Ouroboros

I

— Природа морали, так или иначе, касается ошибок и неудач, из-за которых в человеческом мышлении обществом строятся принципы, грани возможностей, возводятся стены, отделяющие нас от опасности, но при этом связывающие руки большинству. Цепная реакция справедливости в том, что, когда совершается ошибка, эта же ошибка подвергается осуждению, признаваясь неправильным ходом. Там — уже после — находится и противодействие. Без проблемы не существует решения. Так и в шахматах: ты не придумаешь тактику, пока на доске не будет хотя бы какое-то движение, ведь если все фигуры на месте, то игра у вас даже не началась. Другое дело, когда вы уже совершили ошибку, нашли потом решение, но проблему-то решить уже невозможно, потому что вы её, ошибку, уже совершили. Это не может касаться тех проблем, когда ты обронил что-то, подумав, что будет лучше засунуть телефон в карман и крепко держаться в следующий раз за вещи. Это касается тех моментов, когда ты уже, к примеру, упустил момент, не задержал за ошейник своего пса, которого потом сбила машина, или не стал смотреть новости и погоду, а на выходе, уже пройдя пару кварталов, понял, что начался дождь. Такие моменты нельзя исправить. Ты думаешь «если бы я сделал так, то», но по факту в тот момент ты не вернёшься, а идентично в твоей жизни такого точно не произойдёт. Появляются только сожаления. Если, конечно, ты не вернёшься с теми же самыми мыслями обратно, за секунды до своей маленькой катастрофы, чтобы исправить ситуацию так, как решил после совершения проблемы. Наша компания предоставляет вам возможность изменить свои ошибки, решить ситуацию правильным образом. — Боже, можно потише? — раздражённо спрашивает Чонгук, вздыхая. — Вы в общественном транспорте, как бы. Другие в автобусе тоже цокают языком, осуждающе смотря на мужчину, который читает на листке свою речь. Тот удивлённо смотрит на всех, останавливая взор на парне впереди него, который стоит, держась за поручни, читая при этом на планшете что-то с одним наушником в ухе. Рядом с ним стоит другой парень, у которого второй наушник. Мужчина неловко прокашливается и начинает робко кланяться всем присутствующим, извиняясь. Чон закатывает глаза, отвернувшись обратно к страницам манхвы на экране. В наушниках Sunny от Boney M, в руках — любимая история, настроение — шестьдесят семь процентов. Он покачивает головой в такт музыке, иногда постукивая жёлтыми кедами по кроссовкам друга. Юнги раздражённо пихает его в колено, цокая языком. Чонгук улыбается, отрываясь от страниц манхвы, чтобы взглянуть на друга. Юнги стоит, закрыв глаза, наверное, наслаждаясь музыкой. — На дворе две тысячи сорок первый, — говорит Чонгук, — а ты до сих пор слушаешь песни девяностых. — На дворе, помимо сорок первого года, затхлый район Тэгу, так что мне можно, — вздыхает Юнги. — К тому же это семидесятые, а не девяностые. — Смысл от этого не меняется, — цокает языком Чон. Юнги снова пихает его в колено, возвращаясь к музыке. Автобус продолжает движение. Мужчина повторяет свою рекламную речь шёпотом, выделяя последние слова и счастливо улыбаясь. Чонгук и Юнги слушают вполуха, иногда переговариваясь насчёт момента в манхве. Они выходят на остановку своей школы. Юнги на выходе расплачивается за них двоих. — Что говорят родители? — спрашивает Мин, пиная камушек у ворот. — Мама сказала, что до конца школы проследит за мной, а дальше пусть папа мучается, — пожимает плечами Чонгук. — А ты у кого хотел остаться? — Мама не уезжает, а папе надо в Сеул. Быть новеньким в семнадцать лет — это сюжетное клише банальных подростковых сериалов, а я обычный Чон Чонгук, так что лучше здесь со своим, родным, до конца, — улыбается парень. — Всё равно в следующем году надо будет решаться. — Хорошее решение, — кивает Юнги, — на самом деле. Твоя мама права. — В каком-то смысле. Чонгук обгоняет Юнги, показывая пальцами жест «курения», тем самым спрашивая, есть ли у хёна сигарета. Друг обречённо вздыхает, но кивает. Раньше бы он отнекивался, пару раз попыхтел, заставил бы Чонгука в обед сходить за его булочками и только потом бы протянул одну сигарету, которую младший снова скурит только до половины. Но сейчас у Чонгука дома проблемы с разводом родителей, его девушка разорвала отношения неделю назад, на свободного в романтическом плане Чонгука теперь заглядывается каждый, бедного парня терроризируют в сети собственные одноклассники. Нужно этот стресс как-то до нуля свести. — Эй, вы! Учитель тут же свистит, злобно зыркнув в их сторону. Чонгук и Юнги показывают ему языки, тут же сиганув к главным дверям, когда молодой учитель подрывается с места, чтобы догнать их и надавать оплеух. Только фрики в этой школе не знают, чем занимаются старшеклассники под лестницей пожарного выхода из спортивного зала. Чонгуку бы, на самом деле, не помешала сейчас громкая вечеринка или весёлые посиделки с классом. Не то чтобы Чон был в сильном таком стрессе; он мог смеяться, отшучиваться, жить дальше. Родители не так сильно ссорились до развода. Сейчас вопрос они оба решали цивилизованно, как взрослые люди, стараясь учесть все нюансы, чтобы не только для собственного счастья и спокойствия, но и для будущего их единственного сына. И Чонгук сам понимал: это для общего блага. Страдал он раньше, когда наоборот видел измученные лица людей, которые держались за последние нитки порушенных отношений. Сейчас же картина другая, сглаженная. И хоть с завтрашнего дня дома будет только мама, всё равно семнадцать лет жизни Чонгук провёл в полной семье. — Привет, Чонгуки! — улыбается одноклассница. — Привет, — кивает тот. — Победа в олимпиаде по литературе. Я видел вчера. Молодец! — говорит парень, провожая взглядом удивлённую девушку в коридоре. — Спасибо, — смущённо говорит она, прикусив нижнюю губу, чтобы не так сильно улыбаться. Юнги рядом закатывает глаза. — Твоя вежливость похожа на попытки флирта, — начинает он. — К тому же… похожа на удачные попытки флирта. — Разве? — Чонгук хмурится. — Я тоже участвовал, поэтому и заметил, что она победила. Не было никакого подтекста. — В следующий раз не забудь уточнить это, — усмехается Юнги. Чонгук цокает языком. Он спускается вниз по лестнице пожарного запасного выхода. Их одноклассники уже стоят под навесом. Из-за шума они все вздрагивают, но когда Юнги поднимает руки, говоря «свои, не боись», все облегчённо выдыхают дым. Чонгук смеётся, присоединяясь к компании, повиснув на шее высокого парня из параллели, который в ответ только хрипит «гуки-а, ты тяжёлый». У Чонгука счастливая жизнь: популярность в школе, самый лучший друг Юнги, с которым интересно двадцать четыре на семь, лучшая мама, которая с готовностью принимает все новые увлечения сына, лучший отец, которому не составляет труда доставать из разных уголков мира внезапные чонгуковы «хочу кроссовки с городами на подошве». У него почти всё хорошо. Да, бывают проблемы, иногда он роняет не те слова, иногда получает пощёчину от девушек, которых любит, иногда гуляет под дождём, думая о том, что делает не так, иногда задумывается о том, какие же охуенные у них учителя-мужчины, иногда думает о том, что ему нравятся и венистые руки наряду с крепкими бёдрами. Иногда. Думает. Много. Много думает. Но эти думы не отвлекают от обычной жизни и не портят малину сейчас, в школе. Только иногда приходится ронять Юнги «у тебя красивые руки». И Мин понимает, потому молчит, кивая снисходительно. Бывает. У всех так бывает. Интересуешься чем-то — неизвестно насколько сильно, но ведь интересуешься. Жизнь только начинается, и ты влюбляешься во всё подряд, как ребёнок, которого просто взяли и пустили в цветочный сад, сказав «принеси мне самый красивый букет». И ты срываешь все видные красивые цветы, одну за другой, бросая те, которые меркнут в свете тех прекрасных и красивых, до которых ты достигаешь только в конце сада. Однако, чтобы вернуться, всё равно оборачиваешься, смотришь на все брошенные бутоны, ступаешь на них ногами, затаптываешь до мокрых разводов на каменистых дорожках. И это привычно. Все так живут. Чонгук по-своему хороший. Он вроде не лжёт на каждом шагу, вроде хороший друг, вроде отличный пацан, вроде в него влюбляются люди не просто так, от балды. Вроде, его можно любить. Но всё-таки принимает он эти чувства только от определённых людей. Чонгук и Юнги стоят на остановке автобуса, когда на улице моросит дождь. Парни держат над головой портфели, дожидаясь транспорта. Рядом только одинокая старушка с маленьким зонтиком и собачкой, которая играется в образовавшейся луже, а ещё мужчина, который занял всю скамейку. Сидит он, держась за голову и раз за разом повторяя «всё кончено». Чонгук узнаёт в нём того самого человека из автобуса с громкой речью. «Видимо, не получилось», — думает Чон, отворачиваясь. — Потом одежду стирать, — стонет Юнги, закрыв глаза. — Ты такой ленивый. Рядом с собой Чонгук замечает копошение, когда с цоканьем языка Юнги в шуме дождя слышит шлепки, будто кто-то бежит по лужам. Парень поворачивает голову к источнику звука, увидев чуть ли не упавшего прямо перед ним ниц мальчишку. Тот встаёт с колен, поправляя свою форму средней школы: яркий красный пиджак, брюки, ботинки, рюкзак на спине. Чонгук сглатывает, помогая парнишке привести себя в порядок. Чонгук улыбается, наблюдая за тем, как мальчик сначала таращит на него глаза, а потом тут же опускает голову, покраснев. Чон, до этого гладящий промокшие волосы, останавливает движения. — Осторожнее, пацан, — говорит за Чонгука Юнги. — Автобус через десять минут. Куда ты так бежал? — Я… — он запинается, опустив взгляд. — Извините, я… — Ты его пугаешь, — говорит Чонгук другу. Юнги закатывает глаза, прошептав другу на ухо «ну и хорошо тогда». — В порядке? — громче спрашивает, перекрикивая шум дождя. Мальчик кивает. — Вот и славно, — Чонгук переносит сумку со своей головы на голову парня, прижимая его к животу и тем самым заслоняя от капель дождя. Лица мальчика Чон не видит. — Сам ведь промокнешь, горе-герой, — хмыкает Юнги. — Именно поэтому тебя дети не любят, — закатывает глаза Чонгук. Они стоят так под дождём ещё с десяток минут, переговариваясь о чём-то, перекрикивая дождь. Юнги рассказывает историю музыки, потом переходит на какой-то эпичный фильм. Всё это время Чонгук чем-то комментирует, иногда интересуясь у мальчика, не его ли автобус подъезжает. Тот отрицательно качает головой на каждый из них. Когда уже автобус парней подъезжает, то Чон снимает с себя куртку, накрывает ей мальчика. Тот тонет в размере, смотря на него огромными глазами. Чонгук тогда рассматривает его лицо, ловит квадратную широкую улыбку, хмыкнув и махнув рукой, прежде чем уйти. — Удачно добраться до дома, — говорит мальчик. — Тебе того же, пацан, — за Чонгука говорит Юнги. Чонгук рассматривает сквозь дождь именной значок на пиджаке, но не придаёт ему значения, хотя запоминает «Ким Тэхён». Милое имя, стандартное, но хорошее. В тот момент голову посещают только мысли умилительного характера, мысли по типу «надеюсь, у него потом всё будет хорошо», ведь ты никогда не задумываешься о том, как мелочи в жизни могут менять ход целых историй. Этот случай для Чонгука как покупка риса в магазине, которая меняет только процент калория ужина. Многому в этой жизни ты сам же не придаёшь значения, не зная, к чему может привести биение сердца мальчика, который вдыхает запах с куртки старшего, смущённо улыбаясь и чувствуя, как грудную клетку пробивает волнительный трепет. Потому что для тебя это просто акт вежливости, а для него — повод, чтобы влюбиться.

II

Мама говорит: — Может, ты им восхищаешься? В наше время так много хороших ребят. — Может быть. Мама не говорит «нельзя», мама не говорит «невозможно это», мама не ставит границы и не сообщает, что это неправильно или плохо. В понимании Тэхёна поэтому образ взрослого парня, который накидывает на него свою куртку, отгораживая от слёз всего мира, остаётся светлым, непорочным, настоящим и живым. Тем, что он так трепетно хранит внутри себя, продолжая с каждым годом выхаживать, защищать, укреплять. Это как росток в груди, словно с новыми чувствами из сердца вырастают цветы. Чонгук — нераскрывшийся бутон красной розы для Тэхёна. Его первая любовь. Его настоящая любовь. Его восхищение, свет. Всё то, что он первым должен был прочувствовать с разными людьми, возникает в одном образе, вызывая внутри крохотного человека столько мыслей и эмоций, что сердце взрывается от ощущений. Тэхёну почти двенадцать, когда он узнаёт о парне по имени Чон Чонгук со старшей школы Куро. Сам он учится в средней школе, которая стоит рядом. И с Чонгуком они заканчивают в одно и то же время в четверг, ровно в три пятьдесят пять, чтобы потом пять минут потратить на то, чтобы выйти на остановку и такие же пять в ожидании автобуса. Тэхён всегда ходит медленно, потому что ему до остановки минут три, не больше, а Чонгуку — десять. Ну, не одному Чонгуку, на самом деле, но до Юнги Тэхёну вообще дела нет. Хотя бы потому что, когда старший в его глазах, то весь мир будто блюрится, а Чонгук в фокусе, только он. И он такой хороший, серьёзно. Тэхён таких парней только в фильмах и видит. Чонгук красивый: у него волосы покрашены на кончиках в светлый каштановый, глаза большие и чёрные, пухлые губки, но при этом такие острые скулы, дьявольская ухмылка, ангельская улыбка. Ещё Чонгук круто одевается: у него экспрессивно яркий стиль одежды, он носит крутые кроссовки с городами на подошве и жёлтые кеды по четвергам, когда дождя нет и когда у него в руках планшет. Чонгук занимается баскетболом по пятницам. Чонгук курит дешёвые сигареты, но курит для вида, будто не особо хочет, но и не может отказывать Юнги. У Чонгука странный друг, но сам Чон его дополняет своей живостью. Невозможно описать то, что ощущает Тэхён при виде него. Тэхёну иногда хочется быть Юнги. Нет, не иногда. Ему всегда хочется быть Юнги. Быть тем, на ком Чонгук виснет по четвергам, когда устаёт. Быть тем, кого Чонгук тискает за щёки, когда тот улыбается. Быть тем, с кем Чонгук, наверное, сильно счастлив, раз продолжает смеяться так громко и живо с его шуточек. Тэхёну хочется быть Юнги. Или на крайняк выше, рослее. Хочется. Чтобы Чонгук мог на нём повиснуть, опираться, надеяться на него. Но Тэхён мелкий, у него метр и сорок четыре сантиметра. И, господи, на самом деле, это очень мало по сравнению с ростом самого Чонгука. Тэхён хочет многого, лелеет грёзы внутри, продолжает прятаться за каменной стеной в то время, когда его автобус подъезжает, и Чонгук заходит внутрь, получая тычок в колено от Юнги с громким: — Харе уже, Чон! — Задолбал, — выплёвывает Чонгук, показывая язык. — Я тебе язык сейчас отрежу, — грозно говорит Юнги, толкая парня вперёд. — Только попробуй, — отвечает Чонгук, смеясь и готовя кулаки. Юнги машет на него, направляясь вглубь транспорта. Тэхёну плохо, если честно. Плохо до состояния, когда уже внимания не хватит и хочется чувство в груди царапаньем вызволить, будто что-то инородное там поселилось. Мальчишка отчётливо понимает, что рано или поздно надо будет выйти, дать обратно ту злосчастную куртку, которая с месяц висит в шкафу Тэхёна, вызывая у родных вопросы. Это не странно для него, но вызывает такой страх, словно если он отдаст куртку, то Чонгук испарится, его часть в Тэхёне не останется, исчезнет. Будто этой вещью, накрыв Тэхёна от дождя, он вместо куртки использовал полотно неба, защищая мальчика от плохого мира, подарив звёзды и луну на плечах, все планеты над головой, солнце в лице себя. Для Тэхёна он — центр этого мира. Никого лучше него не существует. И ведь если мир бесконечный, если пространство Вселенной огромное до несоизмеримых величин, то любая точка в ней — это фактический центр. Чонгук в эту категорию, как и все люди на планете, входит. Но он всё равно какой-то особенный, настоящий. Для детей возраста Тэхёна кумиры — это актёры, певцы, известные волонтёры, экологи, президенты или политики, но для Тэхёна тот, на кого он равняется и кого любит — это Чонгук. — Твой старший брат? — спрашивает учитель, показывая написанное Тэхёном эссе про тех же кумиров ему. Он сглатывает, отрицательно качая головой. — Друг семьи? Или просто знакомый? — Просто знакомый, — отвечает Тэхён. — Известный? — В своей школе — да, — пожимает плечами мальчик. — Это хорошо, что ты равняешься на человека, с которым можешь поговорить, — улыбается учитель. — Дети в наше время выбирают себе того, с кем в жизни могут и не иметь ни одного контакта или сносного общения. Ты же можешь черпать его мудрость хоть сейчас. Мне нравится то, каким ты его описываешь. Наверное, он очень хороший человек, — учитель гладит Тэхёна по голове, ероша волосы. Парниша сжимает края рукавов пиджака, робко кивая. Учитель прав. Тэхёну нужно было начать общение с Чонгуком. Хотя бы потому что царапать грудную клетку — уже не выход, это не помогает унять щекотливые ощущения. Одного наблюдения начинает катастрофически не хватать. Всего лишь слова о встрече, об общении начинают вызывать непередаваемые чувства, словно в груди уже вынашивается надежда на что-то. И Тэхён ведь действительно на что-то надеется, чего-то от Чонгука хочет. Хочет объятий, хочет внимания, хочет его взглядов на себе, хочет его, хочет. Это много, несоизмеримо много для того, чьего имени Чонгук даже не знает, а за месяцы, наверное, даже забыл сам образ мальчика. Тэхён знает, какие ставки, но всё равно надеется на что-то феноменальное. Ведь он всё ещё ребёнок. Мальчик, конечно, до крайностей не доходит. Тэхён никогда не следил за Чонгуком до его дома, никогда не нарушал личное пространство, никогда не пытался насолить Юнги, хотя сильно недолюбливал то, что последнему оказывается столько внимания и заботы от Чонгука. Вместо всего этого Ким просто фотографировал глазами образ Чона, пытался запомнить его жесты, слушал его шутки и беззвучно смеялся с них. Он приближается с каменной стены до края афиши рядом с навесом автобусной остановки, но столько всего начал узнавать о парне. О том, что у него была девушка. О том, что сейчас он в диком недоумении от того, что его интересуют сёнен-ай. О том, что Чонгук слушает с Юнги музыку семидесятых, поделив аирподсы Чона. Тэхён тоже так хочет. — Эй, — Юнги машет ему. Ким сначала думает, что это даже не ему. Парень поворачивает голову назад, будто там мог кто-то стоять, но там никого нет. Тэхён сглатывает, смотря на Юнги, потом переводя взгляд на Чона. Чонгук смотрит на него проницательно, жадно охватывая каждую деталь на нём. Тэхёну тогда, вроде, тринадцать. Тэхён тогда вообще платонически ощущал это в себе, не требовал от себя чего-то большего и любил четверг только из-за Чонгука, но ни больше, ни меньше. Даже если в груди всё равно цветы, царапать грудь хочется и кричать иногда о своей любви. Даже если отталкиваешь шоколад от одноклассниц, выпускаешься из средней школы одиноким, даже когда признаёшься друзьям, что парни нравятся. Быть толерантным сейчас — норма. Его из-за этого даже не обижают. И в этой рутине почти всё хорошо. Пока не Юнги. Ох, уж этот чёртов Юнги. — Любишь пиццу с ананасами? — спрашивает он. Тэхён хмурится, отвлекаясь от чтения манхвы на телефоне. Он вытаскивает наушник из одного уха, хотя, на самом деле, музыку не слушал. — Что? — Пицца с ананасами, — говорит уже Чонгук, останавливая порывающегося сказать что-то Юнги руками. — Разве она вкусная? — он брезгливо хмурится. — Ну, не то чтобы сильно… — Тэхён с сомнением опускает плечи. Его сердце сейчас так сильно бьётся, что кажется, будто пробьёт тело, резко выпрыгнет и выйдет из горла. Ощущение такие опасные и странные. Тэхён продолжает внимательно смотреть на Чонгука, который смеётся из-за его реакции, показывая потом язык Юнги. Мин цокает языком. — Ты должен мне сотку, — говорит Чонгук. — Он не сказал, что это невкусно, — чеканит Юнги. — Это невкусно, — решает насолить ему Тэхён. Чонгук разражается громким хохотом. Он подмигивает мальчику. Тэхён уже мысленно пишет завещание матери. Чонгук так сильно влияет на него. Так, что плакать хочется. Тэхён смущённо улыбается, стараясь не так явно проявлять эмоции. Чонгук всё равно смотрит внимательно, охватывает каждую деталь мимики, снова смеётся. И, боже, он такой очаровательный, взрослый, хороший. — Хочешь пиццу? — спрашивает Чонгук. — С ананасом, — уточняет Юнги. — Нет, — хмурится Чон, треснув друга по голове. — Обычную, сырную. Я сегодня чертовски богатый, так что… — Ты похож на маньяка, когда ни с того ни с сего предлагаешь парню похавать пиццу, даже не назвав своего имени, — говорит друг. — Ну, мы же его каждый четверг видим, — вздыхает Чонгук. Тэхён сглатывает. Надежда внутри становится такой сильной, такой огромной, такой невероятной. Жаль, что такой ослепляющей. Тэхён видит в этих словах лишь «он меня заметил». Он видит лишь то, что сам хотел бы так давно увидеть. И хоть мысленно он благодарит сейчас Юнги, после этого дня только проклинает. Ведь Тэхён сейчас такой наивный, такой открытый и его первая, искренняя любовь такая детская. Тэхён кивает в тот день. Интенсивно. Он много раз кивает, потому что взбудоражен и своё волнение не скрывает. — Меня зовут Чонгук. «Я знаю», — хочется сказать ему в ответ. — Но тебе необязательно помнить, — говорит Юнги. Тэхён хмурится, смотря на него. Чонгук прекрасен в жизни, когда не беспокоится ни о чём, когда общение не ограничено одним лицом. Тэхён его только с Юнги болтающим и видел, но сейчас болтают и с ним самим, сейчас Чонгук умилительно тянет его за щеки и смеётся для него. Ким так бесстыдно влюблён, так сильно и трепетно. Он запоминает каждый момент, каждую мурашку, прошедшую по спине. Ощущения, которые окрыляют, заставляют задыхаться. Знакомо то чувство, когда мечта сбывается? Вот, совсем немного пьяный Чонгук наклоняется к нему, целует в лоб и прощается. Он улыбается, так мягко и по-взрослому. Тэхён смотрит на него с восхищением, держа за руку, сжимая его ладонь до красных отметин, почти шепчет «я люблю тебя», окрылённый детскими надеждами и грёзами, которые сейчас на пике, достигли апогея, накрыли с головой, закрыли глаза, оторвали от реальности и позволили окунуться в сон. Тэхён так сильно мечтает о Чонгуке, что забывает о течении реальной жизни, где после восемнадцати каждый человек ищет новую жизнь. — Я люблю тебя. — Меня? — спрашивает Чонгук, нахмурившись. — Вау. Сильное заявление, — говорит парень, опустившись на корточки. Он берёт с пачки Юнги сигарету. Тэхён краснеет, кончики его ушей алые от того, что Юнги рядом, он усмехается. Чон тем не менее сильно не смеётся, гладя мальчика по голове. Он снова наклоняется, целуя в лоб. От него разит спиртным. Завтра Чонгук, вероятно, об этом даже не вспомнит. — Мне тоже такие нравятся, Тэхёни, — говорит Чонгук. — Что? — уточняет мальчик. — Ну, постарше. Парни, которые меня старше, которым можно такое вот сказать. Прямо как ты вот: стоять и сказать «я люблю тебя». И он бы обнял меня, сказал «малыш», посмеялся бы и поцеловал в лоб. Такие у меня мечты, — усмехается парень. — А с детьми возиться надо, учить целоваться, учить вообще всему. Это неинтересно. Подойди ко мне через тридцать лет, понабравшись опыта. Там и посмотрим. — Жестокий, — говорит Юнги, дав ему подзатыльник. — Не того ты выбрал, пацан. У Тэхёна глаза на мокром месте, он открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого выходит только болезненный всхлип и тихое «почему?». Почему же? Ах, как сильно же разбивается сердце, когда накручиваешь себя, когда представляешь у себя в голове целые хрустальные дворцы, когда уже строишь в грёзах семью с ним, покупаешь дом, заводишь собаку, предлагаешь ему выйти за него. Ах, как сильно разбивается сердце, изнывает до ощущения падения и лезвия по коже, словно сейчас ему в грудную клетку нож воткнули. Резко так, сильно. И каждый шаг уже как у русалочки — мечами по сердцу. А чего ты ожидал, спрашивают потом многие, когда слушают его историю. А чего, собственно, ожидать? Ты не был смелым, не выходил из той стены, за которой спрятался. Ты не стал искать его внимания, ты смирился с собственным положением, ты не дал ему вовремя понять, что можешь его обнять, успокоить, дать ему положиться на тебя. Ты не смог его убедить в том, что для него не только ребёнком можешь быть. Даже если очень бы хотелось. Тэхён — не другие. Тэхён свои ошибки как урок не принимает. Он вообще связь с реальностью теряет после тех слов, потеряв своё сердце где-то там, в тёмной улице, в руках Чонгука, который свои большие ладони держит на хрупких плечах мальчика, у которого слёзы. И даже если он пьяным смеялся и вытирал его слёзы, успокаивая, Тэхён настолько сильно был ранен, что эту рану никому залатать не дал. Спрятал. Закопал в себе. Его будто вели на повешение. Тэхёну никто не говорил: отступи, уйди, не надо. Единственным, кто это сказал, был сам Чонгук. И такого удара маленький Ким Тэхён не смог выдержать. Отсечение конечности «любви» не забывается. Эта боль как розы, которые заимели в сердце шипы, закрывают пути к лёгким, заставляя временами задыхаться. Тэхён так сильно в себе всё это время, пока пытается образ парня забыть, когда посещает ту же остановку автобуса, пустующую и одинокую, но такую родную. Он всё ищет во всех лицах его, всё равно держится за те ужасные мечты, потому что отпустить не может, боль начинает разъедать нервы так, что в висках болит и приходится таблетки от головной боли пить. Тэхён плачет. Плачет ночами. Плачет на праздники. Плачет, когда ему предлагают встречаться. Плачет на каждый день рождения. Плачет. Успокаивается лишь тогда, когда накрывает себя курткой Чонгука, защищаясь от всего этого мира. Будто снова возвращается в тот дождливый момент, когда от слёз и боли его спас Чонгук.

III

«Я сдал экзамены, но как же херово их сдал», — говорит в наушниках Юнги. Чонгук смеётся из-за его тона, потому что друг звучит так, будто его девушка успела ему все мозги этим выесть. Вспоминая бестию, которую Юнги удалось оставить рядом с собой, Чонгук почти не сомневается в своих догадках, кидая «молодец» вместо «ну, ты лох, конечно». Наверное, ему сейчас и так несладко приходится. Чон находится на подработке в старбаксе. Сюда утром никто не заходит, потому что рядом офисных зданий не наблюдается, следовательно, тех, кто любит кофе по утрам, нет. Особенно в выходные. Зато в обеденное время людей хоть навалом, но это обеденное время ждать приходиться. Чонгук скучающе смотрит на меню. Юнги прощается с визгом девушки рядом, отключаясь до того, как друг произносит: — Пока, увидимся. Отец обещал ему купить сегодня курицу, но Чонгук всё равно решил подстраховаться и напомнить ему сообщением. Тот присылает удивлённый смайлик, так и сказав, что забыл. Чон цокает языком, улыбнувшись. С мамой было проще — мама всё сама разруливала, разрешала рамён по вечерам, разрешала иногда вино пробовать. Вот отец даже пиво с ним не пьёт, что там до вина. А ещё папа готовить не умеет. И папы постоянно нет дома. Бизнес, все дела. Чонгук учится с понедельника до пятницы, работает по выходным, но родного человека всё равно катастрофически не хватает. Вообще кого-то рядом не хватает. Юнги девушку себе завёл и так отдалился. Ощущение, будто Чонгуку лёгкие вырвали. — Примете заказ? — спрашивает кто-то. — Оу, извините, — опоминается Чон. Он прокашливается. — Отвлёкся. — Ничего страшного, — мягко улыбается в ответ мужчина. На дворе сейчас век инноваций. Грех — не воспользоваться сервисом онлайн-заказов. Чонгук даже забыл, как на самом деле звучит «примете заказ?». Обычно, он просто раздаёт тем, кто уже всё оформил на терминале. — Латте, пожалуйста. — Хорошо, — Чонгук кивает, оформляя заказ. Он старается не поднимать глаза, но всё равно видит опирающиеся на поверхность руки мужчины и сглатывает, так сильно, что, наверное, его кадык дёргается от начала шеи до конца. Венистые руки, длинные пальцы, большие ладони. Чон поднимает взгляд, когда получает из рук карту мужчины, заглядываясь на аккуратно срезанные ногти. Ухоженные. Это так мило. — Что записать? — спрашивает Чонгук, поднимая взгляд. Он встречается с глазами цвета застывшей смолы, отполированный янтарь. Мужчина ему улыбается, произнося глубоким бархатным голосом: — Ви. — Ви? Одна буква? — переспрашивает Чонгук. Его голос звучит почти разочарованно, потому что и так ясно, что имя ненастоящее, а познакомиться с посетителем очень хотелось. Тем не менее Чон всё равно кивает на согласное «да». — Да, — Ви выдыхает, — и рядом своё имя напишешь? — выдаёт мужчина. Он звучит так неуверенно в конце, словно боится спугнуть. Чонгук хлопает глазами, переводя взгляд на него. Он громко сглатывает, краснея до кончиков ушей, смущённо улыбнувшись. Чон отворачивается, закрыв половину лица ладонью, потому что так ярко улыбается, что, похоже, кривится заодно. Сердце Чонгука совершает невероятный кульбит, падая с невероятной высоты. Мужчина ему мягко улыбается, тоже смущённо пряча взгляд в вороте пальто. Чонгук кивает. — Напишу, — отвечает. Ви смотрит на него проницательно, почему-то опускает уголки губ, но не перестаёт взирать на Чонгука так, словно увидел свет, ангела. Чон снова чувствует смущение, но от взгляда уйти не может. От синхронных смешков разве что только сердечки вокруг не появляются. Чонгук так доволен происходящим. Он пишет своё имя и номер на стаканчике рядом с «Ви», прикусывая нижнюю губу. Когда он протягивает стакан мужчине, тот подмигивает ему, оставляя на сегодня с осадком внутри, с глубоким низким: — Приятного дня, Чонгук. В осенний пасмурный день мужчина в тёплом бежевом пальто, в водолазке с высоким горлом, с низким приятным голосом, длинными пальцами пианиста и широкой улыбкой заседает в сердце. У Чонгука ощущение, будто ему со спины Купидон стрелу пустил, когда тот появился перед ним. Всё, что Чон так сильно любил, собралось в одном человеке. Это невероятное чувство. Чонгука впервые в жизни накрывает такая любовь. Ви приходит в старбакс по утрам, интересуется днём Чонгука, спрашивает про интересы, иногда тонко намекает на прогулки. Чон никогда стеснительным не был, поэтому, словив волну взаимного интереса, начинает делать шаги вперёд сам, взяв его номер и в тот же вечер позвонив вместо смущающих сообщений и банальных «привет, как дела». Ви немного стеснительный, он иногда заикается на каком-то слове, продолжает быть неуверенным во многих вещах, но старается соглашаться на всё, что предлагает Чонгук. У них начинается так банально, так просто, так по-обычному. Как это бывает в кино: увиделись, начали встречаться, прожили счастливую жизнь с тремя собаками и умерли в один день. Это почти так и происходит. Чонгуку двадцать два, он заканчивает учёбу в университете, уже готов скоро искать себе работу, начать взрослую полноценную жизнь. Ви тридцать, он солидный, влиятельный человек со своей компанией, которую открыл недавно и сейчас активно продвигает на рынке. Он выглядит одиноким с такой жизнью. — Разве у тебя не было отношений? — спрашивает Чонгук удивлённо. — В тридцать лет и без отношений… это как-то… не то, — с сомнением пожимает плечами парень. — Ну, или может, я сужу субъективно. Мир ведь у всех разный. О чём это я? — Чонгук бьёт себя по лбу. — Я однолюб, — отвечает Ви. Чон переводит на него внимательный взгляд. — Один раз полюблю и на всю жизнь. Не откажусь от этого человека, даже если пройдёт вечность. — Вау, — выдаёт Чон. Сначала восхищённо, потому что удивило такое отношение к понятию любви. Потом с сомнением: — Вот как, — потому что осознаёт «наверное, у него кто-то уже в голове и в сердце есть». — Это круто, — уже с горькими нотками, потому что понимает — не он, не Чонгук. Ви ему ничего в ответ не говорит, но смотрит так пронзительно, словно сейчас для него единственный во всём мире только Чонгук. И парень млеет под этим взглядом, поддаётся, позволяя любоваться собой в тот момент, когда сам любуется мужчиной. Ви прикусывает нижнюю губу, смеётся. Он такой красивый, когда прячет на ладони смех. Чонгук бесстыдно касается его запястья пальцами, опуская руку, чтобы смотреть на широкую квадратную улыбку, которую так хочется зацеловать. Иногда охватывает дежавю с улыбками. Но Чонгук думает «возможно, видел его во снах». Ви прекрасный: у него утончённые лисьи черты лица, пронзительные светлые глаза, острые скулы, подбородок тоже острый, губы притягивающие. И весь он такой сразу: всё. Хочется всё видеть. Бывает такое, что на лице человека ты фокусируешься на одной выделяющейся детали, продолжая всматриваться в неё до тех пор, пока вся картина не собирается фрагментами пазла. А с Ви не так, с Ви сразу всё видится, в нём всё притягивающее, он сам по себе хорош. На нём фокусироваться хочется только на руках, но и то на секунду. В остальное время Чонгук просто любуется им, искренне не понимая, как такой мужчина может заглядываться на самого Чона. На всего его любуется. И хочется больше любоваться. Они ходят на банальные свидания в кино, чтобы посмотреть сопливые мелодрамы, которые крутят уже которое десятилетие. Ви смелеет в такие моменты, заключая пальцы Чонгука в крепкую хватку, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони. Парень смотрит на их скрещённые руки и не может не улыбаться. Он прикусывает нижнюю губу, другой рукой тянется к попкорну. Ви утыкается губами в макушку и не отстраняется. Чонгук почти не дышит в такие моменты, вдыхая запах дорогого одеколона, наслаждаясь таким простым моментом, но для него это впервые, это по-настоящему, это не в экране смотреть и думать «банально». Да, банально. До тех пор, пока это не происходит с тобой. И в момент, когда ты просто держишься с кем-то за руки, когда просто смотришь кино, когда думаешь в обычной жизни «это клише», но сейчас ощущаешь на себе это самое клише, ты не думаешь, что это плохо. Что-то лучше таких прикосновений, такого момента в будущем не видится. Просто так хочется и дальше. И ты в тот момент не думаешь о том, повторяется у кого-то в жизни такое или нет, потому что для тебя существует во всём мире только один человек, с которым хочется обсуждать нечто подобное. Ви никогда не говорит «это так банально». Ви всегда говорит: — Я люблю это ощущение. — Я тоже, — отвечает ему Чонгук. Они заботятся друг о друге. Постоянно. У Ви так много дел, но он всё равно приходит в университет Чонгука, чтобы просто на двадцать минут поболтать, обнять и, может, утешить от тяжёлых дней. Ви приносит ему милые подарки в виде шоколадок, разных рюшек. Иногда подарки более масштабные. И в один из дней Ви удивляет его тем, что дарит кроссовки. Такие, на подошве которых тени городов нарисованы. Чонгук помнит, что носил такие в школе. Сейчас у него нет ни времени, ни денег на такие шалости. — Как ты угадал? Мне же такое так нравится, — говорит Чон, сглатывая. Он смотрит на кроссовки, поджимая губы. — Ты похож на того, кому подобное нравится, — отвечает Ви. — Я хотел сделать тебе приятно. И повысить проценты твоего настроения. — С тобой оно всегда на двести процентов, — выдыхает Чонгук, опустив коробку, чтобы клюнуть Ви в щеку. Мужчина краснеет, начиная активно хлопать глазами. Рядом с ними школьницы в кафе громко гудят. Чонгук смущённо улыбается. Ви обнимает его. — На двести процентов больше теперь, — добавляет Чонгук. — Такое разве бывает? — спрашивает мужчина. — Ты доказываешь, что да. Ви улыбается. От его улыбки Чонгук чувствует себя довольным. Они не обсуждают их отношения, для них будто всего остального мира не существует. Когда Юнги спрашивает Чонгука о том, что с ним происходит, парень понимает, что, оказывается, другу-то не рассказал, окрылённый любовью. Почти забыл. С Ви Чонгук будто по умолчанию уже становится своим, любимым, настоящим, живым. Ощущения сейчас похожи на те самые мечты в детстве, когда ты думаешь об единорогах и ни минуты не сомневаешься в их существовании. В такие моменты ты не думаешь о том, насколько они большие или маленькие, белые или чёрные, бегут рысцой или летают, есть грива или нет гривы. Ты думаешь только о наличии рога, что свидетельствует о том, что единорог — это единорог. Остальное — неважно. — Ты не знаешь его фамилии? — спрашивает Юнги. Он раскрывает рот от удивления. — Ну, я не заглядываю в его паспорт. Но обращаться к нему «Ви-хён» так нравится. У него такое необычное имя. — Необычное? Там буквально одна буква на латинице, — друг не выглядит радостным. Чонгук кивает несколько раз, улыбнувшись. — Ты серьёзно? — Да. — Идиот, — выносит вердикт Юнги. Чонгук пинает его в колено, показывая язык. Как пять лет назад. И как пять лет назад друг говорит ему:  — Я тебе язык сейчас отрежу. С Ви они целуются впервые так красиво. Это происходит прямо у дома Чонгука, когда они проходят мимо фонтана. Чон смело идёт вперёд. Мужчина останавливается, потянув за руку к себе. Чонгук оборачивается, удивлённо хлопая глазами. Ви держит ладонями его щёки, смотрит внимательно в глаза, улыбается так ярко и живо, шепча: — Я люблю тебя. О, как сладко звучит каждая буква, как чувствуется выдох на теле, как мурашки проходят с этими словами по всему телу. И робкое чонгуково: — Ты обеспечиваешь мне бесконечный процент счастья. Ви улыбается. Он наклоняется к нему, прижимаясь к губам Чонгука своими. И поцелуй у них выходит таким невинным, чистым, робким и первым таким окрыляющим. Ощущение, будто Чонгук летал в тот момент, реально взлетел и опустился потом на землю, когда воздуха стало не хватать. Лёгкие наполнены бабочками, в теле мурашки от прикосновений, улыбка не сходит с лица, на сердце — имя любимого человека, а в душе — Ви. Везде он — свой, идеальный мужчина. Чонгук закрывает глаза, потянувшись за новым поцелуем. — Малыш, — шепчет Ви. Чонгук довольно стонет в поцелуй, наслаждаясь каждым моментом. Всё, как во сне: красиво, прекрасно, так, как хотелось. И хоть проблемы у них есть, они быстро решаются. Глаза Чонгука застилает любовь. Юнги говорит «где-то я его видел, понимаешь?», но Чон не слышит, не чувствует ни опасности, ни подвоха — ничего, кроме безмерного счастья. Потому что Ви говорит «всё хорошо» и это звучит убедительнее сомнительного юнгиева «а может быть».

IV

Это был дождливый день субботы. Чонгук как раз заканчивает с работой в старбаксе, выходит оттуда, оставаясь под навесом, когда замечает, что идёт дождь. Льёт как из ведра. Чон вздыхает. Шум дождя оглушает сторонние звуки. Чонгук не слышит ни шагов, ни рёв машин, ни криков людей, ни их топот. На дождь, в принципе, плевать. Промокнуть тоже можно, не страшно. Однако Чонгук почему-то думает «ах, это чувство». Он вспоминает внезапно тот день, когда снял с себя куртку и накрыл ею мальчика на автобусной остановке своей маленькой деревушки, где вырос. Мальчик ему машет и квадратной широкой улыбкой озаряет тот день, прибавляя к настроению Чонгука один процент. Один процент. Он хлопает глазами. Ви так похож на того ребёнка. Или ребёнок на него похож из-за того, что всё в голове Чонгука сейчас вокруг мужчины вертится. Искажение воспоминаний допускается. Парень мотает головой, отгоняя те мысли прочь. К чему они вообще вспомнились — неизвестно. Опустив взгляд, он видит перед собой удивлённого парня, который тяжело дышит, держась за колени. Из-за дождя плохо видно, но, прищурившись, Чонгук замечает знакомые черты. Те острые скулы, тонкий подбородок, но такие странные хрупкие плечи. И он такой низкий сейчас, словно из Ви выжали всю жизненную энергию. — Ви? — Что? — уточняет парень. Голос такой чужой, нелюбимый, другой. Чон хмурится. Парень протягивает ему зонт, шмыгая носом. — О, это мне? — спрашивает Чонгук. Тот кивает. Ещё раз. И ещё. Чонгук смеётся из-за его реакции. Он берёт в руки протянутую вещь, раскрывая. Жёлтый яркий зонт похож на солнце. Чон крутит его пару раз, прежде чем накрыть им их. Парень продолжает смотреть на него восхищённо, болезненно. Он даже не дышит, когда смотрит. Боже, как он похож на Ви. — Ты помнишь меня? — спрашивает он. — Я Тэхён. Ким Тэхён. — М, — задумывается Чонгук. Имя ему ни о чём не говорит. Парень хмурится, всматриваясь в него внимательнее. — Малыш, — звучит рядом. Чонгук моментально обо всём забывает, повернув голову к Ви. Мужчина стоит под чёрным зонтом, опустив его максимально вниз, но Чонгук-то знает, он узнает его фигуру из тысячи. Передав жёлтый зонт обратно парню, назвавшемуся Тэхёном, Чонгук коротко прощается, извинившись. Он бежит к своему мужчине, раскрывшему руки для объятий. Чон накидывается на его плечи, с улыбкой целует обветренные губы, обнимает за шею. Ему было так одиноко весь день. Сейчас Чонгук улыбается до состояния, когда скулы уже болят. Ви разворачивается вместе с ним и, не оборачиваясь, идёт к своей машине. — Кто это был? — спрашивает он уже в салоне. — О ком ты? — уточняет Чонгук. — Тот парень, — Ви указывает уже в машине на стоящего под дождём мальчишку. Он выглядит при этом сам таким взволнованным. — А, — Чонгук переводит взгляд в окно, — я не понял, что он пытался сказать. Наверное, мы с ним где-то виделись, но он так молод. Я не запоминаю детишек из своего детства. В Тэгу меня буквально каждый школьник в подворотнях узнавал. Может, один из них, — пожимает плечами Чонгук. — Каждый ребёнок в подворотне? — спрашивает Ви с улыбкой. — Ты у меня такой популярный был? Чонгук смеётся. — Ещё как.

V

Тэхён — однолюб. Жилось ему вместе с этим чувством просто «прекрасно», если он особо не задумывался о том, почему сейчас одинок, почему продолжает временами думать о нём и лить пустые слёзы. На самом деле, пройдёт год или два, три или четыре, он всё равно вспомнит каждый момент, когда видел парня, который его на седьмое небо поднял и оттуда же наотмашь бросил на землю. Тэхён еле вылез из этой пучины, он еле убедил себя в том, что это просто подростковое влечение, абсолютно ничто по сравнению с взрослой, настоящей любовью. Люди говорят «в тринадцать или четырнадцать лет ты просто заблуждаешься». Тэхён хочет в это верить. Он именно хочет в это верить. Но, к сожалению, не получается. Тэхён — однолюб. Его личная жизнь в плане любви остановилась на моменте, когда Чонгук касается его лба губами. И всё. Всё, конец. На этом жизнь только «после», а то, что было с Чонгуком только «до». Люди его привлекают только тогда, когда смотрят на него большими чёрными глазами, когда смеются звонко и заразительно, когда носят много яркого, когда рисуют на подошвах своих кроссовок города, когда слушают песни семидесятых годов, когда не любят ананасовую пиццу, когда они похожи чем-то на Чонгука. А если нет, то пошли они к чёрту. Тэхён — однолюб. И с этим чувством ему «прекрасно» в том смысле, что прекрасно вспоминать ощущения с трепетом; «прекрасно» осознавать, что больше ты не вернёшься в то время. Ему сейчас семнадцать лет, он сбежал из Тэгу в довольно солидный лицей Сеула, с головой ушёл в учёбу. Шанс встретить в столице Чонгука крайне мал, один на несколько миллионов, но в дождливый день начала зимы он всё равно встречает его, такого родного, настоящего, яркого и своего. Чонгук такой же: носит ядовитую рубашку, в тёмных обтягивающих джинсах, с кроссовками на подошве которых тени городов, с волнистыми волосами, делающими его похожим на маленького барашка. Тем не менее Чонгук сейчас более плечист, высок, он немного возмужал, у него щетина, блеск в глазах, счастье, что тогда на автобусной остановке не было. Сейчас он такой другой, но всё ещё любимый. Хотя… уже с другим человеком. — Малыш, — говорит глубоким низким голосом его, вероятно, парень. Тэхён думает «ты должен быть искренне рад, что он наконец-то осуществил свои желания», ведь именно об этом говорил Чонгук тогда пьяным вечером ему, тринадцатилетнему Тэхёну, ломая словами сердце, но этим самым делясь чем-то своим, сокровенным. Тэхён смотрит с болью на сердце на то, как Чонгук бросается к мужчине, который будто нарочно отворачивается, показывая счастливое выражение лица Чона. Тэхён с болью в душе смотрит на то, как они целуются, как Чонгук почти взлетает до небес в его руках. Тэхён с болью в глазах от выступающих слёз, держащий жёлтый глупый детский зонт, выдыхает шёпотом: — Почему не я? А чем ты хуже сейчас? Ты не старше, ты не в той категории, на которую он обратит внимание. Даже если ему будет интересна твоя личность, он никогда на тебя не взглянет по-другому, ведь пройдут года, два, три или четыре, да хоть десятки, но Чонгук будет вместе с ним расти, вытягиваться и примерно так же менять приоритеты. Тэхён думает, что это неизменно. Однако Тэхён — однолюб. И это чувство, именуемое любовью, к сожалению, он совершенно не может забыть.

VI

— Природа морали, так или иначе, касается ошибок и неудач, из-за которых в человеческом мышлении обществом строятся принципы, грани возможностей, возводятся стены, отделяющие нас от опасности, но при этом связывающие руки большинству. Цепная реакция справедливости в том, что когда совершается ошибка, эта же ошибка подвергается осуждению, признаваясь неправильным ходом. Там — уже после — находится и противодействие. Без проблемы не существует решения, — говорит человек на семинаре. Тэхён внимательно его слушает, кивая на некоторые утверждения. Обязательное посещение таких мероприятий в компании иногда идёт на пользу. Ким задумывается о том, какое решение бы было в его «проблеме». — Эту речь я готовил, наверное, пятнадцать лет назад, когда человечество не верило в то, что отмотать время возможно. Да, мои ресурсы и слова тогда звучали как безумие. Я читал эту речь в автобусе и молодые дети говорили мне заткнуться, потому что я был слишком шумным, — говорит он, посмеиваясь. Люди на семинаре выдавливают смешки. — Однако сейчас это постижимо, это реально. Ты можешь попробовать вернуться назад, в прошлое, отмотать время и посмотреть, какое решение бы ты принял в том или ином случае. Мы можем попробовать изменить нашу судьбу. Тэхён внимательно смотрит на этого человека. Он переводит взгляд на часы. В их компании по разработке всяких технологий такие открытия сродни чему-то среднему. Но Тэхёна всё равно интересует это. Он бы посмотрел даже в симуляции, какая судьба у него могла бы быть, если бы в нынешнем состоянии жизни возможно было встретиться с Чонгуком. Возможно, парень бы обратил на него внимание. Возможно, он впервые бы заглянул в его душу и отказался от принципа «только постарше». — Извините, — Тэхён задерживает уходящего учёного, поджимая губы. — Хотел задать пару вопросов. — Ох, да, конечно, задавайте, — говорит он, попеременно собирая бумаги. — Я Вас слушаю. — Если я захочу вот таким вот, — указывает на себя, — перенестись, то это возможно вообще? — Теоретически нет, — пожимает плечами он. Тэхён кивает, понуро опустив голову. — Или было теоретически неверно. Я над этим работаю, но это вряд ли потом возможно будет использоваться в каких-либо целях. — Почему? Учёный вздыхает. — Наличие переноса всего себя подразумевает искажение пространства времени. Если представим, что во времени мы скользим как по дороге, то получается, что на каком-то моменте мы создаём развилку. Складываем пространство, как бумагу, соединяя те моменты, которые имеют нашу «проблему» и их «решение». Там создаётся своеобразное кольцо. Вы останетесь там без возможности возвращения. Образуется нескончаемый цикл течения жизни. Не факт, что Вам понравится то, что Вы натворите в прошлом. Нынешние технологии позволяют нам свободно перемещать предметы и тела по тому пространству, что у нас есть. Мы можем отмотать вперёд или назад. Разве этого не хватит? Самому перескочить — это немного… — он хмурится, — а зачем Вам? — спрашивает мужчина, поднимая брови. Тэхён хлопает глазами. Он пожимает плечами, мягко улыбнувшись. — Я не могу жить без одного человека. Просто подумал: а вдруг я мог бы увидеться с ним сейчас? Что бы в моей жизни изменилось? Учёный задумчиво потирает подбородок, внимательно смотря в безжизненные разочарованные глаза. И что-то в них заставляет его подумать «жаль». Может, поблёкший цвет янтаря, который похож на дёготь. Может, отсутствие даже бликов в глубине его очей, словно он улыбается сейчас через силу. Делает он это так мастерски, словно постоянно всё у него через силу. — Семья? — спрашивает учёный. — Дети? Жена? — Нет, — шепчет Тэхён. — Ох, — понимающе кивает. — Я не знаю, как это бывает. Если мои решения дадут последнюю надежду, то… может, Вы захотите отмотаться без возможности возвращения? Будет ответ «да» — скажите мне. Я попробую вам помочь. Только найдите для своей «проблемы» правильное «решение». Вы понимаете меня? — он улыбается. Тэхён кивает. — В противном случае Вы создадите казус во времени. И кого-то занесёте в ловушку. Может, даже себя. Тэхён не знает, он не думает особо. В отношении Чонгука вообще думать о логике не хочется. Он думает, что решение в их любви, когда Чон наконец-то взглянет на него по-другому и обратит на молодого него внимание, но в том цикле, который он создаёт, когда наконец-то получает желаемое, когда видит Чонгука через столько лет, когда его любимый человек поднимает взгляд и влюбляется в него такого с первого взгляда Тэхён думает про себя: «Ким Тэхён переживёт». А Ви нужна любовь. И та петля, где видя самого себя с жёлтым зонтом в руках, когда губы Тэхёна из будущего целует Чон, младший он разочаровывается вновь и вновь, продолжая на том семинаре через столько лет ловить учёного и просить вернуть его в прошлое, продолжается снова и снова, занося Чон Чонгука в ловушку человека, который просто хотел от него… взаимной любви без рамок и границ. Уроборос — это свернувшийся в кольцо змей, поедающий себя за хвост. Символ цикла «бесконечности». Вечное желание насытиться чем-то человека, который продолжением трапезы рушит самого себя, не ведая того, что вкус счастья на языке — это его собственная кровь.