i love you for what i'm not

Скрежет старых, давно заржавевших ворот вмиг разбил ночную хрустальную тишину. Шепотом матерясь Курт, а за ним Дэйв проскользнули в маленькую открывшуюся щель. За коваными створками им открылся вид на невысокий, но приличного размера холм, беспорядочно усыпанный маленькими, поблескивающими в свете луны, могильными камнями, обелисками, монументами, с двумя статуями в центре. Это кладбище стоит здесь, кажется, с сотворения времен. Никто не знает, когда его построили и строили ли его когда-то вообще. Даже самые старые жители города говорили, что места здесь закончись до их рождения. Некоторым могилам на вид и правда было лет семьсот. Курт любил это место. Он чувствовал какое-то родство с этими неухоженными могилами, про которые давно все забыли, если и было, кому забывать, с заросшими тропинками, раскрошившимися памятниками. Здесь тоже никогда не было людей. У них с Дэйвом была своеобразная мания - коллекционировать странные места, куда никто не ходит, кроме них. Еще в школьные годы они обошли весь город и окрестности, и все равно остались еще заброшенные и неизученные уголки, нахождение которых приносит какое-то детское наслаждение. Правда, в этот раз Курту не по настроению искать что-то новое, что обязательно подразумевало приключения на свою драгоценную задницу. Сегодня хочется простого человеческого отдыха, а старое-доброе родное кладбище подходит для этого лучше всего. Кладбище, ночь и Дэйв. Больше ему точно не нужно. Курт берет Дэйва за руку и чувствует, как он дергается от этого привычного, казалось бы, но такого внезапного прикосновения. Их руки шершавые и немного даже жесткие. Пальцы переплетаются. Дэйв не противится, но Курт чувствует его настороженность, его желание вырвать сейчас же руку и отойти на несколько шагов. — Зачем же я это делаю? — неразборчиво бормочет себе под нос Кобейн, как будто и правда не может понять - зачем? И наконец убирает руку, — Извини, — произносит уже громче, выдыхает со свистом воздух и нетвердым, но быстрым шагом идет куда-то. Внимание не обращает даже, потому что хотя бы своим ногам привык доверять - не приведут же они его неясно куда? Дэйв стоит еще секунд пять на месте и направляется вслед за Куртом. Он не так часто бывает в этом месте, ни разу не приходил сюда один и уж тем более не ночевал здесь. Неделями. Просто чтобы не встречать людей. В траве оглушительно громко стрекочут цикады, сегодня даже громче обычного. Или так только кажется? Шаг за шагом, мысль за мыслью, могила за могилой. Курт резко останавливается, и Дэйв снова в него чуть не влетает. Хочет нецензурно огрызнуться, но понимает, что лучше не стоит. Они садятся плечом к плечу на еще теплую землю, одновременно и даже не посмотрев друг на друга, опираясь спинами на неостывыший могильный камень, криво торчащий из земли. Дэйву кажется, что звезды сейчас светят даже ярче, чем раньше. Он вдыхает ночной воздух полной грудью. У этой летней ночи есть свой, особых запах. Она пахнет травой, остывшей землей, сигаретным дымом и звездным небом. Как вообще звезды могут пахнуть? Может, это и не они вообще. В любом случае, у этой летней ночи есть свой запах. — Смотри, твою звезду видно даже отсюда, — задумчиво вдруг произносит Курт, легко толкая Дэйва в плечо. — Тусклую? — все таки не удерживается от подкола тот. — Сам ты тусклый, а звезда красивая! — смеется Курт. Смеется искренне, светло и заливисто. Дэйв поворачивается и встречается взглядом с пронзительно-синими глазами, ловит в них отблеск луны, смешанный с какой-то непонятной нежностью и преданностью. Эти глаза, родные, глубокие, даже бездонные, сейчас смотрят так непривычно любяще. В этих глазах Дэйв тонул каждый раз, и каждый раз безвозвратно. — Ночь сегодня красивая, — господи, Грол, ты не мог придумать что-то еще более оригинальное? Хватит вести себя, как влюбленный старшеклассник. Эту стадию вы, вроде, уже прошли. Лет шесть назад. Еще скажи сейчас что-нибудь максимально умное, вроде “а знаешь, кто еще более красивый”. Улыбка невольно проскальзывает по лицу Курта. Сколько бы времени не прошло, Дэйв в его глазах навсегда останется тем неловким 14-летним подростком, каким он его увидел в первый день, с каким впервые поцеловался, с каким провел два года своей жизни, которые теперь называет самыми счастливыми. Кобейн так и не убрал руку с плеча Дэйва, а тот не противился. Они сидят - взгляд, рука, стрекот цикад, звезды, которые холодно и отвлеченно, будто молчаливые ангелы-хранители, наблюдают с неба, мягкая летняя ночь, окутывающая по-матерински теплом и черным бархатным воздухом, который будто плотнее, чем днем. Им не хочется считать время. Им хочется смотреть друг другу в глаза, как будто ища в них ответы на свои вопросы друг друг, которые не задашь вслух. Только ответов никто из них не знает. Дэйв прикрывает глаза, разрывая цепочку взглядов, и отворачивается. — Прости. Я так не могу. — Смотря что ты имеешь в виду, — расслабленно и отвлеченно говорит Курт, вырывая из земли травинку и крутя ее в пальцах. Какое-то машинальное действие, в котором он даже не отдал себе отчета. Дэйв молчит. Он медленно проводит рукой по земле, уже холодной и шершавой, отряхивает ее прямо о рубашку, не заботясь, что останется грязный след. — У тебя сигареты остались? -- вдруг спрашивает, вставая на ноги и все же отряхивая рубашку от земли. Курт с интересом в глазах смотрит на него, стоящего в свете луны, с растрепанными волосами, в грязной рубашке в клетку, мятых джинсах, кедах на последнем издыхании, и снова не может отвести глаз. Красивый… — Да, вроде остались еще, — Кобейн тоже поднимается, хлопая себя руками по карманам. Найдя наконец пачку, вытаскивает из нее сигарету, протягивает Дэйву и закуривает сам. — Спасибо, — кивает Дэйв и затягивается. — Смотри, — Курт показывает на горизонт, где уже занимается рыжая летняя заря. — Да, рассвет уже. Всю ночь здесь просидели. — Всю ночь, — вторит голубоглазый и ежится, — похолодало. — На рассвете всегда холодает. — Почему, интересно? — Честно, не помню. Вроде, земля в этот момент больше всего остыла и не нагревается, от нее и холод. — Звучит логично. — Согласен, — Курт усмехается, — рассветы ничем не отличаются от закатов. — Интересная мысль. — Нет, я серьезно, вообще ничем, то же солнце, те же цвета рыжие, даже свет такой же! Не кажется, что это странно? — Что странно? То, что солнце одно? — Да нет, блин, ты представь, мы каждый день живем одинаковый, с утра рассвет, днем работа, вечером закат, алкоголь, спать, потом все по новой… да мы с тобой даже каждое воскресенье одинаково проводим, иногда только выбираемся куда-нибудь, как вот сейчас. Где в этом жизнь вообще? Все слишком бессмысленное и одинаковое. — Типа того. — И тебя это не бесит? Не злит то, что ты каждый день живешь как будто в ожидании какого-то ебать-крутого-супер-важного события? — Не знаю, — Дэйв зевает, — может, и бесит. — Странный ты человек, Грол. — Есть немного. Курт снова молчит. Его клонит в сон. Наверное, работать он сегодня не пойдет. Солнце уже встало, и теперь они с Дэйвом на него не смотрят, потому что больно режет глаза. Сделав последнюю затяжку, Дэйв бросает тлеющую сигарету на холодную землю и втаптывает ее ногой, чтобы погасить. “Надеюсь, я только что не начал кладбищенский пожар” — усмехается он сам себе. Курт свою уже давно выкурил. — Ну что, видимо, уходим? — Да, пойдем, — произносит Дэйв, и вслед за Куртом направляется к воротам, смотря, как в еще желтом рассветном солнечном свете могилы больше не кажутся такими красивыми и необычно загадочными, как в лунном. Цикады больше не стрекочут. Где-то вдалеке уже заливаются птицы. Вот на могилу справа садится ворона, оглядывается по сторонам, чистит свои черные перья. Утро наступило, загадочность ночи растворилась в воздухе, как растворились странные мысли и настроения. Мир проснулся.