Осколок близнецов

Девятый месяц беременности был для Гермионы временем тяжелым и одиноким. Каждый день она носила под сердцем жизнь, которая казалась одновременно благословением и проклятием. Живот, круглый и тугой, напоминал ей о том, что когда-то было двойным счастьем, а теперь стало одиночным грузом. Она пришла на кладбище на закате. Воздух был прохладен, пахнул влажной землей и увядающими цветами. Ее пальцы дрожали, когда она провела по гладкой, холодной поверхности черного мрамора. Надпись была простой, слишком простой для такой грандиозной жизни: Джордж Уизли. Любящий брат, верный друг. Но для Гермионы эти слова были лишь бледной тенью человека, которого она знала. Человека, который теперь тоже был тенью самого себя. Она опустилась на колени, не обращая внимания на боль в спине и на влажную землю, просачивающуюся сквозь ткань платья. Пальцы её скользнули по резным инициалам – «G.W.» – и задержались на выемке, где должна была бы стоять вторая буква. На соседнем камне, таком же черном и холодном, сияло золотом: Фред Уизли. Он заставил мир смеяться. — Я не могу, Фред, – прошептала она в тишину, которую нарушал лишь шелест листьев. – Я не могу смеяться без тебя. Она закрыла глаза, и её перенесло назад. Фред смеялся. Его смех был громким, заразительным, таким, от которого щекотало в животе. Он обнимал её за плечи, притягивая к себе, и его губы, теплые и влажные от только что выпитого сливочного пива, прикасались к её шее, заставляя её взвизгивать и отбиваться. – Перестань! Все смотрят! –Пусть смотрят, – смеялся он, не отпуская. – Пусть все знают, что самая умная волшебница нашего времени принадлежит Уизли. Ну, на половинку. А рядом стоял Джордж. Он не врывался в её пространство с шумом и грохотом. Он подходил тихо, касался её локтей – легкое, едва уловимое прикосновение, которое говорило: — Я здесь. Он целовал её в висок, когда она была погружена в книгу, и его губы выводили там невидимые слова поддержки. А по вечерам, когда свет лампы падал на её лицо, он целовал каждую веснушку на её носу и щеках, как будто отмечал на карте сокровищ каждую частичку её существа. Она любила их. Обоих. Безумно, безрассудно, вопреки всем законам логики и приличий. Она любила их общий смех, их завершенные друг другом шутки, то, как они смотрели на неё – не как на одного человека, а как на одно целое, двумя парами одинаковых карих глаз. Фред был пламенем, вспышкой, фейерверком. Джордж – теплым, ровным светом, который оставался, когда фейерверк гас. С ними она чувствовала себя целой. А потом фейерверк погас навсегда. Взрыв в Хогвартсе унес не только Фреда. Он унес половину Джорджа. Половину её мира. Половину её сердца. Джордж перестал смеяться. Его прикосновения к её локтям стали тяжелее, словно он искал в ней опору, которую больше не мог найти в себе. Он целовал её в висок, но в его поцелуях теперь была тихая, всепоглощающая скорбь. Он всё так же пересчитывал её веснушки поцелуями, но теперь это было похоже на молитву, на отчаянную попытку удержать что-то ускользающее. Однажды ночью, прижавшись к его груди и слушая тишину, где раньше всегда звучал второй голос, она поняла. Она любила близнецов Уизли. А теперь одного из них не было. — Я не смогу, – думала она, чувствуя, как по её щеке катится слеза и исчезает в его рубашке. – Я не смогу любить тебя одного, Джордж. Потому что ты теперь не один. Ты – наполовину пустой. И я тоже. Но жизнь, зародившаяся в те редкие моменты единения и попытки забыться, росла внутри неё. Маленькое «мы», которое должно было стать «я». Ребёнок толкнулся у неё внутри, резко, болезненно. Гермиона вздрогнула и открыла глаза. Сумерки сгущались, превращая могилу Джорджа в просто тёмное пятно. Джордж не пережил первую зиму без брата. Волшебные врачи сказали, что его сердце просто… остановилось. «Разбитое сердце», – шептались маги. Молли Уизли, состарившаяся на двадцать лет за одну ночь, говорила, что он ушел искать свою вторую половину. Гермиона осталась одна. С разорванной надвое душой и с ребёнком, у которого будет одна живая тень отца и одна мёртвая. Она провела рукой по животу. –Твой папа… твои папы… – голос её сорвался. – Они любили смеяться. Один громко. Другой – чуть тише. Один целовал меня здесь, – она коснулась шеи, – а другой… здесь. – Её пальцы дрожали у виска. Ещё один толчок, сильнее. Боль, острая и влажная, пронзила низ живота. Гермиона вскрикнула, хватая ртом холодный воздух. Она почувствовала, как по её ногам потекла теплая струйка, смешиваясь с землёй на могиле. Паника, острая и слепая, сдавила горло. Она была одна. На кладбище. Начинались роды. На могиле отца своего ребёнка. – Джордж… – застонала она, цепляясь за холодный мрамор. – Фред… Помогите. Пожалуйста. Но ответила ей только тишина. Глубокая, всепоглощающая тишина, в которой не было двух переплетающихся смехов. Не было прикосновения к плечам и локтям одновременно. Не было поцелуев в шею и в висок, сливающихся в один. Она упала на бок, прижимая живот, и её слёзы, наконец, хлынули потоком – тихие, безнадёжные, горькие. Она рыдала за свой разорванный надвое мир. За мужчин, которых любила всем сердцем, которого оказалось недостаточно, чтобы удержать их. За ребёнка, который никогда не услышит настоящего, громового смеха своего отца. За себя – такую одинокую в своей двойной утрате, что даже дыхание казалось непосильной ношей. – Я не могу… Я не могу одна… – всхлипывала она, чувствуя, как новая волна боли накатывает на неё, тёмная и неумолимая, как мрамор под её щекой. Ветер поднялся, зашелестел листьями на соседней могиле Фреда. И на секунде ей показалось – просто показалось, от боли и горя, – что в этом шелесте слышатся два шёпота. Один – дерзкий и горячий у уха. Другой – тихий и тёплый у виска. Один шептал: — «Держись, умница». Другой: — «Мы здесь. Мы оба». Но это был только ветер. И она была одна. Совершенно одна, на холодной земле, между двумя черными камнями, оплакивая любовь, которая была слишком большой для этого мира, и одиночество, которое теперь было слишком велико для её сердца. А новая жизнь, неумолимая и не ждущая, рвалась наружу, чтобы встретить мир, в котором для неё уже не осталось смеха.