Хуже шимпанзе

Из глубины дома в Уэйн Мэнор, из тьмы выходит Джокер. Отбеленное лицо, кроваво-красная безумная улыбка, черные провалы глаз. — А вот и я, — говорит он, сладко улыбаясь. Когда-то такое с Альфредом уже было. Он дергается, бледнеет, пытается сообразить, рвануть ли ему к телефону или к двери. Впрочем, «рвануть» в его возрасте и положении — не совсем то слово. Звонить Брюсу, который с утра перевез его домой из больницы? Он пошел навестить Гордона. В полицию? Джокер приподнимает руки в примирительном жесте. — Всего лишь хочу поговорить. О нашем драгоценном Брюсе, — мурлычет он, усаживаясь в кресло, напротив дворецкого. Альфред думает, что речь идет об угрозе. Он тоже присаживается, напускает на себя невозмутимый вид. — Я слышал, Вы погибли, молодой человек. Джокеру нравится, как выглядит сейчас дворецкий — такой испуганный и деланно спокойный. Хорошая мина при плохой игре. Джей любит страх и предпочитает противников, которые его прячут. — Конечно, погиб, — облизываясь, говорит он. — Все мы регулярно умираем. Не подскажешь ли, погиб ли спецназовец, убийца Пенниуорт? Агент Специальной авиадесантной службы? Или я говорю с ним? Альфред молчит. — Не думаю, что с ним, — вздыхает Джокер. — Когда-то я считал, я один такой: заканчиваю одну жизнь, начинаю новую. Но — нет. Все вокруг хоронят себя, вычеркивают прошлое, становятся кем-то еще… и кем-то еще… — Я не отрекаюсь от прошлого, — замечает Альфред слегка надменно. — Мне нечего стыдиться, как некоторым. — У тебя до сих пор флешбеки, да? — наклоняясь к дворецкому, задушевным голосом говорит Джей, — Снятся тебе болота? Гниющие трупы? Видишь ли, Альфи, те, кто на самом деле вернулись, предпочли…хмм… застрелиться, врезаться в столб на большой скорости, упиться до смерти. Как твои друзья. — Откуда Вы…? — Ох, я слишком много знаю о людях. Это так… предсказуемо. — Я не намерен ничего обсуждать, — отрезает Альфред с достоинством. — Вы собирались сообщить мне что-то о Брюсе. — Боец SAS не вернулся, — говорит Джей, будто не слыша. — Я понимаю, ему нечего было делать в Готэме. Остался там, где приходится сворачивать шеи голыми руками. Где любая проволока под ногой может оказаться замаскированной миной. Или ты можешь прикоснуться к трупу и взорваться, потому что его череп … ммм… вычищен и начинен гранатой. Интересное, должно быть, ощущение: находишь умершего друга, и вместо того, чтобы закрыть ему глаза, думаешь, мозги у него сейчас в голове или взрывчатка. Альфреда передергивает. — Не-е-ет, ты бы не сидел тут, такой благостный, если бы не загнал гвозди в крышку гроба того себя, прошлого. Брюс не мог бы настолько измениться. Он и сейчас Бэтмен. А мы с тобой можем — правда, замечательно? — Не думаю, что у нас есть что-то общее, — холодно отвечает Альфред. — А я вот думаю. И не одно. Нет, ты, конечно, милый, хех, а я — нет. Вот в чем разница. «Ах, мой милый Альфред», — весело напевает Джокер на мотив «Ах, мой милый Августин», и вдруг яростно добавляет: — То, что ты называешь честным боем, и то, что ты называешь истреблением заложников… Разница только в том, с кем воевать. — Если Вам нечего сказать, потрудитесь освободить дом. — Не-а, не потружусь, — улыбается Джей. — И почему люди не слушают то, что на самом деле важно? Ладно. Итак, Брюс рассказал о своей новой жизни? Лицо Альфреда приобретает довольное и смущенное выражение. Джокер всматривается. — Ого! Так много! — удивляется клоун. — Но имен не называл, — Джей снова пристально глядит на дворецкого, и уверенно кивает: — Понятно.

***

Пять дней назад Альфред был еще в больнице. Когда в палату заглядывает медсестра и с загадочным видом, прямо искрясь от удовольствия, сообщает, что к нему посетитель, Альфред начинает надеяться. Но говорит себе, что это невозможно все десять минут ожидания, пока гость идет по коридору. И вот наконец Брюс входит пружинистым шагом. — Доброе утро, Альфред, — широко улыбаясь, говорит он. — Как здоровье? Ты не собираешься разболеться всерьез? Если так, я приехал помешать твоим планам. Альфред смотрит на любимца — посвежевшего, с коричневым океаническим загаром, кажется, пахнущего морской солью, ветром и свободой, и думает: он счастлив. Он справился. Дворецкий бросается — насколько позволяет организм после операции — в объятия самого лучшего для него посетителя на свете. — Я не думал, что Вы приедете, сэр, — смущенно бормочет он, по-стариковски жмурясь. — Вы оплатили стентирование. Меня чуть не насильно прооперировали в этой чудесной клинике. Так что теперь я на коне. — Почему бы мне просто не соскучиться? — спрашивает Бэтмен, ласково улыбаясь, — Разве я не могу вернуться в Готэм? — Вам виднее, — пожимает плечами дворецкий. — На этот раз Вы ничего не сказали мне о делах. Уехали — и за три года я знаю лишь то, что написано в открытках. А там, поверьте, не так уж много слов. И, кажется, я помню их наизусть: «С Рождеством, Альфред. Занимаюсь парапланеризмом. С Пасхой, Альфред. Занимаюсь серфингом. Все прекрасно. С Днем рожденья, Альфред…» — Прости, Альфред, — примирительно наклоняет голову Брюс. — Иначе было никак. — Я понимаю, — вздыхает дворецкий. — Это и так роскошь. Я думал, все закончится тем, что мы не сможем сказать друг другу и пары слов. Что это я все ворчу… Вы тут — все не могу поверить! Приехали ради меня! Такая радость! Брюс выкладывает целые пригоршни экзотических подарков: фигурки истуканов с острова Пасхи, нэцки, ракушки с точечной росписью австралийских аборигенов, крошечного каменного Будду, непальскую мини-статуэтку. — Это — то, что удалось принести в руках, чтобы развеселить тебя, Альфред, — говорит Брюс. — Остальное ждет в поместье. — Вы опять объездили весь мир? — Небольшие вылазки. На самом деле, я пустил корни в двух довольно экзотических странах, и мы ведем там весьма спокойный образ жизни. — Сразу в двух? — спрашивает Альфред, хотя больше всего на свете хочет спросить «Мы?». — В зависимости от сезона. Они детально говорят об операции — Бэтмен с обычной дотошностью вникает во все анализы, нюансы хирургического вмешательства, назначенные препараты. Потом рассуждают об Уэйн Мэнор, «Уэйн Энтерпрайзис», делах в Готэме, о странах, которые повидал Брюс. — Ну-с? Могу я спросить? — Альфред смотрит, как ребенок, открывающий подарки на Рождество. — Кто та, которая покорила Ваше сердце? — С чего ты взял, что я живу не один? — смущается Брюс. — О, я слишком хорошо Вас знаю, сэр! — хитро улыбается дворецкий. — Этот блеск в глазах! Это радостное спокойствие, которое от Вас исходит… — Допустим, — говорит Темный рыцарь, опуская глаза. — Ты прав. — Какая она? — Гм. Необычная. Неординарная, и это еще мягко сказано. Живущая интуицией. Талантливая. Очень верная. Опасная — и вряд ли мне удастся объяснить, что я имею в виду. Знаешь, не из тех, которые готовят рождественский пудинг и поддерживают семейный очаг. Но если мне что-то будет угрожать, отдаст за меня жизнь, не раздумывая ни секунды. То, как Альфред слушает, раскрасневшись и слегка улыбаясь, опять напоминает атмосферу Рождества. — Красивая? — Для меня — да. — Дети? — Точно — нет. — Расскажите же, прошу, еще о Вашей жизни, доме, о чем угодно, — Альфред молитвенно складывает руки. — Я ждал этого дня, кажется, всю жизнь. Брюс задумчиво смотрит на бывшего опекуна. Ему тяжело врать близкому человеку, тяжело сейчас без чувства вины даже вспоминать Джокера, который пытался убить дворецкого. А Бэтмен посмел остаться с клоуном и стать с ним счастливым. Что бы сказал Альфред, если бы все узнал? Но в глазах недавно прооперированного старика видно такое явное ожидание волшебства. «Альфред ведь не узнает правду, — думает Брюс. — Что мешает порадовать его, подать все, как есть, только без Джея?». Бэтмену это немного напоминает те «сказки», те интересности, которые он обычно рассказывает Джокеру, чтобы тот не заскучал в походе или во время обеда. И вскоре они неспешно гуляют по больничном саду, и Темный рыцарь вспоминает одну историю за другой. О том, какие фокусы преподносили туристы, когда он работал инструктором по парапланеризму, как они отвели душу на фестивале красок Холи, обсыпаясь красителями и купаясь в разноцветной воде, как поссорились и искали друг друга ночью под муссонным дождем, как жгли костры на празднике огней у священной индийской горы Аруначалу, как заблудились в Катманду и вышли к реке, по которой массово пускают прах умерших, как жили в Австралии в так называемом раю для серферов и наткнулись на ската — и многое другое. Историй хватает надолго. И на второй день. И на третий. Бэтмен не рассказывает, конечно, что они с Джокером нашли свою новую войну, где они — по одну сторону, что их методы — на грани фола и почти за гранью закона, что это опять нейтральная полоса, серая мораль и черти что еще, что они снова рискуют, но оба довольны. Уж этого-то старику с больным сердцем точно знать не надо. — Ох, у нас ни дня не проходит без розыгрышей, — говорит Брюс. — Я намного чаще смеюсь, чем раньше. — Да и говорите куда охотнее, — подмечает Альфред. — А как зовут Вашу избранницу? Нет ли ее фотографии? Бэтмен мрачнеет. — Помнишь, однажды ты говорил, что свел бы меня хоть с шимпанзе, если бы это вернуло меня к нормальной жизни? Альфред хитро улыбается:  — Она — воровка? — Нет. Она… может, тебе это покажется хуже, чем обезьяна… но мне сложно тебе лгать, Альфред. Моя избранница… гм… черт! … не «она». Не женщина. Пожилой мужчина смотрит на него такими невинными, недоуменными глазами, будто не в состоянии сам осознать альтернативу. Не женщина? Инопланетянка, зомби, клон, супергероиня? Черррт! — Это мужчина, — выдавливает из себя Брюс. — О! — говорит Альфред потрясенно, часто моргая. — О! Такого я не ожидал. — Что бы ты ни подумал, что бы ни сказал, все это для меня серьезно, — поспешно добавляет Брюс. — Раньше я не испытывал ничего подобного. Это моя семья, и другой мне не надо. Он — единственный человек, который… черррт! Повисает тишина. Картинка в голове старика медленно перестраивается.  — В жизни бывает всякое, — наконец мудро замечает Альфред. — Я всегда считал себя человеком широких взглядов. В юности, в шестидесятые, — вряд ли Вы это знаете, сэр, — я выступал за свободу нравов. Все огни — огонь. Любая любовь делает мир теплее. Меня смущает другое. Иногда дружба, боевое товарищество, совместные дела и путешествия перерастают во что-то большее. Что-то, чему и названия нет. И это спартанское братство, замешанное на…гм… определенных отношениях, сэр, делает мир еще более мужским. У римских легионеров, у самураев армию считали боеспособной, если в ней есть те, кто скреплен подобными узами. Но во всем этом нет тыла, противовеса, так сказать, инь. Есть дружба, сила, но нет семьи. — Нет, все не так, как ты себе представляешь, — вздыхает Брюс. — Мне сложно объяснить. Началось совсем не с дружбы. — Вы влюбились в него, сэр? — спрашивает Альфред, потупясь, а потом быстро поднимает глаза на Бэтмена и решительно, словно симптомы болезни, перечисляет: — Любуетесь ли Вы? Сводит ли он Вас иногда с ума? Дополняет ли Вас? Чувствуете ли Вы себя желанным? Центром его Вселенной? — Да, да, да. Я понял. Когда он засыпает возле ноутбука так, что не добудиться, я укрываю его пледом, смотрю и улыбаюсь. Когда ночью я просыпаюсь от холода, потому что во сне он оборачивает наше одеяло вокруг себя, я готов мерзнуть, потому что мне жаль разрушать этот кокон. Когда я не нахожу себе места из-за каких-то проблем, он кладет ладони на мои виски, говорит простые слова, которые я вроде бы знаю, и я успокаиваюсь. Когда я смотрю со смотровой площадки на наш поселок, а он там внизу, в толпе, я различаю его, хотя вместо людей видны лишь разноцветные точки. Когда он видит меня, его глаза сияют так, будто мы не виделись вечность, даже если я уходил на пару часов. Когда он, занимаясь серфингом, рассекает волны, а я на берегу, я чувствую тревогу за него… и восхищение… и что-то еще, чего не могу объяснить… — Вы определенно стали поэтом, сэр, — зачарованно говорит Альфред. — Теперь тебе достаточно фактов? — хмурится Брюс. — Да. Это оно, — задумчиво отвечает седой мужчина. — В таком случае я искренне рад за Вас. У такого сложного человека, как Вы, любовь и должна быть нестандартной. Можно узнать, как его зовут? — Джозеф. Иногда мы жутко ссоримся, просто смертельно. Но все равно прощаем друг друга. И где бы мы ни были — в лесу, в океане, на скалах, в тропиках — мы хорошая пара, поверь мне, Альфред. Это больше любых свадебных клятв и брачных договоров. — Теперь я буду думать, не кто она, а кто он, — качает головой Альфред. — Вы убедили меня, но заинтриговали еще сильнее… Брюс так открыто улыбается, как не умел три года назад.

***

— Теперь попробуй догадаться, кто же избранник Бэтмена, — говорит Джокер, играя бровями. — Ну… оу, я чувствую, как скрипят твои мозги… ну-у-у… — Нет, — Альфред привстает, хватаясь за грудь. — Да. Наконец-то, — Джей испытывает от этой сцены почти сладострастие. Реванш за ту некрасивую историю с королевскими кобрами. Умереть тогда было бы эффектно, получить предпочтение — прекрасно. Но то, как Бэтмен на глазах дворецкого тащил его за шкирку в вертолет, осталось в прошлом грязным пятном. Второе наслаждение сегодня — вновь ощущать себя Джокером. Чувствовать грим на лице. Вызывать ужас. Говорить то, что ошарашивает. Альфред бледнеет и медленно оседает в кресло. Джей смотрит с тревогой. Наслаждение уже подпорчено. Не то, чтобы он не предвидел, что кардиологическому больному может трудно даться такой разговор. Но Джокер живет, вслушиваясь в будущее, определяя внутренним чутьем, хорошо ли закончится то или иное действие. И иногда, как сейчас, это сложно понять: желание что-либо сделать слепит, заглушая интуицию. — Вы просто бредите, молодой человек, — говорит наконец Альфред. — Вы безумны. И всем известна Ваша одержимость Бэтменом. — Одержимость…ммм… более чем взаимна, — небрежно уточняет Джей. — А ты спроси своего воспитанника напрямик. Он отрицать не станет. — Я Вам не верю. — Уже немного веришь. И сейчас я для тебя — дай угадаю! — чудовище, укравшее сердце твоего чудесного мальчика. — Нет. Этого просто не может быть, — голос Альфреда теряет уверенность. — Чтобы Вы вызвали в нем те чувства, которыми он поделился со мной… — старик внимательно всматривается в Джокера, будто хочет увидеть кого-то другого. — А чем таким он делился? — как бы вскользь интересуется Джей. Он слышит свой ускорившися пульс в висках, и думает, что сейчас умрет от любопытства. Альфред молчит. Он замечает интерес клоуна, и пытается объяснить его тем, что Джокер хочет выведать больше о Бэтмене. Но сердце, увы, подсказывает: вот так люди интересуются, когда речь идет именно о них. — Никогда не поверю, — растерянно бормочет он, и опять трет грудь. — Таких, как Вы, следовало бы изолировать от нормальных людей. И поселить на необитаемом острове вместе с себеподобными, такими же кровожадными психопатами, чтобы научить ценить жизнь. Такие, как Вы… — Какие? — Джокер недовольно морщится и цокает языком. — Кто хочет видеть мир в огне! — Ой, да не хочу я! — Самолюбие Джея приглушено опасением напартачить с Альфредом во второй раз. — Давай без пафоса. Так нечестно: ты знаешь, что я тебе ничего не сделаю из-за Брюса. Пора проявить, хм, хваленую британскую учтивость. — Раньше Вас мистер Уэйн не останавливал. — Раньше все было иначе. Альфред думает. Эти нюансы лучше громких слов доказывают, что Брюс говорил вчера именно об этом человеке. Картинка в голове пожилого мужчины меняется на нечто неопределенное, как рассыпавшиеся пазлы. Раскрашенный клоун кажется ему потусторонним, мистическим, пугающим, словно призрак. Тем, к чему нельзя привыкнуть. Тем, что должно отталкивать здоровых людей. — Чего Вы хотите? — спрашивает он глухо. — Да уж, не за родительским благословлением я пришел, — фыркает Джокер, внезапно заливаясь своим неповторимым смехом. — Я знаю о тебе кое-что интересное. Очень-очень. Ты не захочешь, чтобы я поделился этим с Брюсом. И есть то, что тебе не следует говорить ему. Упоминать наш сегодняшний разговор. Слишком активно отговаривать от той жизни, которую мы ведем. Он вряд ли послушается, но нервы это может потрепать ему изрядно. Не выдавать нас полиции, если догадаешься, где мы обитаем, — Брюсу это навредит не меньше, чем мне. — Так это просто шантаж? Джокер пожимает плечами. — А ты избаловал Брюса, знаешь? — говорит он вдруг, одергивая свой жилет. — Ты как опекун мог поставить его в угол, когда ему было восемь лет, хотя не сомневаюсь, что не делал этого. А он мог тебя уволить, хе-хе. Хрупкое равновесие, да? Удобно, когда твой вроде бы отец еще и вроде бы слуга. Альфред задумчиво рассматривает Джокера. — Я вот все думал, откуда у Брюса такие твердые установки насчет убийств, — говорит Джей. — Бэтмен считает: если лишить кого-то жизни, это непоправимо изменит его. Но он не помнит, с чего это взял. Это ты ему внушил, да? Привил свой взгляд на мир, где радужные единороги играют на солнышке. Решил через него искупить боевые грехи? Но убийства разрушают тебя, а не его. Ты был слишком мягким: добрый мальчик, дитя природы. Такой в любой битве видит не противостояние, не победы, не подвиги, а только жертв. Ты — сенбернар, которого натаскали загрызать, а Брюс — волк, которого ты приучил давать лапу. Вот что меня бесит! И ведь теперь это не-про-би-ва-е-мо. — Не думаю, что Вы знаете Брюса лучше, чем я, — возмущенно говорит Альфред. — И только психопаты уверены, что убивать легко. — Но мы-то с тобой, Альфред, по ту сторону, — вкрадчиво говорит Джей. — Мы убивали людей. Много. Вот ты сидишь, пожилой, тихий. Но если кто-то нападет на твоих глазах на Брюса, твое тело раскрошит ему голову раньше, чем ты подумаешь об этом. Я прав? Ты такой же испорченный, как и я? Альфред молчит. — А говоришь, нет сходства… Я в душе актер. И ты — актер. В молодости, я слышал, ты представлялся девушкам артистом? Настраивает на другую волну. Понимаю. Но — да, ты актер. Ты просто играешь дворецкого. Я это чувствую прямо сейчас. И, кстати, еще и этим мы похожи, ммм? Мы чувствуем, а Брюс — думает. Чувствуем, правда, разное. Джей встает и начинает расхаживать туда-сюда, продолжая разговаривать. — Бэтмену — при всех его принципах и правилах — нужен тот, кто наполняет его эмоциями. Ощущает за него жизнь. Такой себе компас чувств. Полжизни это делал ты. Не друзья, не любовницы. Ты! А теперь делаю я. Признай, неплохо справляюсь, — насмешливо говорит Джокер. — А Вам необходимо мое признание, молодой человек? — поджав тонкие губы, спрашивает Альфред. — Или это демонстрация ревности? Джокер думает пару минут. — Брюс на самом деле любит тебя, Альфи. А я люблю то, что любит Брюс, — обезоруживающая улыбка Джея впервые заставляет дворецкого задуматься о темном обаянии этого человека. — Как Вы думаете, что мог мне рассказать о Вас мистер Брюс? — решает спросить он. — Если это ваша обычная жизнь, Вы сами должны знать, что ему дорого. Что Вам дорого. Джей смеется и грозит пальцем: — Да ты хитрец! Экзаменуешь меня? Что ж. Возможно, о том, как мы дополняем друг друга в лесу, на скалах, в океане, в тропиках, — мечтательно говорит клоун, который успел соскучиться за эти дни по Брюсу. — Или, я не знаю… О том, как я ощущаю заранее, когда он приближается? Как я смотрю с земли, когда он летит на параплане, и чувствую такое восхищение ним… тревогу… и что-то еще. Может, он говорил какую-то смешную ерунду о том, как он вечно забрасывает во сне на меня руку или ногу, а мне жаль сбрасывать, и я лежу, улыбаюсь… — Это не бред, — потрясенно говорит Альфред. — Брюс рассказывал о Вас. Джокер легко выдерживает его испытующий взгляд. — Я тебе не нравлюсь? — причмокивает он с деланым сожалением. — А ты мне, пожалуй, приятен. Такое… ммм… ходячее удовольствие. — Вы пытались меня убить. — Тогда я не мог иначе, — отмахивается от замечания Джей, возвращаясь на кресло. — Ты не знаешь, как зовут меня. А я знаю, как зовут тебя. На самом деле. Красавчик Альфи. — Альфред меняется в лице. — Я вижу истинную сущность людей. Это давнее прозвище говорит больше всех остальных случайных слов в твоей жизни. Думаю, ты был хорош собой? Пожилой мужчина поднимает бровь, слегка улыбается — не по стариковски, а молодо, кокетливо, немного самоуверенно, и кажется, что он преобразился прямо на глазах. — Оу, чертовски хорош! — уточняет Джокер, наблюдая за его реакцией. — Великолепный вкус. Блестящие манеры. Легкость. Беспечность. Желание всех осчастливить. В общем, ты был любимцем женщин. Альфред смотрит на давние грубые рубцы под краской на лице Джокера, и думает, что клоун, чья молодость вряд ли была веселой, завидует. — Много-много-много любовниц, — продолжает Джей. — Много веселья. Легко подцепил. Легко бросил. Сегодня с одной, завтра с другой… сразу с двумя… Вечный холостяк, который не хочет терять свободу. Подпольные аборты. Парочка внебрачных детей. Это даже не тайна. Просто за давностью лет… Красавчика в себе ты тоже похоронил. Вот что бывает, когда живешь так долго. — Да, и что? — Альфред улыбается лукаво, с ноткой ностальгии. — На военной службе я изголодался по женскому вниманию. Я был тогда в Вашем возрасте. — Я, знаешь ли, выбрал только Брюса. И расплачиваюсь за это. — Это — то немногое, что достойно в Вас уважения, молодой человек, — отрезает дворецкий. — Однажды я понял, что всю любовь мира не заполучить, и остепенился. Не понимаю, почему я это с Вами обсуждаю. Что Вам до того?  — Я ведь во всем нахожу тьму, — грустно усмехается Джей. — Когда в человеке что-то не сходится, меня это цепляет. А у Брюса, о ком не спросишь, все святые. Слишком идеальные родители. Слишком уж прекрасный ты. Слишком все сусальное. Мне это не нравится. Я спрашиваю себя, как из молодого дон жуана возник самоотверженный дворецкий, который, забыв о личной жизни, забыв о родных детях, посвящает себя чужому отпрыску. Какой-то фокус. Я думал об этом три года. Наводил справки о тебе по своим каналам. — Люди меняются, мистер Джокер, — напряженно говорит Альфред. — Иногда ими движут высшие чувства. — Какое удобное объяснение! — Джей визгливо хохочет. — Когда я был в поместье… гм… когда Брюс тайно приглашал меня в поместье, я видел, как он заваривал кофе нам и тебе. Странные у вас отношения, как для дворецкого и хозяина. Брюс учился готовить у тебя. Он повторяет твои фразы. А то, как ты манипулировал им, из благих, конечно же, побуждений, то немногое, что достойно в тебе уважения, Альфи. Письмо отдам — не отдам, новость сообщу — не сообщу. Поистине отеческая забота. Он в чем-то ужасно наивен, наш Брюс. Альфред встает: — Все это крайне занимательно, молодой человек, но меня ждут дела. — Обычно так со мной не разговаривают, — оскаливается Джокер. — И ты не стал бы … Значит, мы у цели. Сэкономим время. Вот он, твой секрет: настоящий отец Брюса — ты. Альфред опускается в кресло, как подрубленный. — Одна женщина, которая давно умерла, чье имя нельзя опорочить — видишь, я все понимаю? — обманывала мужа с одним красавчиком. Не потому, что была неверной. Муж изменил ей — она захотела отомстить. В порядке вещей. Возможно, и ты влюбился. Появился младенец. Бывает. Признать его — означало бы лишить сына миллиардного наследства, разрушить семью, подорвать репутацию самой блестящей пары Готэма. Но когда Брюс осиротел, ты решил расплатиться за грехи молодости. За других твоих детей, растущих в чужих семьях. Посвятить себя сыну. Оберегать, оставаясь в тени, служить, всю жизнь обращаться на «Вы». Мило. Я не люблю ничего милого, но это вполне в твоем вкусе. Альфред молчит, опустив голову. — Так история сразу понятнее, — довольно говорит Джокер. — Видишь? Я нахожу не тьму, а живое. Живое не бывает без тени. Только зачем обрекать сына всю жизнь оплакивать на могиле того, кто ему не отец? — Иногда, разрушив ложь, можно разрушить человека, — шепчет Альфред. — Вы… расскажете ему? — Нет, — убежденно качает головой Джей. — И не спрашивай, почему. Не знаю. Если для Бэтмена столько всего рухнет… незыблемого, привычного, опоры… и даже ты… это как-то слишком… — Тогда в чем Ваш шантаж? Если Вы все равно ничего не расскажете? — Ох, я и забыл, — шутовски взмахивает руками Джокер. — Фокус не удался. Может, ты просто так не будешь говорить обо мне Бэтмену гадости? — помолчав, он спрашивает: — Мать была похожа на Брюса? — Марта? Очень. — Я так и думал. Ничего личного, но у тебя совсем другая порода. Значит, Бэтмен в мать. Она, должно быть, была сильной женщиной… — Да. У них одинаковый взгляд. Такой прищуренный, знаете ли. — А она складывала руки вот так? — Джей показывает. — Бывало, — оба улыбаются. — Очаровательно. — Какое облегчение разговаривать начистоту, — вздыхает Альфред. — Это такая давняя история… А у Вас и впрямь есть талант. «Итуриэль своим копьем Легко коснулся, ибо никакая ложь Не сохранит свой облик перед ним, Но против воли станет правдой». — Итуриэль — какой-то демон? — понимающе спрашивает Джокер. — Если бы! Ангел, — говорит Альфред, всматриваясь в накрашенное лицо клоуна. — Хотел бы я посмотреть на Вас без… всего этого. — Это у Вас наследственное, — усмехается Джей. — Брюс попросил то же самое на нашем первом свидании. Знаешь, а я подготовился. Он достает губку, средство для снятия макияжа, бумажное полотенце. Стирает грим, почти застенчиво улыбаясь: — Не смотри так — чувствую себя стриптизером. Три года не красился — отвык. И садится на корточки рядом, меньше, чем в метре, глядя прямо в глаза. Альфред не отодвигается — всматривается, близоруко приближаясь к самому лицу. — Вы, и правда, другой, чем я думал, — решает он наконец. — А я больше никого не убиваю, — говорит Джей шутовским тоном и цокает языком. — Может, я уже хоро-о-оший, а? — Вы страшный человек, даже если изначально были светлым, — спокойно отвечает Альфред. — Вы правильно сказали: что сделано, не отменишь. Люди, которых Вы убили… Вы убийца, сэр, и не такой жизни я хотел бы сыну! Он уже стал преступником, укрывая Вас. Но он счастлив… больше, чем когда-либо. Мне под 70. А жизнь постоянно преподносит что-то новенькое. Я слишком хорошо знаю Брюса, чтобы решить, что кто-то украл его сердце, сбил с пути. Это Вас он увел за собой. Его всегда интересовали невероятные задачи. Так что просто… береги его, — пожилой мужчина внезапно стискивает запястье Джея до боли, — Если ты причинишь ему зло… — Убьешь меня? — насмешливо спрашивает Джокер. — Я — убью, — уверенно говорит дворецкий. Джей смотрит на него и думает, что родной отец Бэтмена, лишенный предрассудков сына, сможет сделать то, о чем говорит. — Знаю, — тихо отвечает он. Как всегда с этой семейкой: хочешь похвастаться, а в итоге что-то невнятно бормочешь. — Я люблю его, — добавляет Джокер быстрым шепотом. — Знаю, — отвечает Альфред. Минуту он рассматривает замершего рядом человека, который больше не кажется призраком. — Был у меня один знакомый, — задумчиво вспоминает Альфред. — Незаурядный, сложный, но во всем видел драму. О живых не думал, только об убитых — был у него «вьетнамский синдром». Покончил с собой, взорвав гранату в купе поезда. Погибло еще 3 человека, и многие были ранены. Вы мне его напоминаете… Было больно? Джокер смотрит недоумевающе. Альфред показывает на шрамы, имея в виду не физическую боль. — Д-да, — честно отвечает Джей, имея в виду то же самое. Он резко отстраняется, отходит и садится в кресло напротив. — Как там Брюс поживает? — спрашивает отец Бэтмена другим тоном, что-то решив для себя. — Совсем не может без дела. Если не работает, мастерит что-то. Держит себя в отличной форме… и меня пытается гонять, — тараторит Джей. — Воображает себя супергероем, и не умеет остановиться, когда устал или болен. Или неправ. Упрямый — до чертиков. В доме и в делах все должно работать, как часы. Почти получается. Один раз неудачно приземлился — но с травмой быстро справился. Да! На днях наконец перестал перепроверять, закрыты ли двери. Что еще? Мы много где побывали, но это он и без меня расскажет… Говорит, ты варишь какой-то особенный кофе, а ему не удается. А у меня даже просто нормальный пока не выходит, — Джокер открыто улыбается, отчего выглядит совершенно счастливым. — Напомните мне, молодой человек, — иронизирует Альфред, — так чем Ваш приезд отличается от попытки получить отцовское благословение? Джей вспыхивает. Дворецкий, сделав знак рукой, выходит, и возвращается минут через десять с какой-то вещицей. Он смело подходит к Джокеру и пытается надеть ему что-то на шею. Тот отшатывается. — Слушай, спасибо, — говорит Джокер, — но иконки для меня — это уж слишком. — Этот Бог Вам понравится, — вздыхает Альфред, и раскрывает армейский медальон с секретом. Внутри фото нахмуренного малыша. — Брюсу два года. Джей позволяет надеть себе цепочку на шею. Альфред машинально заправляет ему прядь волос, упавшую на лицо. Джокер кивает своим мыслям и чему-то невысказанному между ними. Кивает. И исчезает в темноте.

***

— Обживаешься дома, Альфред? — спрашивает Брюс. — Что я могу еще сделать? — Все прекрасно, сэр. Посидите, попейте со мною чаю, — отвечает Альфред. — Расскажите с самого начала, хоть раз. Кто же Вас так напугал моим состоянием здоровья, что Вы примчались в Готэм? — Есть у меня тут агентурная сеть, — усмехается Бэтмен. — Я знаю, что ты боец хоть куда, но на 80% суженные артерии сердца — это не шутки. А когда я узнал, что ты затягиваешь с операцией, помчался сюда, как ракета. И — рад, что повидал Готэм. Хотя ты был прав, зря я так долго за него держался. — Вечером уже назад? — Увы, дела. — Смею надеяться, что возвращаться сюда Вас вынудит не только риск для моей жизни? — посмеивается Альфред. — Иначе мне каждый год придется делать вид, что я угасаю. Хотите, я расскажу Вам, какие специи я добавляю в мой фирменный кофе? — Еще бы! Не раз его вспоминал! — Вас будет встречать в аэропорту… Джозеф? — Конечно. Наверняка соскучился. Он, знаешь ли, такой чувствительный… — Гм, — качает головой Альфред. — Вот уж не подумал бы… — О чем ты? — Что Вы свяжете жизнь с таким чувствительным человеком, сэр. Как он вообще Вас отпустил к дворецкому? — Что значит «отпустил»? Мы доверяем друг другу. — О, да, — тонко улыбается Альфред. — Без доверия тут никак. — Знаешь, мы уже не раз спасали друг другу жизнь, так что… — Если бы Ваша мать была жива, сэр, — взволнованно говорит Альфред, — она бы сказала, что иногда лучший выбор — недостойный, на первый взгляд, человек, который любит Вас больше жизни и настолько предан, что готов забыть о своих планах и уйти в тень. Это… это немало. Брюс смотрит на опекуна растроганно. — Надеюсь, он Вас не разочарует, — вздыхает дворецкий. — Даже если я чего-то не знаю, не переживайте, я непременно пойму. Желаю вам счастья. — Спасибо. Ты даже не знаешь, как для меня это важно, Альфред. Почти родительское благословение. Альфред думает: есть истины, к которым не готовы даже сильные люди. И кто-то обречен лгать. Обречен до самой смерти чувствовать себя лжецом.

***

— Чем ты занимался без меня? — спрашивает Брюс в аэропорту повисшего на нем синеволосого мужчину, когда перестает стискивать его в объятиях. — Рисовал — я покажу, — невинно улыбается Джей. — Думал над одним проектом. И очень много размышлял о наследственности, о том, чем похожи родители и дети. Как там Готэм? — Дождливо. Не то, что наша австралийская Виктория: опять, я смотрю, +30? Брюс начинает увлеченно рассказывать о перелете. Джокер думает, что есть истины, к которым не готовы даже сильные люди. И кто-то обречен лгать. И пусть, если узнают, его сочтут лжецом, злодеем, чудовищем, главное — чувствовать, что ты все делаешь как хочешь.

***

Ранним утром, пока Джей спит, Брюс с интересом проверяет запись со скрытой камеры, которую он на время устанавливал в Уэйн Мэнор. Три года прожить с Джокером — и не быть готовым ко всему? Бэтмен прекрасно знает своего партнера. Малейшее изменение мимики, все шальные мысли, которые носятся в его голове. Когда Брюс собирался в Готэм, в глазах Джокера он прочел: тот тайно поедет за ним. И черной-черной ревности и подозрительности в этом так же много, как и белого-белого желания оберегать Бэтмена, если он ввяжется в какую-то историю в самом криминальном городке Америки. А вдруг Джей сам сорвется, устроит в Готэме какое-то шоу? Встретиться со старыми знакомыми? Бэтмен думал об этом перед отлетом чуть ли не столько же, сколько о здоровье Альфреда. Вначале он решил поговорить с Джеем. Но что значат слова? А как же: доверять. Не удерживать. Верить в Джокера. Брюс ничего не говорит. Но все время в Готэме его сердце не на месте. Он пытается вычислить следы клоуна — безуспешно. Тот умеет перемещаться крайне аккуратно. Тогда, чтобы хоть немного успокоиться, Брюс тайно от всех устанавливает камеры в палате Альфреда и в Уэйн Мэнор. Ему почему-то кажется, что Джокер непременно придет поговорить с дворецким. Есть у Джея какой-то странный интерес к человеку, который вырастил Темного рыцаря. Но Бэтмен надеется, что на этот раз намерения Джея не преступны. Тогда, с кобрами, Брюс однозначно дал понять, как он относится к опекуну. А Джокер ошибок не повторяет. Видеозапись не разочаровывает. Просматривая, как Альфред с Джеем беседуют, как клоун снимает грим, как дворецкий надевает ему на шею медальон, Брюс радостно улыбается. Гора с плеч: эти двое как-то поладили без него. И ведь оба не сказали ему о встрече ни слова! Бэтмен знает: если Джей хочет кому-то понравиться, непременно добьется своего. Отныне открытки Альфреду можно будет подписывать: BJ. Одно огорчает: на видео почему-то нет звука. — Надо когда-нибудь нанять человека, который расшифрует по губам, о чем они говорят, — думает Брюс. Что ж, не стоит показывать Джокеру, что Темный рыцарь его слегка контролирует. Есть истины, к которым не готовы даже сильные люди. И кто-то обречен лгать. Ведь существует ложь во спасение.

***

Джей на самом деле не спит, нежится в постели. Прикидывает, что Брюс просматривает сейчас видеозаписи. Прожить три года с Бэтменом — и не быть готовым ко всему? Наивно думать, что Брюс не станет подозревать, не попытается проконтролировать. А Джей какой угодно, но только не наивный. Поэтому в Готэме он тщательно осматривает помещение раньше, чем выходит к Альфреду. Времени было более чем достаточно. И аппаратура с его помощью перестает записывать звук. Конечно, если бы все пошло плохо, пришлось бы уничтожить и видеозапись. Ах, как же хорошо после Готэма дома! Так легко расслабиться рядом с Бэтменом. Кое-кто, кажется, отвык жить один. Старые убежища, знакомые до боли места Готэма, по которым Джокер шатался в эти дни, вызывали не ностальгию, а неприятный холодок. Раздражен ли Джокер из-за скрытности Брюса? Да нет, доволен. Контроль-то контроль, но настолько деликатный, что большего ждать пока не приходится. Бэтмен не затевает, как раньше, глупых разговоров, выяснений. Так искренне, без тени сомнения улыбается Джею. И вряд ли упрекнет, увидав его на видео в гриме. Мышонок, и правда, меняется. Разве может кто-то претендовать на то, чтобы знать все? Правд, как людей, много. А любовь иногда важнее правды.