Мир вокруг

«Ты умрешь прямо здесь, посреди этой чертовой террасы, на глазах у кучи людей. Умрешь, потому что видеть то, что ты видишь, слишком больно, чтобы спокойно жить дальше». Будто бы до этого он жил спокойно. Их разделяют всего несколько жалких метров, которые сейчас ему кажутся длиннее всех дорог на свете. И дойти до нее теперь стало так же невозможно, как дойти пешком до космоса. «Откуда это выражение?» Она плакала. В этот самый момент все его внутренности сметал сильнейший тайфун. И поделом. «Раскрой глаза шире, смотри, увидь! Отныне ты знаешь, что эти слезы на твоей совести». Какие-то жалкие попытки оправдать себя еще протестовали внутри, но голос их был уже почти неслышен. Он виноват. И вина его – как снежный ком, катится уже давно, нарастая и становясь все более тягостной. Но разве ему самому не было больно? Разве он сам страдал меньше? Разве спал он те чертовы ночи, думая о том, как она могла с ним так поступить? Думая о том, как мог он так бессознательно и легко открыться ей. С утра в зеркале видел огромные синяки под глазами. Брал себя в руки, надевал маску. Непробиваемую, словно броня. Он мастерил ее для себя пол жизни. Закладывал по кирпичикам язвительность, саркастичность, отчужденность. А она ворвалась в его жизнь и сняла ее своими нежными руками, отложила в сторону. И затем влепила пощечину. Ушла, оставив его одного. А он то думал, что маска больше не понадобится. Ан нет, снова пришлось вернуться к ней, родимой. Только закрепить поплотнее нужно. Больно без нее. А потом вдруг выяснилось, что он сам себе влепил эту пощечину. Сам себя обманул, сам запутался! Пытался все исправить – поздно. За свою глупость нужно расплачиваться. Хотя пытался он, надо сказать, очень посредственно. Она плакала. Он не думал, что она вообще умеет плакать. Всегда такая сильная, стойкая, держит лицо, по которому и не узнать, есть ли у нее хоть какие-то чувства. «Ну вот, теперь ты узнал. Немного не то, конечно, что ты ожидал увидеть». Совсем, черт возьми, не то. Он хотел извиниться, хотя бы за сегодня, хотя бы так. Видит, как тыльной стороной ладони она проводит по щеке, убирая мокрый след. Секунда, и на его месте уже появляется новый. Нестерпимо хочется самому стереть эти слезы, успокоить, обнять… Но подойти к ней теперь, после того, что он увидел, было совершенно невозможно. А что говорить? – Ксения, почему Вы плачете? «Действительно, Юра, а то ты не знаешь, почему! Не ты ли сам приложил к этому руку? Хорошо так приложил, молодец, постарался, нечего сказать». А может: – Ксения, не стоит так переживать. «Еще хуже. Она пошлет тебя куда подальше, и будет совершенно права». Извиниться? Да, извиниться ему все еще нужно. Теперь эта нужда еще острее. Но не сейчас, нет. Сейчас она только оттолкнет его, испугается, закроется. Единственно возможный вариант в этой ситуации – это дать ей время побыть наедине с собой. Дать воздух. Все, что он хочет сказать, подождет. Ноги сами несут его к домику персонала. В мыслях – полный хаос. Сотни голосов кричат ему неразборчивые предложения, он даже не улавливает сути. Нужно лечь спать, сбежать от этих мыслей, скрыться. Но он прекрасно знал, что заснуть все равно не получится. Еще и, как назло, в голове стали крутиться какие-то обрывки малоизвестных лирических произведений. Они словно выныривали на поверхность из давно забытых глубин подсознания и били своим смыслом наотмашь. «Я буду по следам твоим идти до космоса, я буду собирать цветы с твоих волос…» «Ах, так вот откуда оно. Как там дальше было то?» «Коль во Вселенной нет твоего голоса, вся эта жизнь живется не всерьез». Он согласен. Все потеряло смысл, когда он увидел ее слезы. Когда понял, что сам приложил руку к тому, чтобы сейчас эти соленые дорожки обрамляли ее лицо. «Нет, Юра, завтра извиняться будет уже поздно». Он стоял около двери в свою комнату и смотрел далеко в конец коридора, туда, где находилась ее дверь. Пара секунд на принятие решения – и он уже уверенным шагом идет туда, где видит единственную возможность на спасение. Он будет ждать ее прямо тут, под дверью. Как верный сторожевой пес. «С верностью ты, правда, уже облажался». Оперся спиной о стену, прикрывая глаза. Тишина. В голове тут же вихрем закружились слова, подчиняясь какому-то неведомому хаотичному ритму. Они все кружили, разбегались, перекрикивали друг друга, а затем, словно по команде, выстроились в красивые ровные строчки. Буря улеглась. Надо же… Давно он ничего не писал. А тут все так легко получилось. Мир вокруг стал резко черно-белым, Соткан из обид и суеты. В моей жизни очень мало смысла, Если этот мир вокруг – не ты.

*

«Все, довольно. Хватит себя жалеть, Завгородняя». В мысли вдруг врезались слова мамы из далекого детства: «Слезами горю не поможешь». Права была – не помогло. Где-то внутри, там, где якобы находилась душа, было очень гадко, словно после затяжного дождя: сыро, слякотно, холодно. И еще ноги кто-то вытер, заходя. Все вытерли, если уж по-честному. Так странно, ведь раньше тоже было трудно. И раньше были проблемы, споры. И раньше были сложные задачи, непредвиденные эксцессы. Попытки увольнения – и те были! Но у нее всегда – всегда! – было к кому прийти. Было у кого искать поддержки. Юля, отец и … он. Картинками закружились недавние воспоминания. Как Юлька пыталась спасти ее от увольнения, провоцируя Зуева. «Не боись, подруга, прорвемся!» Отец, пусть и не принимал активного участия в ее жизни, но она всегда знала, что в минуты отчаяния может к нему прийти. Он всегда переживал за нее. «Доча, ты что, беременна?» Даже Лев Глебович, и тот бывал к ней тепло настроен. Смеясь доказывал Зуеву, что она профессионал. «Головешка-то у нее маленькая, а мозги работают». И Юра… Юра, который помог ей решить проблему с канализацией, заступился за нее перед фокусником, перед Львом. «Такого компетентного, справедливого, честного и симпатичного управляющего еще поискать нужно». А что сейчас? Сейчас у Юли свои проблемы, у отца подростковые игры на два фронта, Лев Глебович спит и видит, как бы ее вышвырнуть из отеля, а Юра, казалось, и вовсе ее ненавидит. Он будто бы обнулился до того надменного и холодного незнакомца, каким был в день их первой встречи. «Девушка, а Вы точно управляющая?» Она уже сама не знает, кто она. Кем только не была сегодня. Барыга, воровка, плохая актриса. Она просто человек! Маленький человек, у которого тоже есть чувства! Хоть она так старается держать их под замком. Ей тоже больно! И у ее выдержки есть край. И сегодня она до него добралась, до этого края. Она здесь совсем одна, у нее никого нет. Ни-ко-го. У всех свои дела и проблемы, никому нет дела до того, что внутри нее рушится весь мир. Мечта гибнет. В горле стоит ком – ни вдохнуть, ни выдохнуть. Куда она пойдет, когда вернется Зуев? От надежды остаться в отеле и доказать Льву, что она достойна этого места, остались одни лохмотья. «Временная управляющая… Не справилась, я же говорил». Новая слеза стремительно скатывается по щеке, оставляя соленый след. Она не может об этом думать, нет. Сил больше нет. Она подумает об этом завтра. Сколько она уже тут сидит? Заказанный ею кофе давно остыл, так и оставшись нетронутым. Пора к себе. Никто не должен видеть ее слез, момента ее слабости. Никто не должен слышать ее немого крика, который застыл в глазах. Довольно.

*

Он еще издалека ее услышал. Торопливый стук каблучков – так ходит только она. Юра отпрянул от стены, переступая с ноги на ногу. Что ей говорить? Он так и не подобрал нужных слов. Пусть все идет как идет. Ее тоненький силуэт показался из-за угла, заставляя его сердце сделать кульбит. Она шла, устремив взгляд вниз, одной рукой устало потирая лоб. Пыталась этим движением скрыть чуть красные опухшие глаза от возможных случайных свидетелей. Но он все видит. Подходя ближе, она, наконец, поднимает глаза, сталкиваясь с его взглядом. Резко тормозит, замедляя шаг. В ее взгляде немой вопрос. В его взгляде все ответы. − Юрий Сергеевич…? – она теряет контроль над эмоциями всего на секунды, после чего снова надевает на лицо маску отчужденности. – Что-то случилось? − Мне нужно с Вами поговорить, Ксения. − Я слушаю, − он видит, как в ее глазах мелькает интерес. − Я хотел извиниться перед Вами. За всё. Я вел себя … неправильно, и теперь очень сожалею об этом. Простите меня. Я от Вас ничего не прошу, дважды повторять мне не нужно, но я хотел, чтобы Вы меня услышали. Она молчит, сжимает в руках свой телефон, бегает глазами со стороны в сторону. Сжимает губы. Немного хмурится. «Она такая красивая!» − И еще… − он делает паузу, пытаясь найти именно те правильные слова, в которых она так отчаянно нуждается, смысл которых ему остро необходимо ей донести. – Я хочу, чтобы Вы знали, что я всегда был и буду на Вашей стороне. И Вы можете на меня рассчитывать. «…на Вашей стороне» Такие простые слова, но они выбивают почву из-под ног. Слишком нужные для нее сейчас. Слишком важные. Бьют в самую, мать ее, цель. Ксюша хочет что-то ответить, но вместо слов выходит лишь двигать губами, которые уже дрожат, выдавая ее с потрохами. Сил больше не осталось. Внутри сорвало все предохранители. Она закрывает глаза, успевая схватиться за ручку двери. Пол плывет, ей нужна опора. Ресницы предательски дрожат. Слезы снова начинают катиться, хотя она не давала такой команды. Все ее настройки по самоконтролю полетели в пропасть. Опять. Внезапно она чувствует, как центр опоры смещается, и она оказывается в чьих-то сильных руках, на самом деле прекрасно зная, чьи это руки. Они обхватывают ее мягко, окутывая каким-то особенным спокойствием. Эти руки – ее личная цитадель. В них ничего не страшно. В них ничто не имеет значения. Все ее проблемы и страхи на глазах превращаются в пыль и развеиваются по ветру. Лбом она утыкается в крепкое плечо, позволяя себе развязать тугой узел где-то в грудной клетке. Его рубашка тут же становится влажной от слез. Она набирает побольше воздуха в легкие, пытаясь их полностью заполнить его запахом, пропитаться им. Кофе с ментолом. Внутри нее в который раз за сегодня рушится мир. Но она точно знает, что на его месте отстроится новый. Медленно, сама того не замечая, она обвивает своими руками его талию. Буря сменяется умиротворением. Безмятежность. Гармония. Они оба не знают, сколько стоят там, обнявшись. Время замедлилось, растянулось, размылось, а потом и вовсе исчезло. Она помнит, как, успокоившись, неловко отступает на шаг, растерянно вглядываясь в его лицо. Помнит, как он, чуть улыбнувшись и поджав губы, легко кивает ей и уходит, возвращая на место ураган в ее душу. Может теперь, наконец, что-то изменится в их отношениях? Может это и был тот самый переломный момент? Она помнит, как трясущимися пальцами открывает дверь своей комнаты и видит на полу маленький листочек, аккуратно сложенный вдвое. На нем немного коряво, но с большим усердием, выведены всего несколько строчек.

Мир вокруг стал резко черно-белым, Соткан из обид и суеты. В моей жизни очень мало смысла, Если этот мир вокруг – не ты.