На дне

      Два часа дороги Рэми проводит в тихой ярости. Она переговаривается с подругой по громкой связи мобильника, вываливает на неё всю гамму своего возмущения, а потом нетерпеливо выслушивает слова сочувствия и советы. На вопрос «Мне приехать?» роняет тихое «Лучше не надо», подумав несколько секунд. Вдавливает педаль газа до упора, пока трасса свободна, и обрывает разговор. Пытается включить радио, ощущая в душе горькую пустоту, но тупой радиоприёмник в стареньком джипе шипит и плюётся обрывками японского. Рэми ударяет кулаком по ободу руля и смаргивает бессильные слёзы.       Её прорывает, когда куча вещей валится из рук на крыльцо при попытке отпереть дверь. Рэми так и оседает на холодных к вечеру досках среди раскрывшейся сумки с одеждой, потёкших яиц, маски и рассыпавшихся яблок. Укатившийся мяч противно мерно прыгает по земле вниз, к озеру. Рэми захлёбывается в слезах, больше не имея ни сил, ни желания их сдерживать. Они текут по щекам градом, крупные, частые и до странного тёплые, капают на футболку или скатывают по шее, заползая под одежду; девушка растирает их ладонями по лицу, мочит длинные пряди волос, упавшие на лоб, и подвывает, пытаясь выпустить из себя всю боль и тоску. Выходит хреново. Она похожа на надутый шарик, изрешечённый дырами от игл, но всё не спускающий воздух. Лопнуть-лопнуть-лопнуть! Рэми кричит, кричит до сорванного голоса и тошнотворного кашля. Из носа течёт по губам и задней стенки гортани, и Рэми сморкается в подол футболки, измазывая руки и щёки. Она долбится затылком о дверь и продолжает давиться рыданиями, пока голова не раскалывается на кусочки, пока даже эта истерика не теряет смысла.       Потом она открывает дверь и ногами загребает вещи в прихожую, поскуливая каждый раз, когда движения не приносят нужного результата. Рэми возится с электричеством и водой, регулярно матерясь на технику; пытается раскладывать вещи по местам, каждые пять минут падая на пол от бессилия и мелко трясясь. Бахрома у одной из маек застревает в молнии сумки, яйца закапывают пол по пути из прихожей на кухню, мяч уплывает на середину озера, вода в ванной обжигает руки, на кухне не оказывается чая, и всё летит к чёрту. Рэми запивает успокоительные и анальгетик водой и без сил валится на кровать, назло самой себе не укрываясь пледом и игнорируя заложенный нос. Она засыпает быстро, но поднимается глубоко за полночь и плетётся в туалет, лениво и неспешно переодевается в пижаму, дрожа от холода, и ложится под одеяло, стараясь уснуть обратно, а не разрыдаться по новой. На дне грудной клетки ворочается злость на собственные слёзы, на глупость и слабость, но сил у Рэми нет уже никаких. Она всхлипывает и закрывает глаза, комкая в прижатом к груди кулаке край пледа.

***

      Утро предстаёт перед Рэми не менее бессмысленным, чем вечер, чуть менее отчаянным и совершенно апатичным. Равно как и большая часть её сознательной жизни, она привыкла. Привыкла, что желания сбываются редко, что всё дорогое могут отобрать, что мнение обычно запихнуто в задницу, что самое первое слово — «должна». Вчера Рэми эта привычка надоела, и теперь она сидит в кресле на террасе, наблюдая за кружащими над озером чайками. Периодически птицы подхватывают неосторожных рыбёшек из воды, улетает и возвращаются, и кричат-кричат-кричат. Рэми думает, что крики чаек, целой стаи голодных и злых чаек, лучше и приятней тихого, гневного шёпота её матери. Сейчас Рэми чувствует леденящую душу злобу, и мысли об излишнем драматизме и собственной никчёмности, за которую девушка расплачивается, о невыполненном долге перед семьёй и обществом её не посещают, они дёргаются где-то в стороне, на периферии сознания, и Рэми старательно отодвигает их дальше от мозга.       Она проверяет телефон, но, кроме ободряющего «Ты в норме?» от подруги, сообщений не находит. Это бесит и успокаивает одновременно. Ещё это как будто и не имеет значения вовсе. Рэми принимает сухой факт: родители недовольны настолько, что не желают проверить, куда она свалила. Она убеждает подругу, что всё зашибись и уточняет, не звонили ли той предки. Предки не звонили, и Рэми хочет забросить телефон на середину озера, чтобы он издал смачный «буль» и больше никогда не мог связать её ни с кем.       Наверное, лучше было бы поехать к подруге — с Натали Рэми дружит ещё со средней школы, но какой человек не в здравом уме захочет, чтобы кто-то видел его демонов? Рэми совершенно не хочет, Рэми проще умирать одной, а потом долго-долго оживать, вырастать из пепла. Только на птицу феникс она совсем не похожа, больше на промокшую ворону. Поэтому Рэми притащилась за сотню километров в домик на озере, куда она приезжала с семьёй каждое чёртово лето, лишённая возможности видеться с друзьями, играть в бейсбол на проезжей части и лазить по пустующей летом школе. День рождения, опять же, проводился в одиночестве — младший брат, кузены и пьяные дедушки с дядями и тётушками, компостирующими мозги, не считаются.       Чтобы успокоиться и отдохнуть, Рэми приехала в место, которое она ненавидела всей душой лет с пяти. Прямо сейчас, пустое и тихое, наполненное светом полуденного солнца и полностью её, оно не кажется Рэми таким ужасным. Возможно, всё дело в людях, а не в месте. Осознание того, что мелочное раздражение по отношению к собственной семье перерастает в неприкрытую ненависть, больно бьёт меж рёбер, крошит их и перетирает в мелкий порошок. Осколки задевают сердце. Рэми прерывисто вздыхает и уходит в дом готовить завтрак-обед.       Рэми двадцать один, она учится на историческом факультете не в самом престижном университете Миннесоты, живёт с родителями и подрабатывает в редакции городской газеты. На фоне большей части выпускников из класса она — мягко говоря, неудачница. Провальная карьера в синхронном плавании, оставившая в душе больше комплексов, чем удовлетворения от самореализации, не менее неудачный опыт в музыкальной школе, не реализованные отцовские амбиции на поприще математики. Рэми есть о чём поразмышлять, методично поедая макароны с сыром. О том, кто прав и виноват, насколько каждая жизненная ситуация была полезной или вредной, и в какой момент Рэми накосячила так сильно, что всё встало кверху ногами.       Часам к пяти Рэми перемещается на небольшой каменистый пляж. Деревянный дом стоит в десятке метров от берега, тремя стенами утопая в подступающих елях и соснах. Рэми не помнит историю его появления, но, кажется, его построил владелец небольшого мотеля у трассы километров в пятнадцати от озера ещё до Первой мировой, а после его купил прадед Рэми. К её большой радости мотель так и остался мотелем, и озеро не стало туристическим центром, хотя имело на это все шансы: уединённое в лесной глуши, абсолютно чистое и без странных подводных течений. Разве что никто не знал его истинную глубину — примерно через тридцать метров от берега дно резко обрывалось и падало в бездну.       Сначала Рэми плывёт за мячом. Вода приятно холодит кожу, тело хорошо помнит все тренировки и никакого сопротивления не испытывает даже после нескольких месяцев бездействия. Рэми улыбается искренне впервые за день, закидывает мяч на террасу и цепляет с берега маску для плавания. Ныряет, повинуясь неуёмному желанию полностью погрузиться в воду, остудить разгорячённую голову. Девушка чувствует себя единым целым со стихией, продолжением мощной природной силы. Ноги и руки слаженно работают, без усилий толкая тело вдоль линии берега. Дальше от неё галька перерастает в горные породы — огромные, корявые валуны, лежавшие здесь ещё до начала времён. Сквозь трещины в камнях проступают неприхотливые водоросли, Рэми замечает движение рачков и мелких рыбёшек, спешащих укрыться от надвигающейся угрозы.       Рэми выныривает для вдоха, и ветер проходится по мокрым плечам. Ещё светло, но день заканчивается, а девушка спешит вернуться под воду. Сегодня ей никто не запретит плавать хоть до полуночи, до посиневших губ и дрожащих конечностей. Хочется вывернуться наизнанку, и Рэми заплывает всё глубже, цепляясь руками за дно. Она уже видит тьму, и перед тем, как подплыть к самому краю, поднимается на поверхность ещё раз, долго дышит, думая о том, что неплохо было бы остаться там, внизу. Уплыть туда, задохнуться и стать русалкой, как в старой дедушкиной легенде. Навеки остаться среди острых камней, красоты, не пестрящей красками и блеском перламутра, таящей в себе холодную, честную пустоту, чтобы никогда и ни за что не возвращаться в старую унылую жизнь.       Реми заворожённо смотрит в черноту перед собой. Необъятная тьма, кажется, что она выходит далеко за пределы озера, за пределы самой планеты, что через эту дыру на дне можно попасть в открытый космос, в иную Вселенную… Девушку охватывает благоговейный ужас и восторг — маленькая букашечка перед могущественной вечностью, воплощённой всего лишь в воде. Она хочет погрузиться во тьму полностью, стать её частью, потому плывёт ещё ближе, со странным наслаждением и всё же опаской погружает в её прохладу руки.       И натыкается на нечто твёрдое, скользкое, ледяное. Оно шевелится, раскрывает два огромных, белёсых, точно прозрачных глаза с узкими зрачками, и внутри Реми остаётся только дикий, абсолютный, парализующий тело ужас. Её сердце бьётся где-то под черепом, отдаётся пульсацией в каждой клеточке организма, и Реми делает резкий вдох, грудь сжимает спазм. Это приводит девушку в себя, позволяет инстинкту самосохранения взять верх: плевать, чего хотелось секунду назад, плевать, что за монстр с двухметровыми глазами может спать на дне озера, Рэми отталкивается ногами от его морды и что есть сил плывёт вверх, к свету, к воздуху, к спасению. Она выдыхается быстро, пальцы ног поджимаются от дискомфорта: катастрофически не хватает кислорода, и ощущение, что монстр в одно ленивое движение может проглотить её не жуя, не покидает, нисколько не помогает плыть быстрее.       Она едва успевает сделать глубокий вдох, высунув голову из воды, как тут же оглядывается в поисках берега и начинает плыть к нему. Лёгкие обжигает от перегрузки, немеют конечности, но Реми плывёт, гонимая первобытным ужасом, который она даже осознать не в силах. Ей кажется, что ног постоянно касается то самое, что скрывалось во тьме, что было самой тьмой, и это заставляет её ускоряться, сжигать свои силы. Она дышит часто, но воздуха всё равно не хватает, и в короткие моменты, когда Рэми моргает, ей чудится берег и знакомое дно под рукой. В один момент она действительно сбивает пальцы о камни, ударяется о них коленкой. Пытается встать на ноги и падает, не выдерживая резкой боли от впившегося в ступню камушка. Со второй попытки получается сделать несколько шагов и сорвать с лица теперь мешающуюся маску. Рэми бросается в глубь леса, всё ещё не чувствуя себя в безопасности, но она валится, едва пробежав с десяток метров. В колени и ладони впиваются мелкие сучки и шишки. Сердцу тесно в грудной клетке, оно неистово бьётся о рёбра, точно пытаясь их сломать. Рэми жмурится и утыкается лбом в хвою, заваливается на бок, не в силах отдышаться. Мир плывёт перед глазами, и под ложечкой сосёт. Рэми едва успевает приподняться на локте, как её вырывает желудочным соком, и теперь горло жжёт. На глазах выступают слёзы, подкатывают рыдания, и Рэми снова выворачивает.       Но у неё нет сил плакать. Её мелко трясёт не то от остатков адреналина в крови, не то от холода, а мелкие слёзы всё равно непроизвольно катятся из уголков глаз. Она лежит, не ощущая времени и замечая каждую стекающую по коже каплю, прислушиваясь к каждому шороху. Шуршание перьев птицы в полёте, методичная дробь дятла, хруст тонких веток под птичьими или беличьими лапами, свист ветра в кронах. Но ничего утробного и протяжного, ничего, что могло издать то существо, покоящееся в бездонном озере. Рэми не моргает, но всё равно видит тьму и два глаза, смотрящих прямо на неё. Она видит отблески редких, длинных солнечных лучей на встрепенувшемся теле монстра, но не видит границы между ним и чернотой глубинных вод.       Такого не может существовать. Не может. Но Рэми его видела, видела отчётливо и ясно, пока сознание не сделало кульбит от страха, пока оно не завертелось в бешеном круговороте в попытке спастись. Теперь Рэми кажется, что она сошла с ума. Что осталась где-то там, в озере. Плавает сейчас её бездыханное тело на поверхности, коченеет и распухает. Ведь быть не может, чтобы увиденное оказалось правдой. Но это оно и есть, и скоро Рэми перестаёт спорить сама с собой. Мысли постепенно обретают форму, к нервным окончаниям возвращается чувствительность, а небо окрашивается в розово-фиолетовый.       Рэми понимает, что нужно вернуться в дом — лежать всю ночь в лесу под открытым небом не выход. И разве она сама не хотела приключений и свободы? Не мечтала ли она о чём-то подобном лет восемь назад, зачитываясь книгами сначала о Гарри Поттере, а потом и «Властелином колец»? Рэми заставляет себя подняться. Цепляется взглядом за пятна мокрой хвои, и нетвёрдым шагом, придерживаясь за стволы деревьев, бредёт к дому. Несколько раз прокручивает в голове мысль о том, что у монстра с глубины — рыбьи мозги, что ему тащиться на сушу и пожирать Рэми нет нужды, а даже если и так — она всё равно не хотела возвращаться. Он, наверное, веками сидел в своей дыре, поедая заплывавших на глубину рыб и… людей. Но Рэми предполагает, что он может быть добрым. Почему бы ему не быть добрым? Люди так часто ошибаются. Теперь за своё поведение становится едва ли не стыдно, хочется вернуться на дно и посмотреть, но сейчас у девушки едва хватает сил, чтобы смыть с себя хвою и кровь на сбитых костяшках и коленках.

***

      Ей снится тьма. И два горящих глаза — как двери в пустоту, в ничто, пугающее своим светом не меньше, чем темнота. Рэми устаёт бояться, и она просыпается абсолютно не отдохнувшей. Веки не открываются, глаза режет и желудок всё ещё ноет. Рэми смотрит в окно на озеро, но его гладь спокойна и серебрится в лучах солнца, надёжно скрывая под собой монстра.       Он больше не кажется страшным. Рэми выходит из дома, натянув на себя лишь нижнее бельё и футболку, приседает у кромки воды и касается её рукой, точно спрашивая: «Мы всё ещё друзья?». Никакие щупальца не обхватывают руку Рэми, чтобы утянуть её на дно, и девушка воспринимает это как положительный ответ. Вчерашнее кажется иллюзией. Дурацкой шуткой. Весь день постепенно затирается в памяти, хоть Рэми и не пила. Может, она действительно свихнулась? Звучит слишком горько. Куда интереснее было бы, окажись всё правдой.       Рэми сонно моргает, гипнотизируя воду взглядом. Она смотрит ровно в то место, где по её предположению, должен был обрываться шлейф. А ведь мяч уплыл куда дальше, и Рэми плавала прямо над монстром, ничего не подозревая. Много лет плавала. От этого девушку передёргивает. Страшно. Странно. Но любопытно теперь, когда жизни больше ничего не угрожает, а эмоции не берут верх над разумом. И всё же Рэми возвращается в дом, решая для начала позавтракать и привести себя в порядок. Небольшая цель приободряет, и девушка улыбается снова.       Когда она выходит на крыльцо снова, то видит незнакомого мужчину, стоящего у самой воды. На нём костюм, наверное, века девятнадцатого, и выглядит потрёпано настолько, будто два века назад его и пошили. Рэми не удивляется: на озеро приезжало много писателей, художников и просто уставших от обыденности людей, которым срывало крышу в отпуске, но она совершенно не заметила, когда и откуда пришёл мужчина.       Рэми спускается к озеру, ещё раз бросает короткий взгляд на незнакомца, когда оказывается в его поле зрения. Теперь он наблюдает за девушкой, и ей становится почти неловко под его пристальным взглядом.       — Добрый день, — на всякий случай кивает Рэми, ступая на влажный песок.       — Добрый, — мужчина приветливо улыбается. Голос у него глубокий, завораживающий, прямо как тьма.       Уверенности в том, что Рэми не делает ничего сумасшедшего, становится всё меньше, хотя секунду назад она была преисполнена решимости. Она взволнованно топчется на берегу, перекатывает камушки большими пальцами. Её внезапно наплывшая нерешительность слишком очевидна, поэтому она не удивляется, когда мужчина начинает говорить.       — Прощу прощения, но я просто обязан спросить: хочешь увидеть его ещё раз? — он снова улыбается, будто бы по-доброму, но улыбка выходит насмешливой. — Не получится.        Рэми замирает, пытаясь осмыслить сказанное незнакомцем. Не может же он читать мысли, не может знать о том, что случилось вчера? По телу проходит крупная дрожь.       — Что ты имеешь в виду?       — Именно то, о чём ты, вероятно, подумала.       Ответ поражающе исчерпывающий.       — Кто ты? Зачем ты говоришь мне всё это?       — Левиафан, — мужчина склоняется и, будь на нём шляпа, он бы обязательно её снял. — А ты?       — Маргарет… — Рэми отвечает неуверенно, смущённая внезапным жестом и искренностью в голосе.       — Чудесное имя, Маргарет. Я буду весьма рад узнать тебя получше, ведь наша первая встреча состоялась при весьма неприятных для нас обоих обстоятельствах.       — Первая встреча?..       — Ты разбудила меня, — Рэми хмурит брови в недоумении, и мужчина понимающе кивает, объясняет подробнее. — Я выбрал это чудесное озеро для своей спячки в ожидании нового Армагеддона, однако ты, вероятно, решила, что моя морда годится для подводных прогулок.       Рэми всё ещё не понимает. Витиеватая речь сбивает с толку, смысл слов ускользает, но девушка нащупывает его, как ракушку среди песка. И ракушка эта принимает совершенно уж невероятные формы. Мужчина улыбается чуть шире.       — Я — Левиафан. Демон и Змий Морской по совместительству.       Первая мысль — шизофреник. Рэми чувствует себя неловко. Вспоминаются всякие комедии, где герои начинали нести ахинею, встречаясь с психами, чтобы не разозлить их. Левиафан похож как раз на такого — добродушного джентльмена, который прирежет тебя после пятичасового чая. Джентльмены у Рэми прочно ассоциировались с Англией и чаем.       — Забавно, — всё, что может выдавить из себя девушка, потому что сказать что-то нужно. — Ты от мотеля пешком шёл?       На лице мужчины проступает недоумение. Его брови ползут к переносице, взгляд устремлён куда-то в пустоту.       — Я не был в мотеле и не представляю, где он может находиться, — наконец отвечает и указывает на середину озера. — Я выплыл со дна. Туда я попал из Ада, если тебя это интересует.       Рэми вздрагивает и моргает. Улыбается. Правда? Серьёзно? Этот мужчина так верит в то, что говорит, что Рэми отчаянно хочет поверить тоже. Из неё хреновый психолог, но всё в Левиафане говорит об уверенности — ею Рэми обдаёт, как волной тёплого воздуха. На ум также приходят все те сцены, где герои отрицали существование сверхъестественного, неделями маялись, пытаясь это принять и осознать. Рэми сейчас поверить совсем просто, потому что она хочет. Хочет, чтобы в её жизни произошло хоть что-то, не связанное с обыденными, мелочными печалями, которые донимали девушку всю жизнь. Она хочет коснуться этого могущественного, потустороннего нечто, быть его частью, частью тьмы, что успокоит и заполнит пустоту внутри.       — И ты действительно демон? — спрашивает ещё раз, теперь разглядывая Левиафана внимательнее. Твёрдый подбородок, острые скулы и узкие губы, глаза — не пугающе белые, а обычные, зелёные.       — Собственной персоной. Но смею заметить, что я не собираюсь сотворять ничего дурного. Ты можешь быть уверена во мне.       Рэми кивает и старается больше не размышлять.       — Тогда… раз я прервала твой сон, могу я предложить чашку чая? Или кофе?       — Лучше чаю, если не затруднит.       Пить чай на кухне с незнакомцем, тем, кто зовёт себя демоном — похоже на самый безумный поступок в жизни. Рэми нравится. Рэми думает, что у каждого должен быть свой способ выйти из зоны комфорта, и её, в отличии от алкогольных вечеринок, хотя бы безопасный. Наверное. Левиафан не выглядит опасным, он вызывает кожей ощутимое доверие.       Рэми не совсем знает, как себя вести, но Левиафан дискомфорта не чувствует. Он ненавязчиво расспрашивает девушку обо всём, что кажется ему интересным: о семейных фотографиях, и чутко улавливает грусть в голосе Рэми; о вручную сшитых шторах, о гербариях на кухне, любимых напитках и занятиях. Затем вопросы начинает задавать Рэми, осторожно, не до конца понимая, любопытно ей или не очень, и будет ли оскорблён Левиафан, если она станет лезть под его сверхъестественную кожу.       Левиафан улыбается. Он чувствует неуверенность Рэми так же хорошо, как видит блеск в её карих глазах и ямочки на подбородке. Лишь это не позволяет демону задумываться о том, что именно он сейчас делает — просто беседует, не искушая, не подбивая на грех и не ожидая чего-то взамен, кроме тёплых на ощупь слов. Последний раз он разговаривал со смертными очень давно, но кажется, они ничуть не изменились, чтобы он совершил какую-нибудь неосторожную глупость по незнанию.       — Ты не против, если я займусь готовкой? Люди имеют свойство быть голодными, — Рэми смеётся, но больше от неловкости. Ей как будто десять и она вынуждена развлекать друзей родителей, пока они спешат закончить приготовления к ужину.       — Конечно.       Девушка готовит картофельную запеканку, Левиафан после минут пятнадцати отстранённого наблюдения встаёт у Рэми за спиной и пытается что-то сделать.       — Ты умеешь готовить?       — Нет. Но мне интересно.       Он не лжёт. Левиафан никогда не лжёт, и в его ничем не прикрытой, почти болезненной правде убийственная сила, которую Рэми ещё только предстоит заметить. Рано или поздно должен наступить момент, когда она копнёт слишком глубоко, увидит белёсые глаза ещё раз, и не сонные, а разъярённые, и когтистая лапа утащит девушку на дно, туда, где кончается тьма и начинается Ад. А пока она просто слоями укладывает нарезанную картошку с курицей в форму и ставит это в духовку. После принимается за уборку.       Левиафан думает о том, что люди суетятся оттого, что их жизнь слишком коротка. У них банально нет времени на масштаб и величие, они умирают быстрее, чем успевают задуматься, а те, кто пытается наполнить свою жизнь большим смыслом, сгорают ещё быстрее, и их дела или истлевают или оказываются в чужих руках, кривятся, гниют и меняются, хотя люди называют это «опровержением теорий» и получают за такие изуверства Нобелевские премии. Левиафан называет это ересью и тянет таких в Ад, искренне гордясь ими.       Пока Рэми жуёт, стараясь делать это максимально естественно — точно ей не хочется произвести нужно впечатление и одновременно не потеряться за ним — Левиафан думает, что делать дальше. Пытается услышать биение сердца своей человеческой оболочки и соизмерить его с биением сердца Рэми.       Когда солнце снова клонится к горизонту, девушка просит Левиафана не называть её полным именем и предлагает ему остаться. Он соглашается, также быстро и не задумываясь.

***

      Натали всегда говорила, что самый быстрый способ познакомиться — жить вместе. Теперь Рэми видит, что подруга была абсолютно права. Чтобы перестать смущаться самой себя и глубокого взгляда Левиафана Рэми хватает недели. Ему — и того меньше. Он быстро примечает сине-фиолетовые оттенки её небольшой, совсем крошечной — по сравнению с его — ауры, отмечает резкость и глубину чувств, узнаёт о корнях, что старые обиды пустили в её груди, но не видит — даёт девушке время на то, чтобы довериться целиком и полностью. Бестактность — черта ангелов, не знающих боли и осознающих лишь единственный страх — узнать её.       Его аккуратность в словах и движениях смущают Рэми, ей кажется, что за этим прячется что-то совершенно иное. Она смотрит поверх: замечает, как садясь, Левиафан поправляет брюки, а вставая — одёргивает манжеты рубашки; замечает, как касается кончиками пальцев уголка губ, если заинтересован, а после сцепляет руки в локтях за спиной, и в какие моменты это происходит; как щурится на солнце и морщится сквозь непроизвольную улыбку, словно свет ему неприятен. Рэми уясняет, что о работе Левиафан говорить не любит, будто бы опасается, а вот о других демонах или людях рассказывает с удовольствием, впрочем, тоже осторожно. Но в одном Рэми ошибается — она считает его забавным, игнорирует то, что демон прячет, и не желает это видеть. Левиафан не против.       Им вдвоём, оторванным от прочего мира, с друг другом совершенно просто. Её одухотворённая непринуждённость, его природная проницательность — они сходятся быстро, словно знают друг друга долгие тысячи лет. Но Рэми не было рядом с Левиафаном в его лучшие времена, времена его славы и Падения, он же не видел девушку сломленной и разбитой. Это позволяет им чувствовать себя свободно.       Спустя ещё пару недель Рэми совершенно перестаёт осторожничать, чувствуя, как что-то расцветает в груди, и она тянется к новому чувству всей душой.       Рэми протягивает руку, позволяя Левиафану взять её. Он не застенчив и не робок — он джентльмен, потому даже при двадцати семи градусах не снимает жилета. Как и не меняет стиля одежды — а ведь в обыкновенной футболке гораздо легче.       — Чтобы искупаться, нужно раздеться, — девушка смеётся. — Ты сам говорил, что у тебя нет чувства стыда.       — Не отрицаю, его действительно нет.       Рэми склоняет голову, чуть приподнимая брови и упирая руки в бока. Она уже по щиколотку стоит в воде и делает ещё пару шагов назад. Это можно расценивать как вызов. Левиафан раздевается сам, не прибегая к чудесам, аккуратно складывает одежду подальше от воды, оставаясь абсолютно нагим. Когда он был на Земле последний раз такое поведение считалось в высшей степени возмутительным, и чертятам со второго круга до жути нравилось смущать незамужних девиц. Рэми поражена таким выпадом, но не смущена. Она игнорирует наготу и, кивнув, идёт дальше, всё больше погружаясь в воду, а потом и вовсе ныряя. Она надеется, что ей хватило выдержки, чтобы это не выглядело бегством, потому что сердце стучит непозволительно громко, неся вмиг нагревшуюся кровь к лицу.       Не удивительно, что Левиафан плавает как бог. Зрелище просто восхитительное, особенно, учитывая отсутствие одежды на нём. Рэми неприкрыто любуется его мускулами и движениями, пока демон загребает воду руками, прикрыв глаза от наслаждения. Это похоже на сладкий грех. Шесть уродливых шрамов у лопаток, слившихся в два огромных, нисколько не портят картину, но у девушки щемит сердце от осознания того, откуда появились эти раны, наверняка, до сих пор ноющие. Она решает не спрашивать.       После купания они сидят на берегу в густой траве, укрывшись пледами и соприкасаясь плечами и коленями. Рэми лениво жуёт булочки с корицей, которые они приготовили вчера-ночью-сегодня-утром, полностью извозившись в муке. Девушка вела себя как малый ребёнок и не стыдилась этого. Левиафан ко всему относился со снисходительной улыбкой и никогда не смеялся в полный голос.       — Ты точно не хочешь попробовать? — спрашивает Рэми в который раз. Накормить Левиафана стало её идеей-фикс, как и рассмешить его.       — Мне не интересно, — говорит он и смазано касается пальцами уголка губ. — Я не Вельзевул, меня не прельщают ни пища, ни напитки.       Рэми добавляет в свой список пункт «Напоить в дребедень».       — Ты удивительно упрям, — говорит она.       — А ты, я прошу прощения за грубость, слишком нахальна.       Рэми прыскает и чуть не давится крошками. Откладывает булочку и ложится на спину. Она слышала это много раз в своей жизни, но впервые чувство вины не кусает её с внутренней стороны грудной клетки.       Левиафан ложится рядом и берёт Рэми за руку. Ему удивительно, как легко девушка позволяет прикасаться к себе, что не тревожится, засыпая, не пытается следить за каждым его действием. В его представлении людишки до невозможности пугливы, они должны были быть такими, иначе всех ждала неминуемая смерть, а после — Ад. Рэми его не боится, принимает его за равного. Наверное, это должно оскорблять, но Левиафан чувствует странное, щекочущее удовлетворение. Ему нравится. Он поглаживает кожу на её руке, проводит пальцами по венам, сдавливает запястье, нащупывает кости. Он редко кого касается, и чувствовать чужую кожу под своими пальцами — странно приятно; смотреть в чужие глаза, находящиеся так близко не потому, что их обладатель пытается тебя убить — непостижимо изумительно.       — Значит, если демон Чревоугодия любит поесть, то ты можешь быть завистливым?       Вопрос неожидан и сбивает Левиафана с толку. Он действительно задумывается, погружается в многочисленные воспоминания: он когда-нибудь завидовал? Хоть чему-нибудь?       — Зависть — слишком разрушительное чувство, — тихо отвечает, когда Рэми уже перестаёт ожидать. — Особенно для демона. У нас нет на это права, несмотря на любимую ангельскую присказку о том, что зло содержит в себе ростки саморазрушения.       Глаза Левиафана болезненно блестят, и он неосознанно сжимает руку Рэми сильнее. Он не был одним из любителей покопаться в себе, к собственным поступкам никогда не возникало вопросов. Даже сейчас, когда Рэми прижимается своими губами к его — долго, нежно, он не спрашивает себя, почему отвечает на поцелуй, почему отстраняется, блаженно улыбаясь.       Губы Рэми тёплые и коричные на вкус, и Левиафан тянется за булочкой. А когда она заканчивается — за ещё одним поцелуем, перемежаемым смешками и безобидными шпильками. Левиафан нависает над Рэми, плед скатывается с его плеч и падает рядом. Рэми притягивает демона ближе к себе, обнимает, скользит руками по спине, забывая про шрамы, под которыми отчётливо ощущаются искривлённые лопатки.       Теперь ей не удаётся скрыть смущение, краска разливается от щёк до грудей, и Рэми прячется за поцелуями: влажными вдоль проступающих на шее вен, глубокими — в губы; не открывает глаза, жмурится и кусает губы — свои и его, потому что не умеет стонать. Левиафан всё также терпелив и спокоен, как и всегда, напряжение в паху его как будто не беспокоит совершенно. Он, сдерживая неуёмный голод и жажду, исследует тело девушки медленно и основательно, точно видит его в первый раз. Точно секс для него — в первый раз, но уверенные движения и умелые ласки выдают его тысячелетний опыт.       — Открой глаза, — шепчет демон, приподнимая Рэми, чтобы развязать узелки и стащить с неё верх купальника.       — Зачем? — так же шепчет, но глаза открывает и смотрит твёрдо, а взгляд уже поддёрнут пеленой возбуждения.       — Мне кажется, что тебе страшно. Или противно.       Левиафан слегка лукавит: он всё ещё в состоянии ощущать эмоции девушки — яркие, искрящиеся, горячие, но её действия оставляют привкус горького диссонанса, и он на несколько долгих секунд сомневается.       — Мне нравится, — заявляет Рэми уверенно, стягивает с себя трусы и призывно закидывает ногу Левиафану на поясницу, прижимаясь влажной промежностью к его члену. Двигает тазом, с губ рвётся мычание. — Мне очень… нравится…       Звуки плывут, тонут, дрожат. Рэми подаётся бёдрами навстречу, когда Левиафан входит — долго и сразу глубоко, пальцы впиваются в его спину, вызывая утробный рык. Его кожа до невозможности горячая.       — Мне тоже… очень нравится… — стонет.       Время растягивается в маленькую бесконечность.       Они лежат до самого заката, нагие, счастливые. Лежат молча, прижавшись друг к другу, иногда оставляя ленивые поцелуи: Левиафан — у неё на макушке, Рэми — на его груди. Когда становится прохладнее, он тянет её в дом, с блуждающей, едва заметной улыбкой кормит. Сегодня он ложится возле неё на кровати, и Рэми жмурится от удовольствия обнимать его всю ночь, дышать им — свежим, солёным, крепким.       Проходит несколько дней, и вроде бы ничего не меняется. Левиафан расслаблен и доволен, но чувствует, как беспокойно стучит сердце Рэми. Ему не хочется разговаривать, поэтому он поцелуями разглаживает морщинку между её бровей, спускается по шее к ключицам и ниже. Девушка не против, и он продолжает, но однажды её напряжение никуда не уходит, и она задаёт самый закономерный вопрос. В их ситуации он более актуален, чем в какой бы то ни было.       — Что между нами, Левиафан? Что будет потом?       Демон садится на кровати, растирая грудь правой рукой. Он долго и серьёзно смотрит Рэми в глаза. Она знает, что он никогда не скажет того, что обычно говорят люди, и потому опасается сказать это сама; она знает, что впереди у них — нечто таинственное и перевёрнутое, едва ли доступное ограниченному людскому пониманию. Но это не означает, что прямо сейчас происходит что-то незначительное, эфемерное.       — Ты моя, — четно отвечает Левиафан. Видит, как недоуменно хмурится Рэми от стальных ноток его непривычно хрипящего голоса. — Я считаю тебя своей, а себя — твоим. И хочу, чтобы так и оставалось.       — И что это значит?       — Я твой, а ты моя, — повторяет демон. Клянётся, потому что оно уже так.       Он не знает, что это значит для людей, и он совершенно не в состоянии провести аналогию. Как объяснить девушке это чувство, его мощь и силу, его краски? Как донести до неё значение привязанности, что крепче стали, крепче Божественного закона, что есть настоящее и искреннее, непорочное, неподвластное, такое далёкое даже для самого Левиафана? Он откидывается на подушки и прижимает Рэми к своей груди, пытается объять её полностью, но не может — боится поглотить, растворить в своей огромной Сути её маленькую душу. Будь у него крылья, он бы укрыл ими её.

***

      Это июльское утро впервые за долгое время действительно доброе. Рэми осознаёт это, только лишь когда смотрит на календарь, но настроение быстро портят: вдруг просыпаются родители, спешат поздравить. Словно ничего не случилось. Рэми бросает телефон на кровать.       — Что случилось? — интересуется Левиафан, заметив раздражение в её взгляде.       — Сегодня мой день рождения, — объясняет, но демону это непонятно, этого мало, и Рэми выворачивается наизнанку, рассказывая о ссоре с родителями полуторамесячной давности.       — Обиды разрушают, — лишь говорит он, обнимая девушку.       «Я знаю», — вертится в голове болезненная мысль.       — Бог учил нас прощать и отвечать добром на зло.       «Ты же чёртов демон», — всхлипывает.       — Иногда раны слишком глубоки, а иногда вы слишком преувеличиваете, пытаясь почувствовать то, что вам не дано вынести, сгораете и перекладываете вину на других.       Рэми сжимается в комок. Эти слова должны были её как-то утешить? Впрочем, не важно. Не забота Левиафана — разбираться во всём этом дерьме, в котором сам Господь Бог не сумеет разобраться, потому что Ему до лампочки. Рэми совсем не удивляется, что отдала своё сердце демону.       Когда она успокаивается и начинает дышать ровно, Левиафан возвращается к началу разговора:       — Я знаю, что для вас это большой праздник, но у меня нет для тебя подарка.       Рэми улыбается и поднимает на него взгляд, касаясь носом его губ.       — Мы можем испечь вместе праздничный пирог, устроить пикник в лесу и завершить день умопомрачительным сексом, — шепчет.       — Мы делаем это почти каждый день, за исключением праздничных пирогов.       — Тем лучше.       Они решают не идти на пикник, меняя этот пункт на «Напиться в дребедень». Рэми откапывает в баре отца несколько бутылок пива, виски и коньяка. Левиафан качает головой, сотворяя шампанское. На часах ещё нет десяти, но в магазин выезжать не охота. В разгар готовки телефон Рэми начинает звонить, музыка неприятно режет уши, но под настойчивым взглядом демона девушка отвечает на звонок вместо того, чтобы сбросить.       Разговор с матерью не совсем клеится. Она ещё раз поздравляет, спрашивает о здоровье. Рэми отвечает, что у неё появился парень и что всё серьёзно; не отрывает глаз от Левиафана, продолжающего помешивать тесто; демон согласно кивает словам, но снова чувствует необъяснимое сомнение. Слишком человечно. Это не должно его пугать или удивлять: он сам выбрал этот путь, заведомо короткий и трагичный, но яркий и искренний. Он не пожалеет.       За размышлениями Левиафан упускает момент, когда Рэми снова начинает злиться и снова кидается телефоном. На этот раз аппарат противно стучит о дерево столешницы.       Рэми не хочет возвращаться. Рэми хочет застыть в мгновении времени подле Левиафана, даже если он обратится в морское чудище, даже если ей придётся последовать за ним в Ад. Мысль настойчиво пронзает мозг и сердце, девушка физически ощущает эту душевную боль — когда то, что привычно и дорого окончательно перестаёт им быть, когда ориентиры сменяются, потроша нутро. Это чувство ничем не стереть, не затупить алкоголем полностью, хотя он, безусловно, облегчает ношу.       — Демоны празднуют свои дни рождения?       Левиафан коротко пьяно смеётся.       — У нас их нет. Раньше мы были ангелами, нас создали до того, как появилось понятие о времени и уж тем более календаре.       — А день, когда вы стали демонами? — голос звучит шутливо.       — Хороший был день. Но мы его тоже не вспоминаем. Как не вспоминаем то, что было «до», — он замолкает, хмурится. Его взгляд становится тоскливым и рассеянным одновременно, потом фокусирует на Рэми, и та замечает в нём отчаяние, почти испуг. — Мы не можем этого помнить. Есть некоторые везунчики, но я не отношусь к их числу.       Рэми не может разобрать, говорит он с сарказмом или без. Уточняет осторожно, сплетая слова в предложение:       — А ты хотел бы помнить?       Левиафан садится. Прислоняет ребро ладони к губам. Если бы он сам знал.       — Мне это не нужно, — говорит спустя минуту. — В этом нет смысла.       — Если бы вы помнили о своих ошибках, вы могли бы раскаяться.       — Нам не нужно раскаяние и мы не совершали ошибок! — слишком резко. — И вы, люди, можете помнить, но когда вам это помогало? Это хоть когда-нибудь помогало? Может, это помогало не совершать новых ошибок, Маргарет?       Рэми проглатывает тихое, слезливое «Нет» и отводит взгляд. Кажется, они выпили больше, чем нужно. Левиафан спешно трезвеет и убирается на кухне одним щелчком пальцев. Он злится, и злость кажется ему иррациональной, неправильной. Она впивается в Суть, колется и бурлит. Её быть не должно, Левиафан всё похоронил много, много тысячелетий назад, а сейчас он должен быть счастлив и спокоен: ведь у него есть Рэми, и он есть у неё.       Но девушка сидит, сжавшись в комок, и жуёт тяжёлые, тоскливые мысли. Левиафан подхватывает её на руки, целует, шепча слова извинения. Они скатываются с его губ абсолютно искренними, тихими и до ужаса правильными. Слишком человечными. Он укладывает Рэми в кровать, укутывает в плед и сам ложится рядом, обнимая.       — А после смерти — что? Рай и Ад? — Рэми спрашивает неожиданно, когда демон думает, что она давно спит. Её голос дрожит, но она пытается сделать его насмешливым, забывая, что час назад готова была разрыдаться.       Левиафан пытается поддерживать эту иллюзию, жалея, что Рэми не может быть прямо сейчас в трезвом уме.       — Всё верно. Но чаще Ад. Чтобы попасть в Рай необходимо приложить много бесполезных, бессмысленных усилий. И я полностью это одобряю.       — Ещё бы, — Рэми прыскает, но демон говорит серьёзно, заставляя невидимые струны в душе девушки снова натянуться.       — Люди по своей природе устроены так, что живут настоящим. В большинстве своём их не волнует будущее или прошлое — важно то, что есть сейчас.       — Наверное, это… правильно?       Рэми смотрит вопросительно и поражается сама себе: у кого она спрашивает о правильном и нет? Впрочем, кто сможет ответить лучше, чем демон, пообещавший уберечь?       — Наверное, — кивает Левиафан и берёт Рэми за руку. Сжимает, переплетая пальцы. Она укладывает голову обратно на его плечо и прикрывает глаза.       Значит, после — Ад. А сейчас она счастлива. Почти.

***

      Левиафан говорит, что ему необходимо вернуться на работу. Говорит, что не надолго, а кроме него — некому. Смешно, но обстоятельно рассказывает, что Сатана бесчинствует после провала дела всей его жизни, что Лорд Ада отошла от дел ещё лет одиннадцать назад, когда родила, что Велиала и Пифона к документации подпускать нельзя, что из Асмодея руководитель — как из клубники кабачок, а у него есть опыт и доверие…       Рэми понимает, только вряд ли то, что имел в виду Левиафан. Она понимает, что от обязанностей не отвертеться даже демонам, даже тем, кого считают вместилищем порока. К своим обязанностям она возвращаться не хочет. Лето заканчивается, впереди — дурацкая жизнь, город, люди, работа и учёба. Семья. Демон из Преисподней в это всё как-то не очень вписывается, да и Рэми уже успела понять, насколько чуждо ему многое из человеческого. Этот дом — компромисс длинной в три месяца, сон, версия для ознакомления, а на полную у Рэми никогда не хватит средств. Всё, что было до, просыпается, разверзает огромадную, дурно пахнущую пасть, наваливается на девушку всем своим телом, подминая под себя. Оно как будто никуда не уходило, будто точило сердце Рэми всё это время беспрерывно, а теперь завладевает им целиком и полностью.       Последней каплей становится звонок — из жизни, которую девушка не хочет. Мать просит помочь с переездом брата, ведь его ждёт первый курс, общежитие, самостоятельная жизнь. И, конечно, Рэми не имеет права пропустить прощальную вечеринку. Если Левиафан хочет, он тоже может прийти. Только вот Рэми идти никуда не хочет.       Она надевает купальник и распускает волосы. Она говорит себе, что решение осознанное и оправданное, но её знобит. Она думает, что совершенно спокойна и, когда она доплывает до конца шлейфа, это действительно становится таковым. Рэми плывёт по дну, снова цепляясь руками за кривые валуны, рассматривая нити и ленты водорослей как в первый раз. Пытается улыбнуться, но выходит скверно, и Рэми берёт пример с озера: быть честной. Она мельком глядит во тьму, теперь пустую, иную, но всё ещё до больного честную, и всплывает, чтобы сделать последний вдох.       Выжившие самоубийцы говорят, что после — всё становится особенным. Рэми думает, что даже если её план провалится, это солнце и этот дом никогда не будут выглядеть по-особенному. Никакой драмы: девушка снова ныряет. На поиск подходящего камня не уходит много времени, она обвязывает вокруг него один конец верёвки, другой — вокруг талии. Крепко. Затем отталкивается от дна ногами — в сторону — и отпускает камень — в бездну. И летит за ним сама, по всем канонам кинематографии, спиной вниз. Рэми не успевает заметить, в какой момент свет пропадает из виду, а тьма обнимает её полностью. Рэми душит сожаление о несделанном на корню, не успевает пожалеть о том, что можно было что-то изменить секунды три назад: вода начинает душить её.       Рэми не ждёт, когда мозг начнёт разрываться от защитного рефлекса и необходимости вдоха: вдыхает воду через нос первее. Лёгкие мгновенно сдавливает спазмом, жжёт носоглотку, и Рэми сгибается пополам, заходясь в кашле, но воды внутрь попадает всё больше и больше. Вода везде — в носу, в горле, в лёгких и желудке, вокруг девушки, и видит она только воду, наполненную темнотой; верёвка ощутимо впивается в живот. Рэми старается не паниковать, не бояться, терпеть. В последний раз терпеть агонию и разрыв самой себя, прежде чем слиться с этой тьмой, стать её частью. Прежде чем успеть подумать, что боль останется с ней навсегда.