Татуировки

      Мизуки никогда не приходилось жаловаться на отсутствие заказов – в Black Needle с клиентами проблем не было, так что без работы оставаться не приходилось. Ему нравилось творить – сначала на листе бумаги, слегка размашистыми, но всё ещё аккуратными штрихами выводя эскиз будущей татуировки, а затем на чужой коже, выверенными движениями орудуя иглой и чернилами.       Больше всего Мизуки нравилось видеть результат.       Несомненно, процесс нанесения татуировки на кожу клиента тоже приносил ему удовольствие, как и разработка дизайна, однако было в конечном итоге что-то, что заставляло Мизуки если и не испытывать гордость за проделанную работу, то по крайней мере искренне радоваться воплощённой задумке. Как-никак, любому творцу приятно видеть собственное детище воочию, перед собой, а не одной лишь призрачной идеей в голове.       Одна идея, впрочем, преследовала Мизуки уже давно.       Тело Коджаку покрывали поразительной красоты татуировки – когда Мизуки их впервые увидел, то поверить не мог, что от него скрывали такой шедевр. Произведение искусства – он не побоялся бы этого слова, потому что столь тонкая и филигранная работа заслуживала подобного описания.       Коджаку восторгов Мизуки не разделял.       Для него эти татуировки были болезненным напоминанием о содеянном – о тёмном прошлом, которое он никогда не сможет забыть. Это въевшееся в кожу чувство вины и ненависти к самому себе, от которого не избавиться. Как бы он ни старался, что бы ни делал – рисунки не исчезали, сохраняясь на теле Коджаку подписью нанёсшего их мастера.       Окровавленной подписью на дьявольском контракте.       – Коджаку, – голос Мизуки тихий, обеспокоенный и вместе с тем нежный. – Коджаку, посмотри на меня.       Коджаку горько усмехается – от внимательного Мизуки ничего не скроешь. Он медленно поднимает взгляд на друга – в глазах напротив плещется беспокойство. И, кажется, вина?       Мизуки и правда чувствует себя виноватым – за то, за что не должен. Он ничего не мог изменить, никак не мог повлиять на произошедшее в жизни Коджаку. Если бы у него была такая возможность, именно Мизуки бы нанёс на тело Коджаку его первые татуировки. И тогда всё могло бы быть совершенно по-другому, совсем не так, как сейчас.       Коджаку не пришлось бы нести на себе эту огромную ношу, что однажды почти заставила его лишить себя жизни. Его негативные эмоции не подпитывали бы расползающуюся по всему телу, как паутина, заразу, намеренно введённую ему под кожу иглой татуировщика. Ни в одной черте этих рисунков не было ни грамма благих намерений – только яд.       Мизуки мог разглядеть талант мастера, мог увидеть любовь к своему искусству – но какими бы прекрасными ни были эти татуировки, если они не приносят радости своему владельцу – грош цена такой работе.       А Коджаку заплатил слишком много.       – Мне жаль, – шепчет Мизуки, бережно проводя кончиками пальцев по щеке Коджаку и убирая чёлку с правого глаза. Под ней – ещё один рисунок, который Коджаку предпочёл бы никому не показывать. Он дёргается, но Мизуки его удерживает, осторожно обхватывая лицо друга ладонями. – Мне правда жаль.       Коджаку не понимает, за что Мизуки извиняется – в конце концов, лично он не винит никого, кроме проклятого Рюхо, что оставил на его теле эти тату, и самого себя – за устроенную в порыве гнева резню. Он поддался. Поддался эмоциям, поддался контролю этого ублюдка – и поплатился.       Ничего уже не исправить.       – Мизуки, ты не...       – Молчи, –Мизуки шёпотом одёргивает Коджаку, касаясь подушечками пальцев его губ. – Молчи.       Разумом Мизуки понимает, что он и правда ни в чём не виноват. Нет никакого смысла накручивать себя из-за вещей, которые ну никак не поддаются его контролю – тем более, когда это всё в прошлом.       Но последствия прошлого до сих пор отравляли настоящее.       И именно за это Мизуки чувствует ответственность – Коджаку значит для него слишком много, чтобы оставлять всё так, как есть. Если Мизуки может хоть немного, хотя бы на самую малую долю облегчить его ношу – он сделает это, не задумываясь.       Но что он может?       Мизуки – не Рюхо, способный с помощью своих татуировок контролировать людей. Мизуки – не Аоба с его невероятной способностью управлять людьми голосом и пробираться в чужой разум. Мизуки – простой татуировщик, который чересчур любит свою работу.       И Коджаку.       – Я... – Мизуки убирает пряди чёлки Коджаку ему за ухо и осторожно касается губами татуировки под глазом. Коджаку в этот раз не дёргается, но взгляда с друга не сводит, не решаясь заговорить – всё-таки, у Мизуки явно что-то на уме, раз он попросил Коджаку молчать.       ...люблю тебя, знаешь?       Как бы Мизуки хотелось тоже обладать какой-нибудь способностью, которая позволила бы ему облегчить страдания Коджаку или хотя бы избавиться от этих татуировок. Обычным способом их не свести, а что ещё сделать – Мизуки не имел ни малейшего понятия.       Жаль, что они не в сказке, чтобы всё решалось силой любви.       Будь всё так, чувств Мизуки бы однозначно хватило для того, чтобы ненавистные татуировки испарились. Но ничего не меняется – он с грустью смотрит на всё такой же чёткий рисунок под глазом Коджаку, ни капли не побледневший и не изменившийся, и поджимает губы.       Не сработало.       – Прости, – Мизуки выпускает лицо Коджаку из своих ладоней, отводя взгляд. – Всё-таки, я не особенный.       У Мизуки дрожат губы – сейчас не нужно быть наблюдательным, чтобы это заметить. Понурый взгляд, опущенные плечи – всё говорило о том, что он расстроен, пусть и пытается изо всех сил этого не показывать. Как и всегда.       Мизуки как всегда тащит эмоциональный груз в одиночку.       Коджаку издаёт тихий смешок – в этот раз в нём ни следа горечи, только насмешка над самим собой. Они оба друг друга стоят, если задуматься – стараются со всем справиться самостоятельно, чтобы не обременять другого, и пекутся о ком угодно, кроме себя. Мизуки всё это время пытался найти решение его проблемы – проблемы, которую Коджаку взвалил на себя. Ему казалось, что если он поделится с Мизуки историей своих татуировок, этого уже будет достаточно – Коджаку разделил часть своей ноши с другом, нагружать его большим он просто не имеет права.       Мизуки, судя по всему, считал иначе.       – Эй, Мизуки, – Коджаку так же бережно, как это делал сам Мизуки, притягивает его к себе, и кладёт ладонь ему на щёку, очерчивая кончиками пальцев вытатуированную под левым глазом слезу. – Ты самый особенный из всех, кого я когда-либо встречал.       Мизуки не успевает возразить – Коджаку, судя по всему, решил отыграться за призыв молчать, потому что его губы касаются губ Мизуки, лишая его любой возможности на ответ.       Не считая ответа на поцелуй.       У Мизуки больше нет сил сдерживаться – по слезе-тату течёт настоящая, а сам он прижимается к Коджаку, обнимая его за шею. Он всё ещё не знает, что может сделать для друга, но тому сейчас это не так уж и важно – Коджаку больше волнует то, что он не усмотрел очевидного.       Они и правда друг друга стоят.       – Я бы всё-таки предпочёл, чтобы единственной слезой на твоём лице была татуировка, – с лёгкой улыбкой произносит Коджаку, отстранившись и тыльной стороной ладони проводя по щеке Мизуки, чтобы смахнуть слёзы. – Позволишь?       Мизуки слегка кивает, слабо улыбаясь в ответ, и тут его осеняет.       Если он не может убрать эти татуировки, то почему бы не добавить новых?       – А ты... – улыбка на лице Мизуки становится шире и ярче, а в глазах появляется оживлённый блеск, который Коджаку не раз замечал, стоило только другу начать разговаривать о работе.       ...позволишь мне расписать тебя?