. Прежде Цинь Су нравилось представлять этот орган весьма внушительного размера. Нравилось воображать, как на несколько долгих мгновений лицо ее мужа — человека, похожего на ее мужа, — кривится в болезненной гримасе, и чувствовать внутри себя тень удовлетворения, почти не имеющего ничего общего с удовольствием от чувственных ласк. В этом было нечто слегка мстительное, недостойное. Не более недостойное, конечно, само по себе, чем такие разнузданные фантазии. Но теперь... Теперь она не задумывается об этом. Сосредотачивается в своем воображении на другом. Не на размерах и формах, на ощущениях. Как будто хочет, растворившись в этой картинке, согреться не только телом, но и душой. Тем более — ей ведь никогда не хотелось, чтобы ее муж страдал по-настоящему. Всерьез. В ее воображении он сейчас дышит неровно, двигая ладонью вниз и вверх, иногда поглаживая большим пальцем чувствительную плоть. Его глаза неотрывно прикованы к лицу Лань Сичэня — будто заклинает его не отстраняться, не обрывать линию взгляда, хотя тот и так охотно подается навстречу медлительно ласкающей руке. Он притягивает к себе Лань Сичэня за шею, с готовностью приподнимает бедра. Цинь Су зажмуривается еще крепче — и проскальзывает двумя пальцами внутрь; это легко, почти не ощутимо с тем количеством влаги, в котором она чуть ли не тонет там. Ноги ее мужа смыкаются на талии Лань Сичэня, крест-накрест, бесстыдно и собственнически. Он кладет ладони Лань Сичэню на плечи, скользит ими ниже, вдоль сильных рук, держащих его за бедра. Накрывает пальцы Лань Сичэня своими, как бы помогая ему задать ритм, облегчая движение в этом танце для них обоих. Цинь Су прикусывает губу. Для нее, внутри ее головы, это всё происходит в ритме ее собственных пальцев, которыми она толкается еще глубже, чуть раздвигает их, чтобы воссоздать ощущение заполненности, по которому так тоскует. А когда ритм найден — что же... Можно только не останавливаться в этой мучительной погоне за предельной сладостью ускользающего мгновения. Цинь Су дрожит всё сильнее. Вскидывает бедра. Всей силы воли, сколько ни есть, уходит на то, чтобы не застонать в голос. Особенно когда она воображает — почти слышит у себя в голове — сорванные, неровные вздохи сквозь приоткрытые губы, которые на раскрасневшемся лице ее мужа отчего-то выделяются только сильнее. Лань Сичэнь, воображает она, шепчет что-то — неслышные вопросы, слова признательности. Ее муж отвечает на них кивком («да, да») или легкой улыбкой («ну что ты»). И, конечно же, Лань Сичэнь не позволит себе думать только о собственном удовольствии (он — совсем не то, что глупая Цинь Су), и, опираясь на одну руку, другую он ведет между их телами. Всё быстрее, быстрее, быстрее. Ее собственные пальцы движутся лихорадочно, и, наконец, она переворачивается на живот, вжимается пылающим лицом в подушки. Разумеется, они достигают пика удовольствия вместе. Как оно и должно быть, если двое чувствуют друг друга на уровне духовных сил. Разрядка прокатывается по телу дрожью, едва не судорогами, крупными и тяжелыми, и Цинь Су отчаянно кусает губы — лишь бы не выдать себя ни звуком. Следом она все же забывается сном — тяжкая волна удовольствия, спадая, оставляет за собой утомление, даже более сильное, чем она чувствовала после настоящих ночей любви.

***

Утром Цинь Су вовсе не чувствует себя отдохнувшей. Но на лице — она оглядывает себя в зеркале сразу же, по привычке, — не отражается заметных следов. Это хорошо; ей не хотелось использовать больше косметики, чем обычно — такое бы точно заметили. Быть может, всё же… стоит посетить инкогнито какого-нибудь аптекаря. Но не для того, чтобы травить слуг: чтобы добыть самой себе снадобье, облегчившее бы сон. Тогда ей не придется прибегать к подобным фантазиям слишком часто. И они сохранят определенную свежесть, эти мечты о чужой любви. Задумавшись, Цинь Су едва замечает, как в комнату мышкой проскальзывает прислужница. — Простите, госпожа, — девушка кланяется низко, еще ниже. Расстилается на полу. — Глупая служанка совсем забыла. — О чем ты? — Вчера ко мне подходил господин управляющий, и говорил: господин глава ордена не успел лично, но эта шкатулка — для госпожи его жены, то есть для вас, чтобы скрасить ей время без господина. Служанка произносит это на одном дыхании. — Так что же это? Дай мне сюда. В шкатулке — изящные, длинные золотые шпильки, украшенные каждая прелестным цветком фиалки, похожим на настоящий. К ним приложена записка. Его летящий почерк, по сравнению с которым ее собственная каллиграфия кажется грубой. (И она знает ведь, знает, кому ее муж обязан этим изяществом… Цинь Су качает головой). С выражением нежной признательности и пожеланием, чтобы госпожа супруга надела именно их, эти шпильки, к его возвращению, вместе с тем верхним платьем, которое он прислал ей в прошлый раз: мягко сочетающем ее клановые цвета с золотом клана Цзинь. Он не перестаёт одаривать ее, и притом богато. Что правда, то правда. Цинь Су вновь переводит взгляд на прислужницу. — Встань. Я не гневаюсь на тебя. Девушка с явным облегчением поднимается из поклона, но тут же опускает подбородок и взгляд и вытягивается в струнку в ожидании указаний от госпожи. Что же, Цинь Су как раз готова их дать: — Лучше помоги мне одеться и заплести волосы. — С этими шпильками, госпожа? — С ними. Ту причёску, которую делала для меня в том месяце перед пиром, помнишь? — Служанка помнит, госпожа. Повода нет, но разве не может женщина нарядиться и украсить себя просто потому, что ей так хочется? Пусть видят: она и в самом деле госпожа Башни Кои в отсутствие своего супруга. У неё есть это право, за которое так упорно сражалась покойная госпожа Цзинь; есть, предоставленное по умолчанию, без сражений. Только в обмен на… Да, только в обмен на. И да, если вспоминать о госпоже Цзинь.... Та ошибалась еще в одном. Так думает Цинь Су, пока служанка расчесывает ей волосы, плавно и медленно, и вслед за тем начинает собирать прическу. Старшую госпожу Цзинь никогда нельзя было увидеть на праздниках об руку с супругом: даже во время большой охоты после войны они сидели чуть ли не по разные стороны главной ложи. (Цинь Су помнит, как искала тогда взглядом его — который был ей даже не женихом, даже не любовником, а просто — спасителем, объектом восхищения и благодарности). Цинь Су же постоянно с ним рядом. Она может взять слово, хотя делает это редко. Может, муж не любит ее больше. Но это не значит, что он отберет у нее то, что дал ей. Не такой он человек. Цинь Су поднимается на ноги одним ровным, плавным движением. Прическа на голове кажется чуть более тяжелой — новые шпильки немного смещают вес, и надо будет попенять служанке вечером: пусть учтет на следующий раз. Но это вполне терпимо. Главное — держать голову повыше. В отсутствие мужа ей, вероятно, придется принять нескольких просителей из простого народа и определить, посоветовавшись со старшими адептами, сочтет ли орден необходимым выделить помощь. Девочки, принятые недавно в орден, — уже не одна, а несколько, которым она продолжала давать уроки каллиграфии, — также ожидают ее. Долг остается долгом. Как бы там ни было. Быть может, думается Цинь Су, пока она неторопливо подходит к двери и щурится на лучи раннего солнца, она могла бы открыться супругу. Сознаться, что знает всё. Сказать, что не неволит его, вот только… Но это будет слишком похоже на то, чего хотела покойная старшая госпожа Цзинь. Если муж решит, что она просто шантажирует его… то потеря сделается и вовсе окончательной. У нее, Цинь Су, не останется вовсе никакой надежды. Лучше подождать. Однажды, верно, потеря все же переболит. Однажды — заклинатели живут долго, — он все же, возможно, подарит ей шанс. Даже если это будет совсем не то. До тех пор ей стоит быть сильной. Не забывать: она выходила замуж не потому только, что ожидала дитя. Она хотела показать всем, что ее муж — человек, достойный благодарности. Достойный своего положения. И как жена она его не подведет. Цинь Су ведь всё-таки любит его. Хочет, чтобы он был счастлив. Даже если уже и не с ней.