Исполненное желание

—…Разумеется. Ты, вне всякого сомнения, жаждал расплаты. Да вот только за кого ты так стремился отомстить? Какая ирония. Если ты действительно искал возмездия, то тебе следовало казнить линчи самого себя! — Туман все ещё скрывает лица — только вот сейчас наступает тишина. Сюэ Яна вовсе не увидеть, он прячется слишком умело, а ран у него не столь много, чтобы обнаружить — и это даёт время на передышку Лань Ванцзи. Внезапно. Потому что на иные слова босяк и пакостник взрывался своими гневными тирадами, насмешкой и ехидством, но… Мучительное молчание; а ещё смешок тихий. Лязг чужого меча о каменную дорогу слышен слишком хорошо. Как и истеричнее веселье, что, кажется, уже сотрясает все тело Чэнмэя. Вэй Усянь облизывает свои пересохшие губы, пока слегка щурится, пытаясь найти в ночном тумане силуэт такого же идущего путем тьмы. — Лань Чжань… обожди. — Глухо произносит, пока просит не идти на того, кто обронил свое оружие — а ещё мужчина приближается к источнику смеха. Такого изломанного, хрипящего, словно бы все силы в него уходят — а еще словно бы и воя, а не хохота. Странно, совсем не похоже на характер Сюэ Яна; от того и всякое напряжённое ожидание угрозы, нападения словно бы уходят, а мягкая поступь Старейшины Илина не дают узнать о его приближении. Впрочем, удерживающий болезненную ухмылку Ян совсем не обращает на ни на что внимание — кажется, что его не заботит даже то, что в этот самый момент его могут пронзить мечом. — Да что ты… понимаешь… — Шепот, едва слышный, на грани, что срывается с тонких губ Чэнмэя, пока он сам стискивает с силой свои волосы, напрочь портя лохмы, что и так едва удерживала лента. Тихо-тихо, а Вэй почти слышит, как что-то ломается внутри юноши — словно в этот самый момент он уязвимее даже младенца — а еще тот со звериным рыком, слишком резко, бросается вперёд, на Ханьгуан-цзюня, протягивая руки. — Отдай! Отдай, сучье ты отродье!.. — И ладони, в перчатки облаченные, тянутся вовсе не к сияющему Шуанхуа, а к тому отсеченному мешочку-ловушке для духов. Сюэ Ян стремителен — и выпад неожиданный, от того и удается ему отобрать чуть светящийся кулечек; он судорожно прижимает к себе матерчатую ткань, пока пальцами ласкает завязки — челка прикрывает его лицо, а уголки губ дёргаются в каком-то припадке. И, кажется, сам Чэнмэй тоже сотрясается, шепчет что-то преувеличенно ласковое, сжимая в пальцах дорогую для себя вещь, баюкая ее с тихим, мягким смехом, таким контрастом разливающийся по сравнению с недавним. И с запозданием Усянь понимает, что вовсе на неправильное подумал, что вовсе не Шуанхуа было целью. А ещё… — Почему же ты не можешь восстановить эту душу?.. Я уверен, вместе мы сможем… найти решение… — Шепот, преисполненный какой-то дикой надеждой — Усяню становится не по себе, он даже отступает на пару шагов — непроизвольно. Такой тон не бывает у здорового человека; здоровый человек не делает таких вещей. Но Чэнмэю давно все равно, все равно на то, что о нем думают, на то, как он выглядит, лишь… — Да гребанные демоны, я сделаю все, что угодно! — Рычание, пока лихорадочно блестящие глаза резко выделяются в темноте. Нет, это не бред — Сюэ явно полыхает темной ци, что делает его радужку куда ярче. Но на восклицании он не останавливается — бросается на Вэй Ина, с силой хватает за воротники, приподнимая — почти рвет ткань своими дрожащими ладонями, одна из которых все так же сжимает ловушку для духов. Старейшине Илин во всей красе показывается безумное лицо, полыхающий огонь какого-то животного желания. Нет, не вожделение, как могло бы показаться — нечто дикое, жестокое, первозданное, что лежит в основе всех и вся. Потому что животными владеют инстинкты, лишь их желания и яро выражаются лишь то, чего они жаждут. Естественно, и в этой естественности так жестоко, что замирает дыхание. Усянь сглатывает, пока едва заметно качает головой — ох, как же тяжело дается ему, ошеломленному, застывшему от неожиданного страха, это действие! — подошедшему Ванцзи — нет, сейчас не стоит вообще делать резких движений. Потому что Сюэ Ян почти не чувствует боли; потому что он слишком сильно сошел с ума, слетел со всего, что только можно, и его действия предсказать слишком сложно — а ещё Вэй Ин с удивлением находит в себе осознание того, что Сюэ Ян… страдает? Нет такого невозможно вовсе! Тот попросту не умеет чувствовать, лишь дикое животное, заботящееся только о себе — а еще не умеющее чувствовать вообще. О каких мучениях может идти речь? О какой… жалости? Ведь та расцветает неожиданным цветком в его душе, хотя, казалось, вовсе не место — все страдания юноши заслужены, заслужены никем иным, как он — и совсем не хочется обрекать на ещё большие муки же его шишу, который, бывший едва ли не самым чистым человеком на свете, так много мучился. — Пожалуйста… — Срывающийся хрип сломанного человека, пока пальцы в перчатках рвут вовсе черные одеяния, а сам Чэнмэй сгибается вовсе, едва ли не касаясь земли — а плечи его дрожат, словно все еще в не ушедшем припадке, юноша утягивает за собой и Старейшину. — Все, что угодно… Я расскажу обо всем, что знаю, отдам Тигриную печать, сдам этого шлюшего сына Яо, покажу, где все части этого тупицы Минцзюэ… Все, блядь, понимаешь!.. Все!.. — Стремительная, какая-то надрывая речь, шепот, словно бы затаенный, затихающий, такой бывает у человека задыхающегося, умирающего, которым сейчас едва ли не является заклинатель — а Вэй Усянь ширит свои глаза, вскидывая веки. Да о чем это тут говорит Сюэ Ян?.. Тот, который сейчас, словно бы силы обретя, трясет мужчину за ворот с тихим рычанием, все повторяя и повторяя свою просьбу, угрожает срывающимся голосом, кажется, даже сам с собой разговаривает в рычаниях и хохоте, пока все сильнее его хватка, все резче движения. — Пожалуйста, умоляю… — Кажется, Чэнмэя даже сотрясают рыдания — ох, или что же это, раз всхлипы со смехом нервным? Вэй Усяню неуютно — он хочет отойти подальше от этого сумасшедшего, казалось, такого гордого в видениях убитой им А-Цин, такого самоуверенного, но сейчас… что же случилось с этим человеком? Ради мести… едва ли такое было возможно — но в случае с этим психопатом все, казалось бы, иначе?.. Впрочем, темного заклинателя всего ломает словно — корежит, пока он не контролирует свой голос, в истерике разливается, в припадке бешенства, все сильнее терзая ворот черных, как и его перчатки, одежд. Вэй Ину… вновь становится жалко — а еще остро нужна информация о том, что они ищут, что им надобно… Мужчина сглатывает, даже не предпринимая в таком слабом теле попытки вырваться из хватки, а голос его хрип, хрип до невозможности, пока он, решительно стиснув свои губы, едва ли не цедит свои слова. — Я… — мгновения последних сомнений — а себе Старейшина обещает то, что не позволит своему шишу более страдать, стараясь так хотя бы попробовать заглушить свою совесть — попытаюсь. — Не верящие зеленые глаза, полыхающие темной энергией, впиваются диким восторгом в его лицо, пока Сюэ Ян почти кожа к коже прижимается, а Усянь отчетливо слышит треск ткани своего воротника и слишком разгоряченное дыхание, от которого расходятся мурашки ужаса. — Только ты должен исполнить все свои слова и… больше не причинять неприятности Сяо Синчэню. Сюэ Ян смеется, совсем тихо-тихо, пока отпускает руки свои, облизывает губы в лихорадочном предвкушении, ходит из стороны в сторону по пустой улице, пальцы заламывает, взбудоражено выговаривая себе под нос, то вскидывает, то отпускает свою голову, смешок за смешком выдавая. — Конечно-конечно, что захотите, учитель, только верните мне его!.. — Разумеется, Чэнмэй и не думает прислушиваться ко второй части речи, ведь… именно ради встречи с даочжаном и хочет его оживить. Неужели… ахахах, они наконец-то свидятся?! И он, Сюэ Ян, будет получать за такие каламбуры грустную, но такую искреннюю улыбку, что заставит перестать так говорить. А еще вновь услышит чужой голос — такой нежный, мягкий к нему, пропитанный заботой? Неужели же… мир вновь обретет краски, верно?! Как только вернется даочжан… Да! Он обязательно вновь… ощутит то щемящее тепло, что расцветает где-то внутри груди, такое трогательное и желанное после того, как впервые ощутил… Почти нормальная улыбка расцветает на тонких губах босяка, пока он вновь смеется, пряча в ладонях лицо, а перчатка его безбожно мокнет, глотая спазматические смешки.

***

Сюэ Ян не из терпеливых — а еще в ожидании не может сидеть сложа руки. Не по его деятельному нутру — от того, когда Вэй Усянь выходит в общую комнату, то может наблюдать за погромом. Обширная комната, которая только при вхождении в поместье какого-то богатого семейства в городе И, которое Чэнмэй предоставил, ранее была полна всяких диковинок и украшений для интерьера, мебели — а сейчас же все перевернуто, разорвано, перебито, а осколки неприятно хрустят под чужими ногами. Под глазами юного темного заклинателя синяки и мешки — и намного больше, чем у самого Вэй Ина, который спал по час-два в течении нескольких месяцев. Кажется, все это время сам Сюэ не спал вовсе, работая куда усерднее Вэй Усяня, все ломая и круша в комнате в своем волнении, когда ему, такому нервному, сказали не мешаться, только все портя. Красные глаза Старейшины следят за нервными передвижениями — а еще за тем, как, заметив приоткрывшуюся дверь, Ян черной тенью смазано подскакивает к своему названному учителю, хватает вновь за воротники, чуть приподнимая. Дыхание юноши сперто напрочь, руки дрожат в предвкушении, словно бы у зависимого от каких-то порошков, которому настал крайний срок дозы, иначе поглотят конвульсии — а чужое учащенное сердцебиение, казалось, слышно вовсе. Вэй Усянь не сдерживает даже какой-то насмешливой усмешки — но прячет ее за поворотом головы, как прячет свой взгляд от чужих глаз. Просто от того, что безумие в них слишком сильно, просто от того, бездна какой-то равнодушной, но при этом фанатичной пустоты так глубока — нормальные люди вовсе не выдерживают этот взгляд убийцы с тусклым блеском умопомешательства — ведь искры в глубине могут вспыхнуть так ярко, что погубят всех. Вэй Усянь не рискует — просто от того, что сейчас все, и молодые адепты, и он сам, и Лань Чжань… тут в заложниках. Город окружен мертвой инь — а еще в руках Чэнмэя восстановленная его силами Тигриная печать, которая подчиняет мертвецов куда сильнее самого Усяня. Тут ли говорить о сопротивлении? Едва ли осмелишься на то, чтобы произвольно ступать. Но сейчас, право, не от него все зависит. И насмешка, скрытая на губах — вовсе не от самого Старейшины, а от судьбы и жизни — потому что Сюэ Ян заслужил — целиком и полностью заслужил то, что с ним происходит. Вэй Ин не заговаривает пока — подбирает слова, чтобы все звучало намного лучше — а его уже трясут — ведь радость от безумной надежды вдруг сменяется страхом, ведь если учитель до сих пор ничего не говорит, не значит ли это…? Голос младшего темного заклинателя безбожно хрипит, пока он впивается пальцами в ворот — лиловые отметины уже появились бы, словно при удушении, если бы ткань была кожей. — Сяо Синчэнь, он… — Чэнмэй не договаривает, сам страшась до судорог тех слов, что хочет произнести. Точнее, не так — не хочет, не хочет совершеннейшим образом, потому что сейчас сам стоит на грани. Своей рациональности, своего рассудка и своих действий — один только толчок в сторону того, что все его усилия напрасны… Заклинатель не знает и сам, что произойдет в том случае — но это страшит даже его самого, того, что, казалось, с бурлящей кровью воспринимал все опасности. Потерять себя в водовороте негативных чувств, стать еще более страшным, чем лютые мертвецы. Лишиться своих осознанных действий, превратиться в того, что не смотрит ни на что и уничтожает все, подобно стихийному бедствию — а еще куда ярче ощущать эту изнуряющую пустоту внутри. И… раздирающее одиночество, от которого хочется выть, лезть на стены, ломая ногти, раздирать свою живую плоть — просто от того, что это чувство невыносимо после того, как почувствовал себя… отогретым? Да, именно так! И никто, кроме даочжана, не может этого ему дать. Сюэ Ян стискивает свои зубы до боли, материться сквозь них с тихим рычанием, а глаза его, такие воспаленные и красные, краснеют еще больше — словно в обиде, в бессильной злобе — на себя, на других, на этот хуев мир, что отнял у него Сяо Синчэня. Недопустимо! Вздор!.. Он… все равно найдет способ!.. Но… — Даочжан Сяо ожил. — …этого не понадобилось, ведь такие желанные слова услышаны. Чэнмэй даже замирает на несколько мучительных секунд, чрезвычайно медленно поднимает голову с расширяющимися зрачками, пока его плечи трясутся — и неизвестно от чего, от смеха ли или… рыданий, ведь глаза его краснеют еще больше на уголках. Он даже не замечает чужую странноватую улыбку — хотя бы раньше ни одна мелочь не прошла мимо его глаз; он не замечает и тон, которым сказаны слова, все что его волнует, это отчаянная радость, что заполняет все его естество. Ж-жив!.. Жив, небеса, он жив!.. Сюэ Ян… он точно не будет ограничивать его свободу сильно! Ни за что не превратит в марионетку, ведь ему нужен сам… с-сам Сяо Синчэнь, а не тело того, кого он желает до безумия. Мысли путаются, а глаза покрываются какой-то прозрачной пеленой — Чэнмэй запрокидывает голову с тихим хохотом, во время которого пара капель струятся из его глаз, а руки едва ли не выдирают собственные волосы — а еще ноги подгибаются, дрожащие, не держат совсем, пока юноша с тяжелым стуком ударяется о пол. Он не замечает ничего, опять же, в таких ярких ощущениях, о существовании которых даже не знал… до встречи с его даочжаном. Да… только тот смог вдохнуть жизнь в его злобное существо, только он… достоин особого, по всем его меркам, отношения… Сюэ вновь купается в своих эмоциях, наслаждаясь каждым коротким мгновением — Сяо Синчэнь жив! Не время… прохлаждаться тут!.. — Но, я должен сказать, что не спешил на твоем месте. Знаешь ли… — Вэй Ин откровенно насмехается — а еще подходит близко-близко к Чэнмэю, схватывая его плечо рукой и сжимая до боли, которую молодой мужчина не замечает вовсе — но замирает от следующих слов, неверяще качая головой и даже бледнея как-то. Не верит. Нет. Нет. Нет!.. И уже приходит его черед отступать, качая в отрицании головой. Юный, по сравнению со Старейшиной Илин, заклинатель не желает слышать то, что ему говорят — но на его желание правде было плевать — как, впрочем, было плевать и миру.

***

— Как Вы себя чувствуете, даочжан Сяо?.. — Вэй Усянь улыбается — и пусть даже не видна эта улыбка тому, к кому он обращается, но она явственна слышна. Сяо Синчэнь улыбается мимолетно и в ответ — просто от того, что слышит чужой тон, от того, что теплые руки помогают встать с… постели? Правда, у нее на редкость высокие пороги — мужчина даже с некоторым хрустом потом потягивается — а еще совсем не помнит этого голоса, совсем не помнит и… каких-либо обстоятельств? Почему же ему помогают встать, особенно со столь странного места? Окружающая темнота несколько настораживает — и при всей добродушной натуре Сяо Синчэня тот вовсе не был глупцом, что пренебрегал бы своей безопасностью в аномальных ситуациях — сдергивает резко с глаз мешающуюся ткань, которая, должно быть, препятствует глазам увидеть что-то. Но… руки, что после принялись потирать глаза, что, должно быть, слиплись от долгой дремы, нащупывают лишь пустоту. Сяо Синчэнь холодеет — чувствует, как неприятный липкий пот покрывает спину, а голос неожиданно хрипнет. — Что… случилось?.. Почему у меня нет глаз? — Голос даочжана тоже теперь отличается от прежнего с переходами в высокие ноты — а еще изящные руки хватают метелку, пытаются влить в нее духовные силы (те даже как-то не откликаются, последствия его… состояния?), наставляет по направлению к чужим голосам. Сюэ Ян смотрит с восторгом на то, как ширятся пустые глазницы, как отчетливо живой, сознательный Синчэнь… так яро реагирует! Тихий стон срывается с обкусанных и обветренных губ Чэнмэя, тот, что знаменует, казалось бы, конец его страданий, однако… — Не стоит переживать, благородный даочжан Сяо. Это все… лишь последствия недавно перенесенной операции. — Голос Лань Ванцзи спокоен — даже равнодушен; и равнодушие это приносит какое-то спокойство. Дрожащие руки Синчэня лишь усиливают хватку — а еще он сам заметно успокаивается, выпрямляется, поджимая губы и слегка склоняя голову. — И то, что я… не помню о ней ничего?.. Мое последнее воспоминание — это то, как мы с Цзычэнем разобрались с речными гулями в одной прибережной деревне. К слову, где Цзычэнь? — Вопрос заклинателя, которого этим словом едва ли можно назвать, утопает в настороженной тишине похоронного дома. А Вэй Усянь тихо хмыкает, качнув головой в сторону напряженно подавшегося вперед Сюэ Яна — и начинает неспешно свой рассказ.

***

У Чэнмэя нет выбора. У него просто нет блядского выбора. Он вынужден смотреть на то, как из памяти столь дорогого Сяо Синчэня он… просто исчез. Испарился!.. Словно бы его и не было. Словно бы он и не был кем-то… значимым для него. Ведь этот сукин Сун Лань пришел даочжану на ум первым! Та мразь, что прогнала его, а этот наивный простак все равно вырвал свои глаза для него. Ха! Не совсем удачная операция по извлечению глаз, которые были заражены ядом речных гулей? Последствия в виде становления лютым мертвецом? Ха! Словно бы Сяо Синчэнь в это поверит!.. Но ведь даочжан и правда верит — всем и всегда, как и было. Слушает гребанного своего шичжи и его плюбовника внимательно, улыбается даже — а у него даже не стал спрашивать объяснения! Сразу же проткнул мечом, словно бы он и не был достоин хотя бы… слов. Хотя бы последних… Каково же это, а, Сюэ Ян? Каково же тебе теперь отпустить из-под своей власти Сун Ланя, чтобы даочжан ничего не заподозрил? Ведь. любое подозрение это повод к размышлениям — а что же было за потерей памяти? Кто-то… из-за кого все на самом деле началось? Тот, кто разрушил душу? Ох, какая прелесть!

 — Даочжан Сяо полностью потерял память о том, что послужило причиной разбитой души. Называй это инстинктом человеческого мозга — он отсекает все, что может принести владельцу боль. — Вэй Усянь не скрывал своей усмешки, глядя на медленно качающего головой Сюэ Яна — а еще подбирался к тому ближе, шепча подобно ядовитой змее, не оставляя иного выбора, как принять все слова. — А еще… стоит ему вспомнить хоть что-то, найти несоответствие, то… его вновь не станет. Нравится? Ты это заслужил, чудовище. Моя часть сделки выполнена.

Сюэ Ян глушит в себе судорожный смех — ведь стоит подать звук, то… его обнаружит. О, нет, Сун Лань смотрит — смотрит не своими, гуль его дери, глазами! с таким осуждением. Тем, что никогда не было в столь прекрасных очах, тех, что никогда ему не принадлежали. Даочжаны столь хорошо ладят. Чэнмэй вынужден смотреть на то, как им хорошо. О небеса, даочжану ведь!.. действительно хорошо без него!.. Сюэ Ян ему вовсе не нужен!.. Лишь… безумная ревность овладевает сердцем мужчины — ведь, гуль дери, он сам… сам для этого же и отпустил Сун Ланя из-под контроля, чтобы… Сяо Синчэнь не подозревал ни о чем. Как же… так горько. Так горько видеть, что… он им и не нужен. Не нужен ему. Всегда. лишь мешался… Разве же такое может быть? Нет! Совсем нет!.. Даочжан… принадлежит лишь ему!.. Однако же… А Чэнмэй близко-близко. Он чувствует на своей коже чужое спокойное дыхание — шутка ли, лютый мертвец не знал о том, что он лютый, от того продолжал себя вести, словно человек! — и упивается… хотя бы этим. Потому что на иное не способен — а рука в черной перчатке почти касается гладкой щеки. Темный заклинатель смотрит нежно-нежно, во взгляде его… что-то невообразимое — он бы сам не поверил, что такое в нем есть, но… а пальцы словно бы пытаются ласкать чувствительную кожу — почти касаются скул, почти очерчивают линию подбородка… Сюэ не дышит — дыхание его замерло, как замер и он сам с той отчаянной тоской во взгляде — столь… охотно желание коснуться, столь охотно желание позвать по имени, слышать свое из чужих уст… А это «почти» убивает — заставляет сгнивать изнутри, харкая собственной кровью, но… оставляя бессильным. Ведь покинуть своего даочжана он совсем не может, ведь… Это равносильно тому, чтобы он собственноручно разодрал собственное сердце — и, отдав его, издох, так и… не сумев дождаться на свою жертву хотя бы улыбки. Он нос к носу — какой-то жалкий миллиметр, но…! — Цзычэнь?.. Не можешь ли посмотреть, есть ли тут карамель? Мне… нужно купить конфеты. — Сяо Синчэнь хмурится, пока крайне озадаченно произносит свои слова — а Сюэ Яна словно громом поражает. Он отскакивает, будто ошпаренный, с грохотом роняет прилавок с какой-то там глиняной посудой — и замирает даже, не в силах пошевелиться, не в силах что-то сказать. Острые края поранили его кожу — стекает алая кровь по оборванным одеждам, но… — Цзычэнь?.. Ты ведь не любил конфеты, верно?.. Но от чего… я уверен, что мне их нужно купить?.. — Сяо бормочет себе под нос, дергая за рукав своего немого друга — а тот что-то быстро выводит на чужой ладони, словно бы стараясь скорее ответить, словно бы. стараясь успокоить. В груди Чэнмэя клокочет смех — а еще его самого поглощает такая бездна отчаяния, что он буквально задыхается — и во смехе ли только?.. Впрочем!.. То совсем неважно!.. Ведь он подрывается со своего места, словно бы и не боится того, что его обнаружат, вспомнят — хватает пальцами, такими дрожащими, что в себе вовсе не имеют силы, чужое воротник, близко подводит свое лицо. И голос его. хриплый-хриплый, на грани, на грани слышимости, подводит вовсе, он глотает слова, теряет смысл их, их самих, но.! — Сяо Синчэнь! Сяо Синчэнь!.. Это ведь… я… — Спазм охватывает его горло — а Сун Лань вовсе не успел отшвырнуть назад Чэнмэя, не успел пресечь его порыв, чтобы не допустить непоправимое. — Это ведь… ты мне покупал конфеты. Сяо Синчэнь, я… так скучал. Почему же ты оставил меня одного?.. Пожалуйста… — Он не знает, о чем молит, лишь выдыхает в чужое лицо, столь невыразимо прекрасное, поддается вперед, касаясь своими губ чужих, таких холодных, но. желанных… тихий всхлип он глушит в яростном, порывистом поцелуе, совсем, и не понимая, что творит, совсем не понимая, что… — Сюэ Ян?.. — Он слышит свое имя. Только вот… вместо желанного довольства приходит столь сильная мука, что Чэнмэй кажется оглушенным. Он отцепляет свои пальцы, отходит назад, наступает вновь и вновь на осколки посуды с мольбами о том, что нет, он не хотел, он не…

Только вот… точно так же, как и глина под ногами, мир его разбивается вдребезги.