Часть 1
20 сентября 2020 г., 23:44
— Знаешь, что я тебе скажу, Келлер? Дерьмо все это. И война эта, и англичане, и французы эти, чертовы трусливые лягушатники, — Отто Райнер крепко держал баранку, но даже не думал держать язык за зубами. Он воевал аж с четырнадцатого года, и с тех пор немало повидал. Он знал, о чем говорил.
— Ты бы полегче, приятель, — Марк Келлер, его сменщик, пересчитывал сигареты в видавшем всякое жестяном портсигаре. Всего десять штук. Две он должен был Вернеру за банку дрянного, но все же кофе, остальных хватит на пару дней, а когда их выдадут в следующий раз, никто не знает. С пайками в последнее время было совсем плохо.
— … И кайзер, этот сукин сын, — не спешил быть «полегче» Райнер, даже не взглянув на товарища, — кайзер тоже…
— Отто! — Келлер убрал портсигар за шиворот и зачесал пальцами растрепавшиеся волосы. Он знал Отто Райнера всего-то пару месяцев, но уже вдоволь был сыт по горло тем, что язык у того как помело. — Под трибунал захотел?
— А ты что? Сдашь меня? — ядовито фыркнул Райнер, вывернув руль влево. Ему казалось, что вдалеке, перекликаясь с рычанием мотора, уже гремел фронт. — Да и сдавай, если хочешь. Один хер, войну мы уже проиграли. Эти пацаны… — он кивнул в сторону кузова. — Им же там почти всем лет по, дай боже, восемнадцать, а их знаешь откуда сюда перебросили? Из-под Вердена, мать его! Наши там уже сколько? Три месяца? Четыре? А линия фронта, говорят, не сдвинулась даже на метр!
Келлер ничего не ответил, отвернувшись к окну. Он отлично знал, что Райнер, хоть и преувеличивал, все равно был прав.
Все эти парни в кузове их дряхлого, дышащего на ладан грузовика уже успели пройти через ад. Они сидели в скорбном тяжелом молчании, выглядывая лица друг друга в разбавленной тусклым солнцем темноте. Самый старший из них — Эрнст Эберт, врач, дремал в углу. Под Верденом он вытащил из-под обстрела десятки раненых. Мартин Хоффман, низкорослый и всклоченный, как воробей, привалившись спиной к плечу Эберта, ковырял ногтем штанину на колене и молчал. Он, оказавшись здесь в результате нехитрого сплетения государственной пропаганды и отеческого благословения, о котором никогда не просил, был не создан для войны ровно настолько, насколько Эдвард Вольф, сидящий напротив, был для нее создан. Здоровый, как конь, плечистый и сильный, он ни капли не походил на мальчишку, которому едва-едва стукнуло семнадцать. Выдавали его, разве что, чрезмерно крутой нрав да не менее чрезмерное бахвальство, которым была пронизана его невероятная байка о том, как он под Верденом убил французского офицера и увел у него, в качестве трофея, новенькую блестящую зажигалку. О том, что грозным французским офицером был тощий молодой лейтенантик с жидкими усишками, впрочем, благоразумно умалчивалось.
— Твою мать, Эд, ну хорош уже щелкать! Заебал! — Кристиан Менгеле, отчаянно пытавшийся уснуть последние полчаса, слышал эту историю уже сотню раз. По до конца не ясным самому Менгеле причинам — Эдвард его лучший друг.
— Ты чего такой нервный, а? — огрызнулся Вольф, но от греха подальше спрятал зажигалку в карман. Менгеле промолчал. Немногим старше Эдварда, он отличался куда большим благоразумием, чтобы вступать с ним в спор.
Вновь наступила тишина. Менгеле, воспользовавшись ей, наконец задремал. Но ненадолго.
— Эй, Менгеле?.. — его разбудили голос Эдварда и легкий толчок в плечо. В кузове было уже совсем темно, но звук артиллерии слышался теперь куда ближе и отчетливее.
— Чего тебе, Вольф? Дай поспать наконец, — Менгеле потер лицо, изо всех сил выпячивая свое недовольство.
— Тебе страшно? — Эдвард шептал едва разборчиво, боялся, что кто-то услышит.
— Да, мне страшно. Теперь я могу поспать? — раздраженно фыркнул Менгеле, поддавшись соблазну прижаться к теплому плечу совсем рядом.
— Да иди ты, придурок, я же серьезно, — Эдвард, впрочем, подвинулся ближе.
— И я серьезно. Ну чего тебе не спится?
— Не знаю, я… Ну… — Эдвард замялся. Его плечи мелко дрожали.
— Хуже, чем там, уже не будет, Эд, — Менгеле выдохнул в пыльную ткань его кителя. Вольф молчал, вновь позволив ему уснуть. В этот раз так крепко, что ни тряска, ни щелканье дурацкой зажигалки не мешали ему, оставшись лишь бледными отголосками реальности.
***
— На выход! Стройся! Его разбудили тусклый серый свет и громкий, но с хрипотцой голос. Началась суета. Солдаты, вывалившись из фургона, построились в куцую шеренгу. — Не хочу вас огорчать, парни, но времени на отдых не будет, — офицер перед ними был совсем молодым, но смертельно уставшим. Его щеки, давно не знавшие бритвы, впали, а погоны висели на тощих плечах как-то по-особенному уныло. Он хмурил брови, придирчиво рассматривая шеренгу. Двенадцать бойцов и один врач. Большинство — мальчишки, по которым до сих пор плакала школьная скамья. — Выступаем через полчаса. Сбор здесь. Вопросы? Вопросов не было. Краем глаза Кристиан заметил, как Эдвард сжал зубы. — Вольно! — офицер круто развернулся и ушел. Солдаты разбрелись по лагерю, чтобы наполнить фляги, отметиться или просто спокойно выкурить сигарету. Кристиан, устроившись в тени добротно сколоченных бараков, вытянул ноги и прикрыл глаза. Не насладиться минутами спокойствия под теплым летним солнцем для простого солдата было бы непростительной глупостью. Вокруг кипела жизнь, солдаты резались в карты или курили, кашеварила полевая кухня, разнося по всему лагерю запах свинины и бобов. — Эй, шпатц*! — от мыслей, в сущности, абсолютно беспечных, его оторвал голос знакомый и громкий. Эдвард доставал Мартина с тех пор, как они встретились в учебном лагере, без намека на совесть и усталость. Выбивал у него сигареты, табак для самокруток или «свою» долю из его домашних посылок, к своей чести оберегая Мартина от других желающих за его счет поживиться. — Ты мне должен, не забыл? — Боже мой, Вольф, отстань уже от него, а? — Менгеле знал, что он послушает его. При должном подходе Вольф отлично поддавался дрессировке. — Если тебе нечем больше заняться, то набери и мою флягу тоже. — А не пойти ли тебе подальше, Менгеле, — огрызнулся Эдвард, развернувшись к другу лицом. — Только после вас, герр, — отозвался Менгеле с улыбкой, зная, что Эдвард непременно улыбнется в ответ и не заметит, как Мартин под шумок ретировался куда-нибудь на безопасное от Вольфа расстояние. — Вечно ты мне все портишь, — Эдвард признал свое поражение и бухнулся на траву рядом с Менгеле. — Лучше я, чем Эберт. Оба засмеялись и больше не говорили друг другу ни слова, прижавшись плечом к плечу. День клонился к полудню, а времени до того, как они выступят на передовую, хватило бы разве что на одну сигарету. Щелкнула зажигалка. Эдвард затянулся и передал сигарету Кристиану. Привычку курить они оба схватили еще в Польше, обнаружив, что здесь, на фронте, не курить было чем-то сродни дурному тону. Лейтенант, тощий, как макаронина и гладко выбритый, скомандовал стройся ровно через двадцать восемь минут. Сердце Эдварда колотилось так громко, что Кристиан готов был поклясться, что слышал это. — Выдохни, Вольф, — сам он храбрился изо всех сил. Как и все здесь. Воспоминания о днях, проведенных в залитых кровью верденских окопах, редко покидали кого-либо из них дольше, чем на минуту. — Прорвемся. Эдвард промолчал, даже не взглянув на него. Лишь тыльная сторона его ладони коснулась пальцев Менгеле. Маленькое беззвучное «я рядом», давшее сил куда больше, чем вдохновленные речи комвзвода о доблести, чести и величии их священной Родины. В кузове грузовика, в который их затолкали, было так тесно, что не присесть. Мимо проплывали невозделанные поля, разрушенные дома и даже целые давно покинутые местными деревушки. Далеко между деревьев и холмов поблескивала, переливаясь, река. Мартин, однажды бывавший в этих краях с отцом, сказал, что она называется Соммой. — А красиво здесь все же, а? — выдохнул высокий темноволосый солдат с настолько голубыми глазами, что они едва ли не светились на солнце. Его длинная фамилия постоянно вылетала у Менегеле из головы. — Красиво, ага, только скоро от этой красоты ничего не останется, — отозвался Райнер, сплюнув себе под ноги. — Я слышал, что лягушатники идут в наступление, поэтому нас сюда и бросили, даже поспать не дали. Перед смертью-то… — Не нагнетай, Отто, — одернул его Эрнст, спокойный настолько, словно отправляется вовсе не на фронт. — Да брось, Эберт, за… — Отто. Райнер в ответ лишь недовольно фыркнул. Приближающаяся канонада фронта говорила сама за себя. Он был прав.***
Было тихо. Все эти дни, с тех пор, как их перебросили к Сомме, ни французы, ни англичане не показывали носа из своих окопов, ни то испугавшись стоящего стеной дождя, ни то, как и сказал Райнер, лишь затаившись перед наступлением. Караульные сменяли один другого, всматриваясь в плотную, сотканную из капель пелену, а солдаты, отвлекаясь разве что на ленивый перекрестный огонь да крики лейтенанта фон Шнайдера, под командованием которого они находились, дурели от скуки за игрой в карты или охотой на совсем потерявших страх крыс. В последнем Эдвард Вольф преуспел куда больше других, наловчившись протыкать их штыком как гарпуном, и несомненно собою гордился. — Эй, шпатц! Лови ужин! — очередная, особенно жирная тушка, с легкой руки Эдварда описав нехилую дугу, шлепнулась прямиком Мартину на колени. Он с возгласом вскочил. Эдвард от души захохотал. Развлечений здесь, не считая разве что пляски со смертью и байки, которые время от времени травил Райнер о своих любовных похождениях, было не то чтобы много. — Ты больной на голову, Вольф! — судорожно отряхиваясь, Мартин впервые за все время, что они провели здесь, сказал больше трех слов подряд. — Дурак, что ли? Едой разбрасываться, — хмыкнул довольно Эдвард. Из глубины блиндажа раздалось еще несколько робких поддерживающих смешков. Менгеле лишь закатил глаза. Все те годы, что он был знаком с Эдвардом, давно научили его, что бороться с его неудержимым чувством юмора все равно что с ветряными мельницами. — Или ты думаешь, что наши консервы не из них делают, а? — продолжил Вольф, уже высматривая в подсвеченной тусклой керосиновой лампой темноте новую жертву. Мартин не ответил. О том, какое именно мясо были в их пайках, думать никто не хотел. — А там, глядишь, и их перестанут поставлять. И что ты тогда будешь жрать, м? Вот то-то же. Я, может быть, о тебе забочусь. И никакой, мать ее, благодарности. — Да иди ты, Вольф, — Мартин сел от него подальше и поближе к огню. Вновь наступила тишина. Кто-то до сих пор играл в карты, кто-то кропал письмо домой в надежде дожить до момента, когда сможет его отправить. Кристиан, подложив под голову вещмешок, дремал. — А Вольф прав, кстати. Французишек, я слышал, получше кормят, — Кольт Циммер, коренастый и темноволосый, в жизни говорить умел лишь о женщинах, которых у него никогда еще не было, и о еде, которая, едва оказавшись у него во рту, тут же оседала где-то в районе талии. — Говорят, в общем, что к ним кухня никогда не задерживается, а в пайках у них вино. Понимаете, парни?! Мать его, вино. А мы тут последний хрен доеда… — Где ты, интересно, слышал это, поросеночек? — отложив карты, тут же оживился Фольц, который знал все и про всех, вплоть до того, что кайзер ел на обед в прошлый вторник. — Где надо, там и где, Эрих, тебя не спрашивали, — Циммер огрызнулся и закурил, всем своим видом давая понять, что в настроении продолжить перепалку. Делать-то все равно нечего. — Ой посмотрите, наш главный политолог решил со мной поспорить? Ты мне еще за прошлый раз не ответил, — Фольц единственный во всем их взводе был отмечен крестом за какое-то бессмысленное геройство под Верденом и теперь, стоит знать, имел славу главного патриота всея немецкой армии. — Да что ты можешь знать вообще? — Да уж побольше тебя, деревня гессенская, — отпарировал Циммер, не жалея яда. — Я тут пытаюсь не сдохнуть, если ты не заметил, а наше славное отечество даже пожрать нам дать не соизволит. Зачем я тут штаны просиживаю, а? — Вы, блять, не могли бы заткнуться оба? — Кристиан, оставив всякую надежду уснуть, едва ли не зарычал. Эти их споры преследовали его с самого Вердена и достали уже так сильно, что не оставили возможности молчать и не уподобляться. — Сам заткнись, раз добавить нечего, — не настроенный затыкаться Циммер перекинулся на Менгеле с превеликим удовольствием. Спорить с ним было зачастую куда интереснее, чем с Фольцем, который без устали гнул одно и то же про родину, отечество и то, как они все должны быть ему, в лице кайзера, благодарны. — А ты только языком чесать горазд, а, Кольт? — моментально ощетинился Менгеле. — А как до дела, так ты последний. — И что ты предлагаешь? — Циммер усмехнулся, даже не пытаясь скрыть любопытства. — Жратву-то из воздуха не достать. — Украсть. У нашего, как ты говоришь, отечества, полно еды, только оседает она вся на офицерском складе, не добравшись до нашего брата. — Ха! Ты слышал? — Циммер пихнул Фольца под ребро. Он все отлично слышал. — Святоша, ты не заболел? От кого угодно можно было ожидать, но ты? — Если хочешь, чтобы у тебя во рту сегодня побывала еда, то бога ради, закрой его. Эй, Эд! Заканчивай там, — окликнул Менгеле неутомимого охотника на крыс. — Дело есть, сюда иди. — Ну? — Вольф, проводив взглядом особо толстую крысу, раздосадованно шмыгнул носом. Она, очевидно, интересовала его куда больше всех этих хитроумных бесед и даже еды. — Кто сегодня на стреме? — Флемер, ушастый этот хрен, — Эдвард прислонил винтовку к стене. Флемер славился среди них всего двумя вещами: тупостью и жадностью. — Этот тот, который за банку тушёнки родину продаст? — Менгеле ухмыльнулся. Новость явно пришлась ему по вкусу. — Ага, — Эдвард достал из портсигара сигарету и закурил. — Что ты задумал? Не темни. — Добыть тебе пожрать прежде, чем ты доведешь Хоффмана до нервного срыва, — Менгеле встал. Эту ухмылку на его губах Эдвард знал с самого детства. Он задумал что-то безрассудное и ужасное. — Идёшь, Эрих? — Чего? Ты с ума сошёл? Почему я? — Так я и думал, — губы Менгеле растянулись еще шире. — Как твой дружок, болтать ты горазд, а шевелиться не хочется? — Нихера. Просто я не суицидник. — Правильно, ты трус, Фольц. Пошли, хватит трястись, я жрать хочу. И не я один. Все пятеро переглянулись. Эрих Фольц, загнанный в угол, трусом быть не хотел, поэтому лишь тяжело вздохнул и встал. Терять им, если подумать, все равно особо нечего, а подыхать сытым всяко приятнее будет. — Ну идем. Густой ночной воздух пах порохом, размокшей землей и мертвечиной. Дождь уже почти прошел, превратившись в противную мелкую морось. Менгле поморщился. Трупы уже давно не были ни для кого из них в новинку, но будили воспоминания, которые он мечтал запрятать как можно глубже и никогда к ним не возвращаться. И все же, встречал их каждый раз, когда прикрывал глаза в минуты недолгого отдыха. — Что встал? Шагай давай, или передумал? Фольц, ежась от холода, топтался за спиной. Затея нравилась ему ровно до тех пор, пока его бездумный азарт, чувство голода и желание не быть отщепенцем не вытолкали его в ночь следом за Менгеле. — Ты бы ещё громче орал, а то еще не все услышали, что мы здесь, — шикнул на него Менгеле, помотав головой, и прислушался. Если не обращать внимание на казавшийся совсем далёким рокот артиллерии, стояла кромешная тишина. Идти было недалеко. Продовольственный склад находился аккурат у офицерского блиндажа. Неподалёку послышался обнадеживающий храп Флемера. Устроившись на мешке с песком, он нагло, с открытым ртом, спал. — Стой на стреме, — наказал своему вынужденному сообщнику Менгеле. — А может не стоит, а? — Поздно передумал. Фольц сдался, даже не пытаясь изобразить храбреца. По крайней мере, не слишком старательно. Менгеле точно знал, что ему страшно до отупения и он вздрагивал каждый раз, когда Флемер переставал храпеть хоть на секунду, шипя тихое «ну скоро ты там, твою мать?». Кристиан не отвечал, осматривался. Съестного тут, вопреки даже самым скромным ожиданиям, было немного, но, думал он, торопливо засовывая под китель все, что мог унести и не быть замеченным, уже лучше, чем ничего. Хлеб, три картофелины и две банки тушенки — весь нехитрый улов. — Ты бы еще дольше копался, святоша, — Фольц, припавший к углу и честно карауливший беззаботно спящего на посту Флемера, все еще пребывал в состоянии нервного отрицания удачного исхода плана. — Взял? — Да, — Менгеле, бережно прижимая к груди все, что успел унести, не верил в свою удачу. Если даже завтра пропажа обнаружится, то это будет завтра. Быть может, завтра уже и их самих не будет. Но, что важнее, сегодня они будут сыты. — Покажи, — Эрих недоверчиво сощурился. — На месте покажу, уходим, — Менгеле почти шипел. — Нашел время для проверок. — Покажи, мать твою, — Фольц дернул его за отворот формы. Опротивевший голод в нем требовал убедиться, что Менгеле взял что-то поприличнее, и, чего доброго, не прикарманил себе что-то втихую. — Ну?! Храп за углом прервался. Оба переглянулись. Заминка помогла: Менгеле, защищая их добычу, свободной рукой вцепился в планку чужого кителя, снова прижимая Эриха к пыльной стене склада. Как он жалел, что не мог просто врезать этому идиоту прямо сейчас, и вообще потащил его с собой. С Эдвардом они справились бы куда лучше. — Я сказал, закрой рот, пока нас обоих не вздернули здесь на месте, — он несильно встряхнул вдруг присмиревшего товарища. Злость уже начала разгораться у него в груди, и только страх быть раскрытыми останавливал его от того, чтобы не начать потасовку. — Я тебе сам шею сверну, если нас поймают. Ты понял? Понял меня, Фольц? — Да понял я, отпусти. Все, я успокоился, ты доволен? — оценив риски, Фольц все же рассудил, что Менгеле здесь и сейчас был опаснее, чем сонный Флемер, заткнуть которого помог бы десяток сигарет и обещание дать ещё, как только все получат пайки. Сигаретами, тем паче, никто из них делиться не хотел — самим мало. — Трус, — Менгеле разжал кулак. — Чтоб я еще раз с тобой… — Взаимно, святоша, взаимно. — Вас только за смертью, — Циммер, от скуки и ожидания успевший уже, по его личному ощущению, похудеть, моментально вскочил с места, стоило ему услышать возвращение однополчан. Устроившись под единственной лампой, все трое — он, Вольф и Мартин, — играли в скат. Эдвард усмехнулся. Шутка была так себе. — И не говори, Кольт, и не говори, — пользуясь моментом, он деловито стянул из колоды пару карт. — Я выиграл. С тебя четыре пфеннига. Мартин, смиренно вздохнув, бросил свои карты на стол. Наглость Эдварда была столь же открытой, сколь непробиваемой. — С чего бы четыре, а? — моментально забыв о еде, Циммер возмущенно насупился. Его скупость по габаритам обыгрывала даже его самого. — Два, что я ставил на их возвращение, и два за то, что я снова сделал тебя в карты. Выворачивай карманы. — Чтоб тебя, — Циммер полез за ворот кителя. Только сейчас он заметил, что Фольц был бледным, как смерть, но решил не придавать этому значения. С утра в его рту не было и крошки, поэтому сил и желания на дружеские похлопывания по плечу и утешения не было ни у него, ни у кого-то еще. — Принесли? — А ты сомневался? — Менгеле деловито хмыкнул, выкладывая все добытое на стол. Сделать вид, что он ни на секунду не сомневался в успехе этой вылазки, оказалось куда проще, чем он думал. — А может остальных разбудим? А то как-то не честно это… — Мартин с сомнением оглянулся вглубь блиндажа, на стройный ряд двухъярусных коек. — Еще чего, шпатц, тут и так жрать почти нечего, — Эдвард хлопнул его по плечу. — Кто не успел, тот опоздал. Налетай! Спустя минуту все пятеро уже старательно уплетали свой нехитрый ужин. Картошку и одну банку тушенки было решено припасти на всякий случай. Хоть об этом никто никогда не говорил, все знали, что дальше с продовольствием едва ли будет лучше. Фронт все еще время от времени грохотал, не думая засыпать, но снаряды разрывались будто бы совсем далеко отсюда и в эту ночь не имели совершенно никакого значения. — Эдвард, спишь? — тихо позвал друга Менгеле, когда все наконец улеглись. Ответа не последовало. Менгеле позвал ещё раз. — Да чего тебе? — с верхней койки показалась сонная растрепанная голова. — У меня тут завалялось кое-что, — маленькая шоколадка, которую он прихватил вместе со всем остальным, лежала в кармане его кителя, чудом избежав загребущих ручонок Фольца. Делить со всеми эту роскошь Менгеле не хотел. — Что? — в голосе Эдварда промелькнуло ребяческое любопытство. — Вот, — он вложил шоколадку в тёплую ладонь. — Не лопай все сразу. — Охренеть, Менгеле, — наверху тихо зашуршала упаковка. — Всегда пожалуйста, Эдвард, — Менгеле улыбнулся. — А теперь спи.***
Приказ о наступлении пришел через четыре дня. Шнайдер, ставший еще более бледным и еще более худым, проводил инструктаж сухо и холодно. Ему трудно было скрыть тревогу и еще труднее свои сомнения в успехе этой операции, но солдаты, выстроившись в короткие — по шесть — шеренги, едва ли обращали на это внимание. Прибывшие в последние пару дней новички, школяры вряд ли старше Менгеле, бледнели и тряслись от ужаса, те, кто тут уже давно, просто ждали, когда лейтенант закончит распыляться. Все они уже слышали это на Марне, в Вердене, при Осовце. Шнайдер, закончив напутствия, скомандовал «в атаку». Группа Менгеле первая. Эдвард со следующей сразу за ним. Они делали это уже пугающе много раз: подняться по приставленной к забетонированной стенке окопа лестнице, перевалиться через бруствер и бежать. Бежать, падать лицом в грязь в надежде добраться до английского окопа живым, и бежать снова, что есть сил. Снова падать. И снова бежать. Их целью была занятая англичанами деревенька в нескольких сотнях метров к югу. Земля между ними изрытая снарядами и раскисшая от дождя, залитая кровью. Сапоги скользили по ней или — ещё хуже — вязли по щиколотку, делая их еще уязвимиее. Где-то совсем рядом упал и разрывался снаряд. Сзади кто-то истошно завопил. Фольц, среагировав первым, изо всех сил толкнул его лицом в грязь. Снова взрыв. Мгновение на то, чтобы осознать, что жизнь все ещё не покинула тело. И снова все тихо. До чего же странно. — Отвага, только отвага, — глубокий вдох, тихий шепот, пальцы, до побелевших костяшек сжимающие приклад винтовки. Коротким рывком Кристиан вытолкнул себя вперёд, оставив неподвижно лежащего Фольца позади, но взрытая земля снова содрогнулась, уходя из-под ног, стоило сделать лишь несколько шагов. Короткий оглушающий свист полоснул по ушам. Прежде боли пришло тепло — багровое пятно красило китель, текло за шиворот. Кожа горела огнём, на плечи вдруг навалилась усталость такая сильная, что он сам не заметил, что лежал ничком. Вокруг вместо раскисшей от дождя земли окрашенная в алый тишина, налитые, колышущиеся на теплом летнем ветру маки, их томный запах и нежные прикосновения к лицу. Менгеле видел их, когда поезд нес его из учебного лагеря во Францию. Совсем как кровь, подумал он тогда, и теперь, лежа среди бескрайнего красного моря, и понял, что все в окутанный сладковатым дурманом миг перестало быть важным. Его глаза закрылись. Звуки исчезли.***
Слух вернулся к нему первым. В кромешной, вязкой как мазут тишине, он дрейфовал словно бы целую вечность, выхватывая лишь обрывки звучащих откуда-то очень издалека слов. Собственное тело ощущалось не иначе, как набитая под завязку соломой кукла. Страшно тошнило. --… Эберт, ну не будь ты мудаком! — даже теперь, не ощущая себя собой, Менгеле не имел ни единого шанса не узнать этот голос. Слишком громкий и единственный, который он готов был слушать даже тогда, когда трещала голова. Значило ли это, по крайней, мере, что он до сих пор жив? Оставив попытки разлепить глаза, он попробовал сконцентрироваться и расслышать еще хоть слово. — Эдвард, нет значит нет, — второй голос не менее знакомый, но более спокойный. — Приходи через пару дней. Или хотя бы завтра. — Да чтоб тебя, Эрнст! — голос Эдварда взвился, но тут стал совсем тихим. Умоляюще отчаянным и кротким. Менгеле в эту минуты готов был молиться на то, чтобы Эрнст сдался. — Ну мне очень надо. Пожалуйста. Жалкая попытка подняться была обречена на провал сразу. Тихо застонав, Менгеле рухнул на жесткую койку. На лице слева словно бы не было кожи, так сильно оно болело. Реальность вновь сплеталась с тревожной дремой, в которую он то и дело проваливался, а голоса стали звучать будто бы ещё дальше и тише, пока совсем не исчезли. Вновь наступила темнота. Размытое образами вокруг, беспамятство казалось сном, прерывающимся лишь далекими звуками. Он проснулся, по собственным ощущениям, спустя еще вечность. Голова гудела, а во рту так пересохло, что невозможно было разомкнуть губы. Щелк. Щелк. Над самым ухом отбивала нервный такт знакомая и ненавистная зажигалка. Эдвард. Сколько он здесь уже сидит и как сумел прорваться через Эберта, думать не было ни сил, ни желания. Кристиан хотел позвать его, но вместо слов из горла вырвался лишь короткий хриплый стон. — А? — Эдвард вздрогнул, точно только проснувшись. Зажигалка выскользнула из его рук и глухо ударилась об пол. — Крис… — он замялся. Подобрать нужные слова, судя по тревоге в его голосе, было трудно. — Ты, ну… Как? — Паршиво… — он попытался улыбнуться, но получилась лишь вымученная гримаса. — Сколько я уже?.. — Четыре дня, — Эдвард потянулся за зажигалкой, не желая смотреть в глаза. Необъяснимый стыд противно шевелился в груди. Он был почти рад тому, что Менгеле не мог видеть его лица. — Я думал, что больше, — отозвался Кристиан. Тело по-прежнему слушалось его предательски неохотно, вызывая где-то в самом дальнем уголке сознания смутный страх. А что если?.. Он пошевелил пальцами сначала на одной ноге, затем на другой и облегченно выдохнул — все еще на месте. Закрыл и открыл левый глаз, правый, приподнял левую руку, но прежде, чем проделать тоже самое с правой, понял, что не чувствовал её с самого момента, как впервые проснулся. — Эдвард? — скрыть вмиг подкатившую к горлу панику было трудно. Голос вопреки воле дрожал. — Да? — лицо Эдварда взволнованное, словно он знает что-то, но оттягивает момент, чтобы сказать, что лишь подтверждает пугающую догадку. — Рука, правая, — набравшись смелости, тихо спросил Менгеле. — Она на месте? — Да. — Ты уверен? — Да, Крис, она на месте. — Тогда что со мной? — он не был уверен, что хочет знать. Боязнь, что Вольф скрывает что-то, чтобы не тревожить его раньше времени, не покидала, несмотря на все заверения. — Я ее не чувствую. — Ожог, — Эдвард отвел взгляд, потер шею. — Рядом с тобой разорвался снаряд. Это чудо, что твоя чертова рука на месте и ты, ну… В общем, Эберт сказал, что ты счастливчик. — Чудно. А шевелить я ей смогу? — Сможешь, — Эдвард успел прикусить язык прежде, чем с него слетит растерянное «не знаю». Менгеле был бы дураком, если бы не заметил это за напускной уверенностью. — Вот как. Что я пропустил? — он сделал вид, что поверил и сменил тему, решив вернуться к собственным сомнениям позже. Наедине с собой. — Фольц, — голос Эда мгновенно похолодел. — Осколок прямо в шею, вылез прямо перед тобой. Поди хотел ещё одну бляшку на грудь. Дурацкая смерть. — Понятно, — Менгеле прикрыл глаза. Он был последним, кто видел Эриха Фольца живым. И он, несмотря на все их перепалки, спас его жизнь. — Жаль его. А остальные? — Живы. Даже Циммер жив, — Вольф невольно фыркнул. Кольта Циммера он по каким-то личным причинам терпеть не мог до дрожи. — Трус поганый. Залег, небось, в воронку, и делал вид, что сдох. — Мартин? — А что с ним станет? — Значит, живой. А ты… Не задело? — Как видишь, — ответил Эдвард, будто бы сам был этому не рад. Менгеле не нужно было спрашивать или угадывать, что Эдвард успел себе надумать за эти четыре дня, пока обивал порог лазарете и абсолютно безуспешно боролся с упрямой правильностью Эрнста Эберта. Тёмные круги под его голубыми глазами говорили сами за себя. — Выглядишь хреново. Я и то лучше. — Ну конечно, — на губах Эда наконец-то отразилось что-то вроде улыбки. В душе он молился, чтобы эта тема не была затронута, но тщетно — Знаешь, ты… К слову об этом. — Что? — Твое лицо, — Эд прикусил губу. Менгеле видел, как тяжело ему подобрать слова, но услышать об этом от кого-то еще был не готов. — Ну? Что с моим лицом? Говори уже, чтоб тебя, — к горлу снова подкатил ком. Он пытливо смотрел прямо на Вольфа, ожидая ответа и молясь не сорваться и скрыть дрожь в голосе, что бы там ни было. Радость, вызванная простым фактом — наличием всех конечностей — схлынула. Сейчас ему завидовала добрая половина подопечных Эберта, не иначе: он жив и не стал калекой, коих десятками возвращали домой поезда. Грех жаловаться, но охватившая разум паника кричала, что умереть было проще, чем жить с клеймом, которое оставила на нем эта война. Тишина затягивалась. — Там немного… Эм… — не договаривая, Эд провел по своей правой щеке, рисуя несколько неровных полос. Одна, две, три. Его пальцы мелко тряслись. — Вот здесь. Наверное, задели осколки… Менгеле издал нервный смешок в надежде наивной и несбыточной услышать, что это дурацкая шутка. Но Эдвард молчал, глядя сочувственно и напугано. — Не надо меня жалеть! У тебя на лице все написано. — Крис… — Эдвард шумно выдохнул, провел пальцами по волосам, зачесывая их назад. — Послушай, я не… Ты красивый. То есть, ну, со шрамами или без. Не важно. — Спасибо. Эдвард вздохнул. Оглянувшись на занавешенный какой-то грязной тряпкой дверной проем, он склонился к Менгеле и прижался губами к виску. Торопливо, но бережно. — Эд, время вышло, — Эрнст вошёл в лазарет бесшумно, словно призрак. Как, впрочем, всегда. — Сука, Эберт, напугал, — Эдвард посмотрел на него злобно, едва успев отстраниться от Менгеле. Взъерошенные волосы и ставшее частым дыхание выдавали его с головой, но Эберт ни то намеренно, ни то в связи с какой-то особой формой невнимательности, полностью это игнорировал. — Твои десять минут закончились полчаса назад, — невозмутимости, с которой он терпел выпады этого сопляка, оставалось только позавидовать. — Ты не вовремя, — меньше всего Вольф сейчас хотел видеть хоть кого-либо, кроме Менгеле. — Тебе пора. Я и так пошел тебе навстречу. — Скотина ты, Эберт, — непробиваемое спокойствие врача раздражало. — Дай хоть… — Иди, я в порядке, — Менгеле коротко прикоснулся к его руке. Эдвард, сдавшись, еще раз особенно злобно глянул на Эберта и вышел. Дни в лазарете тянулись мучительно медленно. К концу недели Менгеле уже почти привык к тому, что здесь почти ничего не происходит, кроме стычек железобетонного терпения Эрнста с неутомимым упрямством Эдварда. Первое почти всегда побеждало. К сожалению Менгеле, конечно. Навещали его разве что тот же Вольф, да Мартин, который захаживал сюда с завидной регулярностью, будучи при этом абсолютно невредимым. Кристиан не придавал этому значения - тихоня Хоффман следовал за Эбертом повсюду. Суть их отношений никому не была здесь интересна. — Когда ты уже выпустишь меня отсюда? — спрашивал Менгеле каждый день с тех пор, как смог сам встать с постели. — Скоро, — неизменно отвечал Эберт. Но «скоро» все никак не наступало, вынуждая Кристиана думать о зачеркивании палочек на стене у койки или побеге, успех которого был куда менее вероятным, чем то, что война закончится в этом месяце. По ночам, лежа без сна, он часто думал об Эрихе Фольце. Погубил ли его, в действительности, вражеский снаряд? Или причина была во рвении, с которым он, ради еще одной железки на ленточке, бросился в бой. А кто сулил ему эти железки и ленточки? Тот же, кто и отправил его на верную смерть. Французы ли? Увы, нет. Надо думать, виноват был Шнайдер, что с самого их призыва только и делал, что пудрил мозги всему их полку, нуднейшийм образом разглагольствуя о том, что каждый немец должен выполнять свой долг — и тогда Отечество не постоит за ценой, когда дело дойдёт до награды. Награда… и куда привели Фольца его награды? Правильно, в могилу. Но Шнайдер, при всей своей невыносимости и хмурой наружности, не был похож на злодея. Даже враги — и те не были. Конечно, Кристиан помнил, как их учили, что французы коварны и трусливы как крысы, а английское хваленое уважение к врагу — не более чем байка. Так им сказали. Вряд ли кто из них взаправду искренне бы желал зла даже такому, как Фольц. Может, французам по ту сторону ничейной земли то же говорят. Что-то о том, как немцы жестоки и беспринципны, и что стоит их всех перестрелять, а они и верят. Но Эрих Фольц не был ни жестоким, ни беспринципным. Только глупым и своевольным. Но, если так, кто тогда злодей в этой войне? Французы, которые без жалости убивают их, они сами или те, кто начал эту войну? Ответа не нашлось. Менгеле вздохнул. Высокопарные ночные рассуждения ужасно утомляли, зато отлично занимали время. И отвлекали. Тонкие пальцы в который раз коснулись щеки, повторяя линии шрамов. За несколько дней порезы успели затянуться, но все еще неприятно саднили, особенно в моменты, когда он в очередной раз проверял их, лелея надежду, что они исчезли. Снова отдало болью. Прошла ещё неделя прежде, чем он, наконец, смог покинуть медпункт, напоследок получив очередную порцию наставлений и просьб не лезть на рожон. «Да, Эрнст, хорошо, Эрнст». За надоевшими стенами был все тот же лагерь, тот же орущий на новобранцев во всю глотку Шнайдер, полевая кухня и играющие вместо работы в карты солдаты. — Посмотрите, кто вернулся, — Отто, прислонившись к машине, беззаботно курил неподалеку от лазарета. Беспечный и активный, как всегда. Радостно было видеть его целым, пусть даже водитель и был чересчур, на его взгляд, болтлив. Он с улыбкой похлопал Менгеле по плечу. — Хорошо тебя потрепало, а? Счастливчик, выкарабкался. — Да, ага. А ты не видел?.. — он оглянулся. — Твои вон там, — Райнер указал куда-то за его спину, поймав его потерянный недоуменный взгляд. — Но зайди сперва к Шнайдеру. Мы здесь, кажется, надолго. Проклятые лягушатники никак не уймутся, черт бы их побрал. Скоро повеселимся, точно тебе говорю. — Не то слово. Спасибо, — Менгеле поспешил ретироваться. Каждый, кто был знаком с Отто хоть немного, знал, что бубнить тот может бесконечно, стоит ему только найти слушателя. Терять еще больше времени не хотелось. За время, что он провёл в койке, к Сомме было переброшено еще больше дивизий. Тут и там кучковались группы изможденных солдат, лиц которых он не знал. Все как один были мрачными и неприветливыми. Впрочем, когда на войне бывает иначе. Встречные провожали его угрюмыми взглядами. От Райнера Менгеле узнал, что дела их на фронте шли паршиво. Французы наступали с особыми и удивительными для их породы напористостью и рвением. Если так дальше пойдет, говорил Отто, однако ж, абсолютно безрадостно, скоро вернемся домой. От одной мысли об этом шрамы на лице вновь начали ныть. Отметившись у Шнайдера, он выслушал еще одну порцию патриотических лекций, от которых уже сводило зубы — он был сыт этим еще в учебном лагере. — Кто к нам вернулся, поглядите, — Циммер, с неизменно надменным выражением лица, коротко кивнул, приветствуя подошедшего к ним Кристиана. — Ну ты теперь и красавчик, конечно. — И я рад тебя видеть, Кольт, — отозвался Менгеле иронично. Привыкнуть к виду шрамов на своём лице оказалось труднее, чем он думал, несмотря даже на то, что Эберт уверял, что все они будут почти незаметны, когда полностью заживут. — Молчал бы, Циммер. Свою рожу видел? — фыркнул на него Эдвард. Мартин тихо хохотнул, махнул Менгеле рукой и подвинулся, чтобы он сел. — Уж получше твоей, Вольф, — обиженно огрызнулся Кольт. Менгеле улыбнулся. Чувствовать себя снова живым, слушая знакомые перепалки, было приятно. — Вы оба невыносимы, — он завалился на траву рядом с Вольфом. Не помни он, что все ещё идёт война, это вполне сошло бы за дружеский пикник. — Да ладно тебе, я же знаю, что ты скучал, — Эдвард пихнул Менгеле плечом. Он, как ни странно, был прав. — Жрать хочешь? Мы специально для тебя кое-что припрятали. Порывшись в своём вещмешке, он вытащил оттуда ту самую банку тушенки, которую Менгеле сам увёл с офицерского склада еще пару недель назад. — Охренеть. — А то, — Эдвард почти что торжественно вскрыл банку маленьким карманным ножом, впрочем, умолчав, как рьяно оберегал это маленькое сокровище от загребущих лап Циммера, который голодным был чуть чаще, чем всегда. Застучали ложки. Менгеле, отправляя в рот очередную порцию, мысленно благодарил небеса за товарищей. — Вот бы еще выпить… — мечтательно протянул он, когда банка опустела. — Не поверишь, — Циммер протянул ему флягу, скорчив самую заговорщическую мину, на которую был способен. Менгеле подозрительно прищурился. — Отравить меня хочешь? — В тебе самом яда больше, — скривил гримасу Циммер. — Пей. В нос ударил запах спирта и чего-то незнакомого. Никогда прежде ещё ему не приходилось пробовать что-то крепче церковного вина. Как, впрочем, и большинству из них, таким же мальчишкам. — Откуда? — он поднял на друзей удивленный взгляд. — Хоффман где-то раздобыл, прикинь? — Эдвард похлопал Мартина по спине. Настолько по-дружески, что бедолага аж поперхнулся от неожиданности, но все же смог загадочно улыбнуться. — А ты полон сюрпризов, шпатц, — Менгеле усмехнулся. Алкоголь с непривычки обжег горло крепостью, но вида Кристиан не подал. — Раз уж так… За Фольца. Лица разом поникли. Фляга, переходя из рук в руки, сделала круг. За Фольца. *Spatz (нем.) — воробей.
