Полуночные решения

Из раза в раз они остаются наедине в полумраке ночи. Заместитель управляющей Вера Беннетт отработала уже вторую смену подряд. А, может быть, третью... В Вентворте время имеет уникальную способность сращивать дни в сплошную череду событий. А все началось с того, что не обделенная эмпатией Вера согласилась помочь Флетчу. Долгие изнурительные смены вредили его восстановлению. Так ей подумалось. И вот пошло-поехало. В такое позднее время заключенные уже наверняка спят в своих камерах, укрытые тенями железных решеток. Машинально Вера принимается обследовать свое туловище руками, чтобы убедиться, — она реальна, она из плоти и крови. Это старая привычка, которую тяжело искоренить. А капли дождя тем временем бомбардируют окно. — Я никогда не любила дождь, — в полуночный час Вера решается на признание. Ее голос прозрачен и невесом. — Я все же нахожу в нем нечто привлекательное, — парирует появившаяся из темноты Джоан. И как ей удается возникать из ниоткуда? Что же это за аномалия? — Звук дождя успокаивает разум, а мир словно очищается от грязи. Однако о последнем, Вера, остается только мечтать. Это единственное оптимистичное суждение, которое Джоан может себе позволить. Возможно, дождь и правда очищает, но в то же время он непроглядно мрачен, как и ее разум. Да, Джоан скорее сродни дождю. Он излюблен ею неспроста. Вера же больше походит на Солнце: такая же слепяще яркая, сжигающая дотла своим пламенем, стоит лишь притронуться. Но Джоан не должна думать о таком. А куда важнее, она не должна чувствовать то, что чувствует. С едва заметной улыбкой Вера касается ладонями поверхности стекла. Огромные окна — единственная преграда между ней и тюремным двориком с переливающимся асфальтом внизу. В знак согласия она бормочет что-то неразборчивое, словно напевая какую-то известную только ей мелодию. Вера всматривается в свое размытое отражение на стекле, которое едва ли передает все черты ее лица. И в какой момент она стала так туго заплетать свои волосы? Ответ очевиден, когда ее голубые глаза невольно натыкаются на высокий силуэт в отражении. Она должна задыхаться, должна чувствовать себя подавленной в тени этого властного человека, но вопреки этому, она наслаждается ее присутствием; она впускает Джоан в свое сердце и этому невозможно противостоять. Джоан подходит все ближе и ближе, являясь из тьмы на тусклый свет, рефлексирующий от уличных фонарей. Вере кажется, будто короны на ее плечах начинают флюоресцировать, и она корит себя за то, что так глупо и слепо романтизирует свою начальницу, которая стала для нее всем и ничем одновременно. Находясь совсем близко друг к другу, они безмолвно наслаждаются панорамой по ту сторону стекла. Дождь усиливается, предвещая обильный ливень. Джоан стоит позади, и ее пальцы, обличенные в кожаные перчатки, осторожно обхватывают горло Веры. Сколько всего можно выразить одним прикосновением. Вера приоткрывает рот, словно желая что-то сказать, и Джоан неожиданно целует ее. Теперь сердце Веры полностью обнажено, а боль и страдания заглушены тягучим вожделением. От Джоан веет благословением и индоктринацией. Вере кажется, будто она обрела свое место. Она ругает себя за то, что так далеко зашла. Зрачки Джоан сияют, как обсидиан. Женщины смотрят друг на друга — глаза в глаза. Их взгляды не говорят ничего и в то же время кричат о многом. Что сказал бы на этот счет отец Джоан? Иван продолжает жить в голове своей дочери, напоминая о ее промахах. О ее слабостях. О ее жалких чувствах, которые подталкивают Джоан к тому, чтобы вцепиться в плоть Веры, распахнуть ее грудную клетку подобно крыльям бабочки и поглотить еще бьющееся сердце. Джоан не следовало бы этого делать, но дороги назад нет. Она касается пальцами губ заместителя. Вера чувствует на своем языке изношенную со временем кожу. Она целует руку, защищенную перчаткой, а затем ее язык вновь скользит между пальцев Джоан. Она чувствует фантомный вкус водки, разбавленной содовой. Вера закрывает глаза. Вбирает воздух в легкие. Прислушивается к стуку капель о стекло. Это действительно успокаивает. Отчего-то звук напоминает ей о не раз пролитых слезах. — Держи свои руки на стекле, — наконец, Джоан прерывает молчание. Ее голос холоден. Это не просьба, а приказ. Пользуясь случаем, Вера повинуется. Жар вскипает в ее груди. Девичий румянец окрашивает лицо. Покрасневшая щека впечатывается в стекло. А когда сильная рука спускается все ниже и ниже по ее телу, Вера выгибается в спине. Она жаждет впустить Джоан в свое маленькое изуродованное сердце. Выглаженная юбка мнется от грубых прикосновений, колготки соскальзывают с ног без особого сопротивления. Пальцы Джоан больно сжимают упругое бедро в знак одобрения. Вере хочется сказать: «Докажи мне, что это что-то значит. Отведи меня в свою спальню». Но слова растворяются на языке, как это обычно бывает. Они застряли в Вентворте, как в ловушке, и дома для них не существует. С губ Веры срывается судорожный вздох. Он обличает ее. Кружево падает с полуобнаженного тела на пол. Ее грудь все еще стесняет оставшаяся одежда, но почему-то так она чувствует себя наиболее раздетой. Джоан поглаживает ее клитор, вынуждая Веру выгибаться сильнее. Вне всяких сомнений, она возбуждена. Вера позволяет Фергюсон делать с собой все что угодно, словно она подарок, врученный Джоан. Бедный заместитель кусает губы в попытке приглушить стоны, но в какой-то момент она предает свою сдержанность: — Еще… Пожалуйста, еще… Это ненароком оброненная просьба. Джоан милосердно потакает Вере, проникая все глубже. В конце концов, она принимается мучительно медленно трахать ее и этого уже достаточно, чтобы Вера почувствовала себя на грани смерти. Ее колени дрожат, как сломанные пружины. Она едва держится на ногах. В животе полыхает пламя, предвещающее кульминацию. Но еще не время. По мнению Веры, вот что значит быть нужной. Растрачивать себя — значит по-настоящему чувствовать. Знак равенства всплывает в ее голове. Все это должно что-то значить. Должно. — Я хочу видеть тебя, чувствовать, пробовать на вкус… Отдавшись телесным ощущениям, Вера сбивчиво выговаривает слова. Джоан усмехается. — В другой раз, — она все же соглашается потешить Веру своей репликой. Та больше не в силах стоять ровно, ее ладони соскальзывают по стеклу. Она подается бедрами назад, требуя большего. Впервые в жизни Джоан колеблется. Ее кисть замирает. Окажись она сейчас в фехтовальном зале, подобная заминка стала бы фатальной. Она останавливается, прерывает свои наперед просчитанные манипуляции. Жалостный стон вырывается из горла Веры. Она хочет быть любимой, и это делает ее слабой. Делает ли слабой Джоан желание удовлетворить эту женщину, дать ей то, что нужно? Нет. Это придает ей силы. Придает ей могущества. Она знает, что делает. Она втирается в доверие ради высшего блага. И ничего более. Тем не менее она зепечатляет поцелуй на шее Веры. Джоан замечает, как та подается навстречу; она замечает пряди волос, выбившиеся из прически, с которой Вера возилась все утро; ощущает на языке ее солоноватую кожу, пахнущую духами и шампунем; видит лучи Солнца, пробивающиеся сквозь ее плоть… Это грех. Находиться так близко. Думать о подобных вещах. Джоан пытается отвлечь себя. Она представляет, что это выверенный сценарий, пьеса, в которой она играет на виолончели. И сейчас она с осторожностью настраивает дорогой инструмент, чтобы ненароком не сбить его строй. Джоан возобновляет свои действия, заставляя Веру стонать и царапать стекло короткими ногтями. Заместитель начинает двигаться в унисон пальцам внутри нее. Неужели Джоан трогает себя точно так же? Эта тема кажется слишком священной и неприкосновенной, Вера никогда не узнает ответ. Но если нельзя создавать себе кумиров, то какого черта она здесь забыла? Этот нездоровый и порочный цикл повторится еще не раз. Пальцы Джоан заставляют Веру забыть о нависших мыслях; они доводят ее до забвения, ритм их движений синхронен стуку капель. Вера упирается лбом в холодное стекло. Ее тело содрогается, когда Джоан в последний раз глубоко входит в нее пальцами, разрывая душу Веры на части. Ее тело тут же начинает дрожать и извиваться в мучительном танце. Джоан проглатывает крик заместителя, похожий на битое стекло. Вера слишком мила для нее. Это правда.