Его проклятие

Три года — это не так много, если смотреть со стороны. Просто три оборота земли вокруг солнца, три зимы, три весны, три раза, когда город заливает серым дождём, а потом снова становится зелёным. Три раза, когда она смотрит на календарь и не понимает, куда ушло время. Но для Ханны эти три года были бесконечностью — временем, которое она пыталась заполнить, чтобы не чувствовать пустоты. Чтобы не думать о том, что она потеряла. Чтобы не вспоминать лицо, которого не могла вспомнить. Школа закончилась для неё почти незаметно. Последний звонок прозвенел, когда она сидела на подоконнике в пустом коридоре и смотрела, как одноклассники обнимаются, плачут, смеются, обещают друг другу не забывать. Она смотрела на них и чувствовала себя сторонним наблюдателем, как будто смотрела чужую жизнь через стекло. Лайла нашла её через десять минут, когда все уже разошлись. — Ты чего тут сидишь? — спросила Лайла, запыхавшись, с выпускной лентой на шее, которая уже съехала набок. — Фотографироваться идём, все собираются. Ханна пожала плечами. — Я как-то не чувствую, что это конец. Лайла посмотрела на неё внимательно, как всегда, когда Ханна говорила что-то, что не вписывалось в общую картину мира. — Ты не чувствуешь, что заканчивается школа? Или не чувствуешь, что что-то заканчивается вообще? Ханна не ответила. Она просто слезла с подоконника, поправила своё выпускное платье — простое, тёмное, не такое яркое, как у всех, — и пошла за Лайлой в толпу. Она улыбнулась на фотографиях, обняла нескольких одноклассников, но внутри неё было пусто. Не грустно, не радостно — просто пусто. Как будто она уже знала, что всё это не имеет значения. Выпускной вечер был шумным, ярким, с музыкой, танцами и речами учителей, которые говорили о будущем, о дорогах, которые открываются перед ними. Ханна стояла у стены с бокалом сока, который никто не проверял на алкоголь, и смотрела на танцующих. Она чувствовала себя так, будто смотрит на чужую жизнь. И когда Лайла сказала: «Ну что, теперь колледж?», она кивнула, хотя внутри неё не было уверенности. Она поступила в местный колледж в Нью-Йорке, потому что это было логично. Потому что отец сказал: «Ты должна учиться, Ханна. Ты должна жить дальше». Он сказал это с той особенной тяжестью в голосе, которая появлялась у него только тогда, когда он пытался быть ответственным, но внутри него уже не было сил. Потому что Лайла тоже пошла учиться, и они могли бы видеться чаще, сидеть в кафе между парами, говорить о глупостях, которые не имели значения, но которые напоминали ей о том, что она ещё жива. Потому что если она не будет двигаться, она застянет. Она застрянет в этом городе, в этом баре, в этой жизни, которая была ей не по размеру. Ханна выбрала психологию, потому что хотела понять людей. Или, возможно, потому что хотела понять себя. Она так и не решила до конца. На первой лекции она сидела в заднем ряду и смотрела на преподавателя, который говорил о бессознательном, о подавленных воспоминаниях, о том, как мозг защищает нас от травмы. Она слушала и чувствовала, как внутри неё что-то отзывается — тихо, почти незаметно. Девушка не знала, что именно. Но она знала, что это важно. Колледж был другим миром — большим, шумным, полным людей, которые казались уверенными в том, что они делают. Они знали, чего хотят. У них были планы, мечты, амбиции. Они говорили о будущем так, будто оно уже принадлежало им. Ханна сидела на лекциях, делала заметки, сдавала экзамены, и иногда ей казалось, что она смотрит на себя со стороны — как на кого-то, кто пытается прожить чужую жизнь. Она была хорошей студенткой, но не потому что хотела быть ею. Потому что это было легче, чем сидеть в тишине и чувствовать, как внутри неё разрастается пустота. Пустота, которую она не могла назвать. Пустота, которая не имела формы, но имела вес. Она давила на неё по ночам, когда она лежала в своей маленькой комнате и смотрела в потолок. Она появлялась в её снах — не как образ, а как ощущение. Кто-то был рядом. Кто-то, кого она не могла увидеть. Кто-то, чьё присутствие она чувствовала, но не могла вспомнить. Ханна просыпалась с именем на губах, которое исчезало быстрее, чем она успевала его произнести. На втором семестре она встретила Эвана. Он был старше на год, учился на бизнес-факультете, но всегда сидел в кафе, где она пила кофе между парами. Высокий, светловолосый, с лёгкой улыбкой, которая появлялась у него даже тогда, когда он не был уверен, что сказать. Он был простым, открытым, уверенным в своём будущем — всё то, чем Ханна не была. Он носил рубашки с закатанными рукавами и всегда пах чем-то свежим, как будто только что вышел из душа. У него были руки, которые умели держать и отпускать — он не цеплялся за вещи, не боялся их потерять. Он подошёл к ней в первый раз, когда она читала книгу по психологии и пыталась не думать о том, что ей снилось прошлой ночью. Он просто сел напротив и сказал: — Ты всегда такая серьёзная? Ханна подняла на него взгляд. Он улыбнулся, и она поняла, что он не боится её молчания. Он не ждал, что она будет смеяться или говорить. Он просто был там. И это было странно — приятно, но странно. — Ты меня вообще не знаешь, — ответила она. — Я знаю, что ты пьёшь чёрный кофе без сахара и читаешь книгу, которая явно не предназначена для лёгкого чтения, — сказал он, не переставая улыбаться. — Этого достаточно, чтобы начать разговор. Он был лёгким. Не в смысле поверхностным — он был лёгким в том, как он относился к жизни. Он не нёс в себе тяжести, которая была у Ханны. Он не боялся будущего, потому что знал, что у него есть план. Он знал, кем хочет стать, где будет жить, сколько денег зарабатывать. И Ханна, сама не замечая, начала тянуться к этой лёгкости, как тянутся к свету, когда вокруг темно. Их первый поцелуй случился через месяц после знакомства. Он был мягким, тёплым, почти невесомым — не тем, что заставляет мир перевернуться. Просто поцелуй. Ханна закрыла глаза и почувствовала его руки на своей талии. Он пах одеколоном и кофе, и это был запах, который не напоминал ей ни о чём. Он был просто запахом — приятным, но пустым. Она поцеловала его в ответ, и внутри неё ничего не дрогнуло. Первый секс был немного неловким, как это бывает у всех. Он старался, был нежным, спрашивал, всё ли в порядке, и Ханна благодарила его за это. Она лежала рядом с ним, чувствуя тепло его тела, и думала о том, что это должно было быть правильно. Он был хорошим человеком. Он был заботливым, внимательным. Почему она не чувствует того, что должна чувствовать? Но она не знала ответа. И внутри неё оставалось чувство, что она делает что-то правильное, но не своё. Он возил её к своим родителям в Коннектикут на выходные. Их дом был большим, светлым, с садом и собакой, которая бегала по лужайке. Отец Эвана — врач, мать — учительница. Они были добрыми, гостеприимными, и Ханна чувствовала себя неуютно в их уютном доме, потому что она не знала, как реагировать на нормальность. Она смотрела на их семейные фотографии на стенах, на улыбки, которые не были фальшивыми, и чувствовала себя чужой. Как будто она была пришельцем, который случайно попал в чужую жизнь. — У тебя замечательная семья, — сказала она Эвану, когда они лежали в его старой комнате на кровати, которая помнила его детство. — Да, — сказал он, обнимая её. — Ты им тоже понравилась. Они сказали, что ты спокойная, рассудительная. Что ты хорошая девушка. Ханна улыбнулась, но внутри неё что-то дрогнуло. Спокойная. Рассудительная. Хорошая девушка. Это было то, что она пыталась быть. Но это не было тем, кем она была на самом деле. Она была той, кто видела чёрные глаза в темноте и не могла забыть их. Она была той, кто чувствовала присутствие человека, которого не могла вспомнить. Она была той, кто искала что-то, чего не могла назвать. Они встречались почти год. Эван был хорошим парнем — заботливым, внимательным, любящим. Он дарил ей цветы на дни рождения, запоминал, что она не любит фиалки, хотя она не знала, почему он это запомнил. Он держал её за руку, когда она молчала, и не требовал, чтобы она говорила. Он был тем, кого большинство людей назвали бы идеальным. Он был тем, о ком можно было рассказать родителям. Он был тем, с кем можно было построить будущее. Но Ханна никогда не ощущала его как правильного человека. Не было того чувства, которое она искала. Она не могла описать его словами, но она знала, что оно должно быть. Она видела его в фильмах, читала в книгах, слышала в песнях. Это чувство, когда человек становится центром твоего мира, когда ты не можешь дышать без него, когда ты знаешь, что это — навсегда. Когда одна мысль о нём заставляет сердце биться быстрее, а его голос звучит в твоей голове даже когда его нет рядом. С Эваном она чувствовала уют. Но не огонь. Она чувствовала безопасность. Но не страсть. Она чувствовала, что он хороший человек. Но не чувствовала, что он — её человек. И в её голове всё это время крутился один город. Новый Орлеан. Ханна не знала, почему. Она никогда там не была. Она не знала там никого. Но когда девушка слышала это название, внутри неё что-то отзывалось — тихо, как камертон, который ударили слишком далеко от уха, но звук всё равно дошёл. Она листала страницы в интернете, смотрела фотографии, читала статьи о французском квартале, о кладбищах, о реке Миссисипи. Ханна смотрела на старые особняки с коваными балконами и чувствовала, как её сердце начинает биться быстрее. Она не знала, зачем она это делает. Но она делала. Ханна делала это снова и снова, как будто искала что-то, что должно было быть там. Как будто она ждала, что однажды увидит знакомое лицо на фотографии. Летом, после первого курса, она работала у отца в баре. Он уже не мог работать так, как раньше — спиртное брало своё, и Ханна всё чаще оставалась за стойкой одна. Она не жаловалась. Это было привычно. Это было её пространство — тихое, тёплое, пахнущее старым деревом и чужими историями. Она любила этот запах. Он напоминал ей о том, что она всё ещё жива. Девушка стояла за стойкой, протирала стаканы, слушала разговоры, и чувствовала, как внутри неё что-то успокаивается. Ханна подрабатывала ещё и в маленькой кофейне на углу — просто чтобы было больше денег. Ей не хотелось брать их у отца. Она откладывала каждую лишнюю купюру в конверт, который лежал на дне её шкафа. Он не был толстым, но он рос. И она знала, зачем она это делает. Она просто не говорила об этом никому. Кофейня была маленькой, уютной, с деревянными столами и выцветшими диванами, на которых сидели студенты и пенсионеры. Ханна любила работать там. Это было просто. Она ставила чашки на поднос, улыбалась, принимала заказы, и в эти моменты она могла не думать. Просто делать. Просто быть. Второй год в колледже начался с того, что Эван признался. Они поссорились за неделю до этого — из-за пустяка. Она не помнила уже, из-за чего именно. Что-то про её рассеянность, про то, что она «всегда думает о чём-то другом». Он был прав. Она всегда думала о чём-то другом. Она не могла сказать ему, о чём именно, потому что сама не знала. Он разозлился, ушёл, хлопнул дверью. А Ханна не пошла за ним. Эван пошёл на вечеринку к одногруппникам без неё, выпил, переспал с девушкой, которую даже не запомнил по имени. Он сказал ей это на следующий день. Эван был бледным, растерянным, почти плакал. Он стоял перед ней и ждал, что она разобьёт что-то, закричит, уйдёт. — Ханна, я дурак, — сказал он, глядя на неё. — Это была ошибка. Я люблю тебя. Я не хочу тебя терять. Ханна смотрела на него, и внутри неё… ничего не произошло. Да, это было обидно. Да, это было неприятно. Но она не чувствовала боли. Не чувствовала гнева, ревности, желания разбить что-то. Она чувствовала только облегчение. Облегчение, что теперь у неё есть причина уйти. Причина, которую никто не мог оспорить. Причина, которая была понятна всем. — Всё в порядке, Эван, — сказала она, и голос её был ровным, почти спокойным. — Я не злюсь. Он смотрел на неё, и в его глазах была растерянность. Он ожидал слёз, крика, хотя бы громкого хлопка дверью. Вместо этого она стояла перед ним и говорила «всё в порядке». Он не понимал. Он не мог понять. Она была слишком спокойной, слишком ровной, слишком далёкой. — Почему ты не злишься? — спросил он. — Ты не любила меня? Вообще? Ханна не знала, что ответить. Она не хотела его обижать. Она не хотела врать. Она просто сказала: — Ты — правильный человек. Но не для меня. Они расстались тихо, почти мирно. Он ушёл, не оглядываясь. Она не скучала по нему. И это было самое странное — она скучала по тому, чего у них не было. По тому, что она искала, но не могла найти. Она скучала по чувству, которое никогда не испытывала. Она скучала по человеку, которого не могла вспомнить. Когда Лайла узнала о разрыве, она приехала к Ханне с бутылкой вина и коробкой пиццы, как будто это могло заполнить пустоту. Она села на пол, прямо на старый ковёр, и посмотрела на Ханну долгим, внимательным взглядом. — Я думала, ты будешь убита горем, — сказала Лайла, разливая вино по стаканам. — А ты выглядишь так, будто с плеч свалился груз. Ты что, вообще его не любила? Ханна взяла стакан, но не отпила. Она держала его в руках, чувствуя, как холодное стекло касается её пальцев. — Я хотела его любить, — сказала она, и голос её был тихим, почти задумчивым. — Я думала, что если я буду делать всё правильно, если я буду хорошей девушкой, если я буду стараться… то я смогу его полюбить. — И? — Я не смогла. Потому что внутри меня есть что-то, что он не мог заполнить. И я не знаю, что это. Лайла посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. — Новый Орлеан, — сказала она вдруг. — Ты всё ещё думаешь о нём. Ханна вздрогнула. — Почему ты это говоришь? — Потому что я знаю тебя, — сказала Лайла, и голос её стал мягче, почти осторожным. — Ты думаешь о нём уже два года. Ты смотришь на карты, читаешь статьи, ищешь что-то. Ты не говоришь об этом, но я вижу. Ты что, веришь, что там есть ответ? Ханна молчала. Она не знала, верит ли она в это. Но она знала, что должна поехать. Она чувствовала это так же ясно, как чувствовала, что её жизнь здесь — не её жизнь. Как будто она жила в чужой комнате и ждала, когда кто-то откроет дверь и скажет: «Ты не здесь. Ты должна быть там». — Я хочу поехать, — сказала она наконец. — Не когда-нибудь. Скоро. На фестиваль. Я слышала о нём — Марди Гра. В этом году он в апреле. Я хочу быть там. Лайла закатила глаза, но улыбнулась. — Ты серьёзно? Бросаешь колледж ради фестиваля в Новом Орлеане? — Я не бросаю, — сказала Ханна. — Я просто… беру паузу. Я хочу понять, что я ищу. Лайла хотела сказать ещё что-то, но передумала. Она знала Ханну слишком хорошо. Она знала, что когда Ханна говорит «хочу» с таким голосом, она уже приняла решение. Бесполезно спорить. Бесполезно уговаривать. Оставалось только быть рядом. — Я поеду с тобой, — сказала Лайла. — Нет, — ответила Ханна сразу. Голос её был твёрже, чем она ожидала. — Почему? — Я не знаю, — честно сказала Ханна. — Просто… я чувствую, что должна поехать одна. Лайла посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. — Ты странная, Ханна. Ты всегда была странной. Но я люблю тебя. Поэтому если тебе что-то понадобится — звони. Ханна кивнула и обняла её. Это был единственный раз, когда она позволила себе быть уязвимой в этом разговоре. Она прижалась к Лайле и почувствовала, как внутри неё что-то отпускает — не всё, но достаточно, чтобы дышать. Ханна работала весь следующий месяц — днём в кофейне, вечерами в баре. Она не считала часы, не жаловалась. Девушка просто делала свою работу и ждала. Её руки привыкли к чашкам, к стойке, к весу подносов. Её тело привыкло к усталости, к тому, что она двигается, чтобы не думать. Её конверт с деньгами рос. Билет был уже почти оплачен. Она купила его в один конец. Она никому не сказала, что не планирует возвращаться. Когда она держала билет в руках, внутри неё что-то дрогнуло. Не страх. Не волнение. А что-то другое — почти узнавание. Как будто она уже держала его раньше. Как будто она делала это уже однажды — брала билет в один конец и ехала к тому, чего не знала. Она провела пальцами по его краю, чувствуя гладкую бумагу, и поняла, что это правильно. Это единственное, что было правильно за последние три года. Ханна не сказала отцу, что уезжает навсегда. Она сказала ему, что едет в небольшое путешествие. Он кивнул, не глядя на неё, и она поняла, что он не будет скучать. Не потому что он не любил её, а потому что он уже давно перестал чувствовать что-либо вообще. Она поцеловала его в щёку, он пах перегаром и табаком, и она вышла из дома, зная, что больше не вернётся. Она села в автобус за день до Марди Гра. Она не смотрела назад. Не потому что не хотела, а потому что знала: всё, что ей нужно, — впереди. Даже если она не помнила, что именно. Она знала это на том уровне, который не поддавался объяснению. На уровне, который говорил ей: ты делаешь правильно. Ты всегда должна была поехать сюда. Ты просто не знала этого. Автобус тронулся, и город за окном начал медленно исчезать. Ханна смотрела на него, и впервые за три года она чувствовала не пустоту, а предвкушение. Она не знала, что найдёт в Новом Орлеане. Но она знала, что найдёт.

***

Автобус въехал в Новый Орлеан на закате, когда небо над городом было розовым и оранжевым, как старая фотография, которую кто-то долго держал на солнце. Ханна смотрела в окно, и её дыхание перехватило — не от красоты, а от ощущения, что она уже была здесь. Что она знает этот город, даже если никогда не ступала на его землю. Это чувство было странным, почти пугающим, но оно не было чужим. Оно было правильным. Как будто она наконец вернулась домой, хотя дома у неё больше не было. Город открывался перед ней медленно, как старый альбом, который не открывали много лет. Сначала показались крыши — черепичные, с выцветшей краской, наклонённые под разными углами, как будто каждый дом рос здесь отдельно. Потом — улицы, узкие и извилистые, засаженные старыми дубами, чьи ветви сплетались над головой, создавая зелёный тоннель. А потом — фасады, с коваными балконами, на которых висели горшки с цветами, ярко-красными и фиолетовыми, и резные ставни, которые были закрыты от солнца, но не от жизни. Автобус проезжал мимо зданий с облупившейся краской, где в окнах висели кружевные занавески, а на подоконниках стояли свечи, которые ещё не зажгли. Мимо баров, где уже играла музыка, и запах жареных креветок и острого соуса смешивался с запахом пива и влажного асфальта. Мимо магазинчиков с вывесками на французском, где на витринах лежали маски и бусы, готовясь к карнавалу. Ханна прижалась лбом к стеклу, и тёплый воздух проходил сквозь неплотно закрытое окно, касаясь её лица. Она закрыла глаза на мгновение и просто вдохнула. Это был не просто воздух. Это был звук города, который говорил с ней на языке, который она не знала, но понимала. Джаз, доносившийся из подвала, где кто-то играл на саксофоне. Шум реки, которая текла где-то рядом, невидимая, но ощутимая. Гул голосов, смех, звон стаканов — всё это смешивалось в один ритм, который она чувствовала кожей. Девушка вышла из автобуса на старой автобусной станции, которая была такой же, как сама — выцветшая, потрёпанная, но всё ещё живая. Стены были покрыты граффити, которые кто-то пытался смыть, но краска въелась в камень так же глубоко, как история въелась в этот город. Ханна стояла с рюкзаком за плечами, и ветер шевелил её волосы, принося запах реки и жареного чеснока. Она не знала, куда идти. У неё не было плана, не было адреса, не было даже карты. Только чувство. И она пошла за ним. Ханна прошла мимо здания, где кто-то играл на пианино — старом, расстроенном, но таком живом, что казалось, будто оно плачет. Она остановилась на мгновение, прислушиваясь. Музыка была грустной, но в ней была надежда. Девушка улыбнулась сама себе и пошла дальше. Она зашла в маленький отель на одной из боковых улиц. Он не был супер крутым — никакой мраморной лестницы или позолоченных ручек, — но он был лучше её дома с отцом. В нём не пахло перегаром и табаком, а пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё, что она не могла назвать — может быть, ванилью, может быть, воском. Внутри было чисто, хотя потёрто, и это было приятно. Девушка сняла номер на три дня, заплатив наличными, и поднялась на второй этаж. Комната была маленькой, но уютной. Тёмное дерево, белые простыни, старое зеркало в резной раме, которое помнило не одно поколение гостей. Ханна скинула рюкзак, подошла к окну и выглянула наружу. Внизу текла жизнь — люди, машины, музыка. Она чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, чем должно. Как будто город ждал её. Она переоделась. Сняла дорожную одежду, которая казалась тяжёлой после долгой поездки. Надела лёгкое, светлое платье, которое она купила за неделю до отъезда — простое, с тонкими бретелями, которое пахло новым и обещало что-то хорошее. Она провела пальцами по ткани, чувствуя её гладкость, и улыбнулась своему отражению. Она выглядела взрослой. Свободной. Готовой к тому, что бы ни случилось. Она умылась прохладной водой, смывая остатки усталости с лица, и вышла на улицу. Солнце уже почти село, и город начал зажигать свои огни. Фонари зажигались один за другим, их свет был тёплым, жёлтым, он падал на мостовую пятнами, как блёстки на тёмной ткани. Небо над головой было тёмно-синим, почти фиолетовым, с редкими звёздами, которые только начинали проступать. Она пошла по улице, всматриваясь в каждую деталь. Здесь каждый дом был разным — не как в Нью-Йорке, где всё было стандартным, одинаковым, где здания больше не имели лиц. Здесь каждый фасад рассказывал историю. Выцветшая краска, потрескавшаяся штукатурка, ржавые перила — всё это было частью чего-то большого. Она остановилась перед старым зданием с резным фронтоном, на котором были вырезаны виноградные лозы и лица. Она не знала, что это значит, но она чувствовала, что это важно. Запахи смешивались в один густой коктейль. Она чувствовала запах бензина, который смешивался с запахом жареных пончиков и сигарет. Где-то рядом играла уличная группа — труба, тромбон, барабаны. Музыка была живой, почти навязчивой, она проникала в кровь и заставляла двигаться. Ханна остановилась на мгновение, чтобы послушать. Группа была небольшой — человек пять, одетых в яркие костюмы. Они играли громко, но не грубо, и кто-то из прохожих уже начал танцевать прямо на тротуаре. Ханна прошла мимо, чувствуя, как музыка провожает её. Ей хотелось быть в центре всего этого, но она не знала, как. Она просто шла, пока ноги не привели её на улицу, где фасады были ниже, а фонари — тусклее. Здесь было тише, но не пусто. Люди сидели на крыльце, курили, разговаривали, смеялись. Кто-то читал книгу под лампой. Девушка не знала, куда идёт, но знала, что идёт правильно. Это было странное чувство — как будто кто-то невидимый держал её за руку и вёл вперёд. Она увидела старую церковь, где свет из окон падал на мокрую мостовую, и остановилась. Запах ладана, смешанный с запахом дождя. Она не вошла. Но она почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. Блондинка шла мимо баров, где уже начиналась вечерняя жизнь. Голоса стали громче, смех — чаще. Кто-то крикнул ей что-то неразборчивое, но она только улыбнулась и пошла дальше. Она чувствовала, как её кожа впитывает влажность, как воздух оседает на ней, как будто город касался её. Ханна не знала, что ищет. Она просто знала, что должна быть здесь. Она повернула на улицу, где было меньше света, и увидела вывеску — старую, обшарпанную, на которой было написано: «Le Vieux Carré». Музыка доносилась изнутри, тихая, блюзовая, она была не такой яркой, как на главной улице, но она была глубже, как будто она знала что-то, чего не знала она. Ханна остановилась на мгновение, глядя на дверь. Внутри было темно, но тёплый свет просачивался сквозь мутные стёкла. Ханна толкнула дверь и вошла. Внутри бар оказался полупустым. Несколько посетителей сидели за столиками в полумраке, кто-то лениво возился с кием у бильярдного стола, но игра, казалось, была лишь поводом провести время. Из старых колонок лилась тихая блюзовая музыка — тягучая и тёплая, она наполняла помещение медленно, как вода заполняет трещины в камне. Воздух был плотным, но не тяжёлым. Запах старого дерева въелся в стены и стойку так глубоко, что казался частью самого здания, таким же древним, как его фундамент. К нему примешивались нотки табачного дыма и лёгкий терпкий аромат алкоголя. Эта смесь была привычной — как запах дома, который знаешь с детства. Ханна направилась к стойке, провела ладонями по гладкой, отполированной до блеска поверхности и села на высокий стул, который тихо скрипнул под её весом. Бармен — человек средних лет с усталым, но внимательным лицом — уже ждал её заказа. — Виски, — сказала она. Бармен кивнул, и через несколько секунд перед ней оказался стакан с янтарной жидкостью. Ханна взяла его в руки, чувствуя прохладу стекла, и сделала небольшой глоток. Вкус был резким, но тёплым — он разливался по горлу, оставляя после себя приятное жжение. Плечи слегка расслабились, как будто этот простой жест — сидеть в баре с виски в руке — был именно тем, что ей было нужно. Она не знала, куда идти дальше. Но в этом баре, под тихую блюзовую музыку, она чувствовала, что находится в правильном месте. Как будто город вёл её, и она просто позволяла ему это делать. И тогда она увидела его. Он сидел в углу, за столиком, который почти полностью скрывала тень. Тёмная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывала ключицы и тонкую линию шеи. В руке — бокал, который он не подносил к губам, просто держал, глядя в тёмную жидкость, как будто искал там ответы, которых не было. В его позе чувствовалась не расслабленность, а нечто другое — усталость, которую невозможно было сбросить за один вечер. Но было в нём и нечто большее: странное притяжение, которое возникало ещё до того, как ты успевал понять, почему. Ханна знала, что смотрит слишком долго. Но отвести взгляд не получалось. Он казался ей знакомым — не лицом, а чем-то другим. Ощущением. Тем, как свет ложился на его лицо, как держал бокал, как двигал пальцами по краю стекла. Она не могла объяснить это, но внутри разгоралось любопытство, смешанное с опасным предчувствием. Она не хотела его — не в том смысле, нет. Она просто хотела подойти и заговорить с ним. И это желание было сильнее разума. Красота его не бросалась в глаза. Она была той, которая не требует первого взгляда, а остаётся в памяти: резкая линия челюсти, тень от ресниц, лёгкая кривизна губ, которую можно было принять и за усмешку, и за тоску. Ханна не могла сказать, что именно её притягивало. Но она чувствовала — это был не просто человек. Это было что-то, что она искала, сама того не зная. Пальцы сжали бокал. Она сделала глоток, чувствуя, как виски обжигает горло, и поняла, что не может просто сидеть и ждать. Она поднялась, пересекла комнату с бокалом в руке и остановилась у его столика. Он поднял глаза — медленно, без удивления, как будто уже знал, что она подойдёт. И в этом взгляде не было ни любопытства, ни холода — только что-то, что она не могла прочитать. Что-то, что притягивало сильнее, чем вся красота города снаружи. — Можно присесть? — спросила она, и голос прозвучал спокойнее, чем чувствовала себя. Он поднял глаза. На мгновение его лицо не выражало ничего — только усталое, почти отстранённое внимание человека, который привык, что его оставляют в покое. Но что-то в ней, в том, как она стояла перед ним, заставило его задержать взгляд дольше, чем обычно. Он отодвинул стул — жест, который мог означать всё или ничего. Ханна села напротив. Между ними возникло пространство — не физическое, а то, которое нельзя измерить шагами, но можно заполнить словами, взглядами, тем, что остаётся невысказанным. Она чувствовала его присутствие кожей, хотя не могла объяснить почему. — Ты здесь одна? — спросил он, и голос его был ровным, хотя внутри него поднималось что-то, что он не мог контролировать. Он не знал, что именно в ней зацепило его — может быть, свет в глазах, может быть, то, как она держала бокал, — но он не хотел, чтобы она уходила. — Да, — ответила она, улыбнувшись легко, открыто. В этой улыбке была уверенность, которую он не видел у неё раньше. — Я приехала на Марди Гра. А ты? — Я живу здесь, — сказал он, и в голосе появилась лёгкая насмешка — привычная маска, за которой он прятался слишком долго. — Но иногда я тоже прихожу сюда, чтобы побыть один. Ханна усмехнулась, и в этой усмешке было что-то почти игривое, как будто она видела его насквозь. Она не знала его — она была уверена в этом, — но что-то в нём казалось ей знакомым. Не лицом. Не голосом. Ощущением. — Тогда почему ты сидишь в углу, как будто прячешься? — спросила она. — Мне нравится наблюдать за людьми, — ответил он, и его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем следовало. — Иногда интереснее смотреть, чем участвовать. Она наклонилась немного вперёд, не отводя взгляда. Глаза её блестели в тусклом свете бара, и в них было что-то, что он не мог игнорировать. Что-то, что заставляло его забывать о том, что он — не человек. Что он — монстр. Что он не должен позволять себе этого. — А сейчас тебе интереснее смотреть или участвовать? Кол выдержал её взгляд. Внутри него боролось желание и осторожность, которая была его второй натурой. Он не знал, кто она. Он не знал, почему она подошла к нему. Но он знал, что не хочет, чтобы она уходила. Он хотел слышать её голос, видеть, как она улыбается, чувствовать её присутствие рядом. — Сегодня, — сказал он медленно, чувствуя, как каждое слово даётся ему с трудом, — я думаю, что участие может быть более интересным. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько жизни, что он почувствовал, как его собственная решимость начинает таять. Ханна откинулась на спинку стула, позволяя себе наслаждаться моментом. Она чувствовала, как его взгляд скользит по её лицу, и это не было навязчивым — скорее изучающим, как будто он пытался запомнить каждую деталь. Она не знала, почему это её не пугало. Обычно она не подпускала незнакомцев так близко, но с ним всё казалось иначе. — А что, если я скажу тебе, что не хочу просто сидеть и разговаривать? — спросила она, и её голос стал чуть тише, но не потерял своей лёгкости. Кол посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — не удивление, а скорее любопытство, смешанное с осторожностью. Он привык, что люди боялись его или избегали. Она не делала ни того, ни другого. — Тогда что ты хочешь? — спросил он, и его голос был ровным, хотя внутри него всё дрожало. Ханна улыбнулась, и в этой улыбке было столько вызова, что он почувствовал, как его собственная решимость начинает таять. Она не знала, кто он, но она знала, что хочет его. — Я хочу узнать тебя, — сказала она, и её голос был мягким, почти интимным. — Я хочу знать, кто ты, почему ты сидишь в углу и смотришь на мир, как будто ты не его часть. Кол посмотрел на неё, и на мгновение его лицо не выражало ничего. Затем он усмехнулся — не холодно, а с той странной, почти грустной ноткой, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что не может сказать правду. — А если я скажу тебе, что я не тот, за кого ты меня принимаешь? — спросил он, и его голос был тише, чем он хотел. — Мне всё равно, — сказала она, и её голос был ровным, почти беззаботным. — Мне не нужно знать, кто ты. Мне просто нужно знать, что ты чувствуешь. Кол смотрел на неё, и внутри него что-то дрогнуло. Он хотел сказать ей всё. Хотел рассказать, кто он, что он сделал, почему он здесь. Но он знал, что это не время. Не место. И он не хотел спугнуть её. — Ты всегда такая смелая? — спросил он, и в его голосе появилась лёгкая насмешка. — Только когда мне есть что терять, — сказала она, улыбнувшись. Кол почувствовал, как его сердце — то, которое уже не должно было биться — забилось быстрее. Он смотрел на неё, и он знал, что она была той, кого он искал. Он знал, что он не мог позволить себе потерять её снова. — Тогда, может быть, мы должны начать с того, чтобы узнать друг друга, — сказал он, и его голос был мягче, чем он хотел. — Не так, как ты думаешь. Просто поговорить. Ханна улыбнулась и откинулась на спинку стула. Она чувствовала, как его присутствие действует на неё — успокаивает и одновременно возбуждает. Она не знала, кто он, но она знала, что он — тот, кого она искала. Они разговаривали ещё долго. Обо всём и ни о чём. Он рассказывал ей о Новом Орлеане, о том, как город просыпается на рассвете, когда улицы ещё пустые, и как он засыпает, когда первые петухи начинают кричать на окраинах. О том, как река пахнет солью и влажной землёй, и как музыка здесь никогда не стихает, даже когда люди уходят. Она слушала его с тем же вниманием, с каким смотрела на него — словно пыталась запомнить каждое слово, каждое движение. Кол чувствовал, как внутри него начинает формироваться что-то, что он не мог контролировать. Он хотел её. Он хотел коснуться её, слышать её дыхание, забыть, кто он и что он делает здесь. Но он не мог позволить себе эту слабость. Не сейчас. Не здесь. Когда она допила свой бокал, она посмотрела на него, и в её глазах было столько желания, что он не мог дышать. — Ты так и не сказал мне, как тебя зовут, — сказала она, и её голос был чуть хриплым от алкоголя. — Кол, — сказал он, и его голос был тише, чем он хотел. — Меня зовут Кол. Ханна повторила это имя про себя. Она не знала, почему оно казалось ей знакомым. Девушка не знала, почему она чувствовала, что уже слышала его раньше. Но она знала, что ей нравится, как оно звучит. Ханна улыбнулась и наклонилась к нему ближе. — А ты знаешь, что я хочу, Кол? — спросила она, и её голос был чуть хриплым от желания. Кол посмотрел на неё, и внутри него всё сжалось. Он знал, что она скажет. Он знал, что не сможет отказать. Он знал, что это будет неправильно — но он не мог остановиться. — Что? — спросил он, и его голос был таким же хриплым. — Я хочу уйти отсюда, — сказала она, и её голос был твёрже, чем она чувствовала. — С тобой. Кол смотрел на неё, и в его голове проносились мысли — быстрые, холодные, как вода. Он знал, что это опасно. Но желание было сильнее. — Хорошо, — сказал он, и его голос был ровным, хотя внутри него всё дрожало. Он поднялся, бросил на стойку несколько купюр и повернулся к ней. Она стояла перед ним, и свет ламп падал на её лицо, делая его мягким, почти нереальным. Кол не знал, кто она. Он видел её впервые в жизни. Но внутри него поднималось что-то, чему он не мог дать имя — не просто желание, а странная, глубокая потребность быть рядом с ней. Она взяла его за руку, и её пальцы переплелись с его. Кол чувствовал тепло её ладони, и это ощущение было необъяснимо правильным. Он не знал, почему она подошла к нему, не знал, почему позволил ей это сделать. Но он не хотел, чтобы она уходила. Они вышли на улицу, и ночной воздух — влажный, тёплый, наполненный звуками города — коснулся их лиц. Где-то играла музыка, кто-то смеялся, звенели стаканы, но всё это казалось далёким, неважным. Только они двое существовали в этот момент. Она остановилась, посмотрела на него снизу вверх, и её глаза блестели в тусклом свете фонаря. — Меня зовут Ханна, — сказала она, и её голос был чуть тише, чем она хотела. — Ханна, — повторил он, чувствуя, как имя ложится на язык. — Красивое имя. Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего его дыхание сбилось. Она шагнула к нему, её руки скользнули по его плечам и обхватили шею, притягивая его ближе. Он чувствовал тепло её тела, её дыхание на своих губах. Её запах — сладкий, тёплый, с лёгкой горчинкой виски — заполнил его сознание. Когда их губы встретились, поцелуй был не нежным. Он был жадным, почти голодным. Кол чувствовал, как её пальцы сжимают его волосы, как её губы двигаются в такт с его, как её дыхание становится быстрее. Она прикусила его нижнюю губу, и он ответил тем же, углубляя поцелуй, скользя языком по её губам. Её руки скользнули по его спине, сжимая ткань рубашки, притягивая его ещё ближе. Он чувствовал, как её сердце бьётся быстро, почти в такт с его — тем, которое уже не должно было биться. Она отстранилась первой, тяжело дыша. Её глаза блестели, на губах играла безумная, почти дикая улыбка. Она была пьяна — не от алкоголя, а от этого момента, от него. — Я не знаю, кто ты, — сказала она, и её голос был хриплым, — но я хочу тебя. Прямо сейчас. Кол посмотрел на неё, и внутри него всё сжалось. Он не знал, почему она действовала на него так сильно, почему он не мог оторвать от неё взгляд. Но он знал, что не может отказать ей. — Я тоже тебя хочу, — сказал он, и его голос был таким же хриплым. Она улыбнулась и потянула его за собой. — Я сняла отель, — сказала она, и её голос был ровным, хотя она чувствовала, как её сердце колотится. — Он конечно не шикарый, но там есть кровать. Мы можем пойти туда. Кол смотрел на неё. Он не знал, почему идёт за ней. Он не знал, почему его рука сжимает её руку так крепко. Но он знал, что не хочет останавливаться. — Хорошо, — сказал он. Она потянула его за собой по улице, где фонари горели жёлтым светом. Где-то вдали смеялись люди, играла музыка, но всё это было фоном, не имеющим значения. Она остановилась на углу, повернулась к нему, и в её глазах было столько желания, что он не мог дышать. — Ты не представляешь, как я тебя хочу, — сказала она, и её голос был хриплым. — Покажи мне, — сказал он. Она шагнула к нему, и их губы снова встретились. Этот поцелуй был другим — более глубоким, более медленным. Он чувствовал её вкус, запах её кожи, тепло её тела. Его руки скользнули по её талии, притягивая её ближе, и она выдохнула в его рот. Он подхватил её на руки, и она рассмеялась — громко, искренне, как будто она не чувствовала себя так уже годы. Её смех разносился по ночному городу, и он не мог не улыбнуться. — Ты сумасшедший, — сказала она, хохоча. — Ты тоже, — ответил он, и в его голосе была та же лёгкость. Он нёс её по улице, чувствуя, как её руки обвивают его шею, как её смех вибрирует у его уха. Он не знал, сколько это продлится, но знал, что этот момент — единственное, что имело значение. Они поднялись в её номер, и дверь за ними закрылась с тихим щелчком, отрезая их от мира. Комната была маленькой — старый комод, пожелтевшие шторы, кровать с белыми простынями, которая казалась единственным островком в этом пространстве. Свет проникал только через щель в шторах, оставляя большую часть комнаты в полумраке. Они стояли друг напротив друга, и тишина между ними была наполнена тем, что не требовало слов. Ханна шагнула к нему первой, её пальцы скользнули по его груди, ощущая ткань рубашки, тепло его тела — или его отсутствие. Она не заметила холода. Или не хотела замечать. Она поднялась на цыпочки, её руки обхватили его лицо, и она поцеловала его. Медленно, глубоко, с той жадностью, которая рождается из долгого ожидания. Он ответил ей, его руки скользнули по её спине, притягивая её ближе. Его пальцы касались её кожи через тонкую ткань платья, и она чувствовала, как её тело отзывается на каждое его прикосновение. Он провёл рукой по её спине, нащупывая молнию. Её платье упало на пол, и она осталась перед ним в одном белье — тонком, почти невесомом. Кол смотрел на неё, чувствуя, как внутри него поднимается желание, которое он не мог контролировать. Он провёл пальцами по её плечам, спуская бретельки, и она выдохнула, когда его руки коснулись её обнажённой кожи. Она была тёплой. Она была живой. И он хотел её. Он раздел её медленно, касаясь каждой части её тела. Его пальцы скользили по её животу, по бёдрам, по груди. Она дрожала под его прикосновениями, её дыхание сбивалось. Когда он коснулся её шеи, его глаза потемнели — всего на мгновение, как тень, которая пробежала по лицу. Он почувствовал голод. Тот самый, который он сдерживал веками. Но он подавил его — потому что сейчас, в этот момент, желание к ней было сильнее, чем жажда крови. Он никогда не чувствовал этого раньше. Он опустил голову и поцеловал её шею. Его губы касались её кожи, и она выдохнула, её пальцы впились в его плечи. Он чувствовал её пульс, ощущал, как кровь бежит по её венам — быстро, сильно, живо. Его клыки начали проступать, но он сжал челюсть, заставляя себя остановиться. Он не хотел её пугать, не хотел, чтобы она видела то, что он скрывал. Кол поцеловал её ключицы, её грудь, чувствуя, как её дыхание становится всё быстрее, как её пальцы впиваются в его волосы. Она была такой тёплой, такой живой. Её кожа пахла сладко, и этот запах смешивался с запахом виски и ночного города. Он чувствовал, как внутри него разгорается огонь, который он не мог потушить. Его руки скользили по её телу, запоминая каждую линию, каждый изгиб. Вампир смотрел на неё, и каждый её стон, каждое движение её тела делало его желание сильнее. Он подхватил её на руки и положил на кровать. Белые простыни были прохладными, и она вздрогнула, когда её спина коснулась их, но его тело нависло над ней, согревая её. Он наклонился, касаясь губами её губ, и она ответила ему, её руки обхватили его шею, притягивая ближе. Он скользнул губами по её челюсти, по её уху, по ключицам. Она выгибалась под ним, её дыхание становилось прерывистым. Вампир отстранился на мгновение, чтобы снять рубашку. Ткань скользнула по его плечам, обнажая бледную, почти мраморную кожу. Она смотрела на него, и в её взгляде было восхищение, смешанное с желанием. Он был красивым — не той красотой, которая бросается в глаза, а той, которая остаётся в памяти. Его тело было подтянутым, с чёткими линиями мышц, которые двигались под кожей, когда он наклонялся к ней. Ханна провела пальцами по его груди, чувствуя холод его кожи. Он был прохладным, почти ледяным, и это было странно, но не отталкивающе. Она села, притягивая его к себе, и поцеловала его — медленно, глубоко, исследуя его вкус. Её руки скользили по его груди, по его бокам, по его спине. Она чувствовала, как его мышцы напрягаются под её пальцами, как его дыхание становится глубже. Она опустила голову и поцеловала его ключицы, его плечи, его грудь. Он выдохнул, и его пальцы сжали её волосы, когда её губы коснулись его соска. Ханна чувствовала, как его тело дрожит под её прикосновениями, как его дыхание становится быстрее. Её пальцы скользнули по его животу, чувствуя, как его мышцы напрягаются под её руками. Она опустилась ниже, касаясь губами его груди, его живота, его бёдер. Он выдохнул, и его пальцы сжали её плечи, когда её язык скользнул по его плоти. Кол чувствовал, как его тело становится горячим — хотя он не должен был чувствовать тепла. Он хотел её так сильно, что это было почти болезненно. Каждое её прикосновение, каждый поцелуй, каждое движение её губ делало его желание сильнее. Он не мог контролировать это. Он не хотел контролировать это. Вампир откинулся на подушки, чувствуя, как её руки и губы исследуют его тело, и всё, что он мог сделать, — это позволить ей. Когда она поднялась, её глаза блестели, и она улыбнулась ему — той улыбкой, которая заставляла его сердце биться быстрее. Она нависла над ним, её тело прижималось к его, и он чувствовал её тепло, её влажность. Ханна медленно опустилась на него, и он выдохнул, чувствуя, как она принимает его в себя. Она двигалась медленно, ритмично, и он смотрел на неё, чувствуя, как его руки сжимают её бёдра, направляя её. — Ты такая красивая, — прошептал он, и его голос был хриплым. Девушка улыбнулась, её пальцы сжали его плечи, и она ускорила темп. Он чувствовал, как её кожа горит, как её дыхание переходит в тихие, хриплые стоны. Его руки скользнули по её животу, по её груди, и она выдохнула, когда его пальцы коснулись её чувствительной кожи. Ханна двигалась быстрее, и он чувствовал, как она приближается к грани. Он приподнялся и поцеловал её, чувствуя, как её крик замирает в его рту, когда она достигает пика. Ханна упала на его грудь, тяжело дыша. Он обнял её, чувствуя, как её сердце бьётся у его груди. Он перевернул их и навис над ней, его глаза были тёмными от желания. Он вошёл в неё снова, медленно, глубоко, чувствуя, как её тело принимает его. Она выдохнула, её пальцы впились в его плечи, и он двигался в ней, чувствуя, как она становится влажнее, как её дыхание становится быстрее. — Не останавливайся, Кол, — прошептала она, и её голос был хриплым. Вампир двигался быстрее, его руки сжимали её бёдра, притягивая её ближе. Он чувствовал, как она достигает пика снова, и он последовал за ней, его тело содрогнулось, когда он наполнил её собой. Они лежали вместе, их дыхание смешивалось, их тела были сплетены. Он обнял её, притянул к себе, чувствуя, как её сердце бьётся у его груди. Ханна уткнулась носом в его шею, её дыхание постепенно успокаивалось. Его кожа была холодной, но она не замечала этого. Она чувствовала только его присутствие, его близость, его желание. Девушка не знала, кто он, но она знала, что этот момент — единственное, что имело значение. Кол смотрел в потолок и думал о том, что произошло. Он не знал её. Вампир не понимал, почему она подошла к нему. Но он знал, что никогда не чувствовал ничего подобного. Всё, что Кол сдерживал, всё, что он прятал — всё это исчезло в тот момент, когда она коснулась его. И он не знал, что с этим делать.