в небе бумажные фениксы;

      Чуя Накахара никогда не верил в совпадения.       Это не более, чем оправдание для недалёких, не умеющих видеть взаимосвязь в происходящем. Каждое действие, даже самое незначительное, находит свой отзыв в последующих событиях, заставляя думать: а что, если бы ты когда-то, в момент развилки диалога в интерактивном кино своей жизни, выбрал совершенно иной вариант? Бум – эффект бабочки!       Сегодня был очень важный день не только для него, но и для всей Портовой мафии в целом. Токийские «коллеги» должны прибыть для обсуждения новых условий договора, и он считал это своей маленькой победой. На последних годах жизни его предшественник, Мори Огай, умудрился испортить отношения с большинством постоянных контрагентов, и теперь ему приходилось это расхлёбывать.       Факт того, что на переговоры должен прибыть босс, делало встречу весомее, а Чую – немного счастливее. Если он сумеет наладить контакт с токийцами, это упрочит его собственный авторитет здесь, на месте.       Картинная выставка была лишь предлогом, однако искусно составленным. Арт-дилер, давно добивающаяся аудиенции, получила зелёный свет, и совершенно случайно в это же время произойдёт встреча двух соперничающих группировок.       С о в п а д е н и е.       Готовиться к приёму начали уже несколько недель назад. Договорённости с Лэндмарк Тауэр, тонна бумажной работы и рука, отваливающаяся от количества проставленных подписей, закрытие целого этажа на время подготовки.       Небесный сад принял вид обители приземлённых. Он готов поспорить, что Алигьери о таком не писал.       Дабы происходящее не казалось подозрительным, были разосланы специальные приглашения в высшие учебные заведения по сферам деятельности, чтобы заполнить «массовкой» пустые площади. Студенты, преподаватели изящных искусств, видные фигуры города – все они соберутся сегодня под крышей одного из самых высоких небоскрёбов Японии. Подвергать опасности гражданских было априори запрещено, поэтому лёгким взмахом руки мы ставим ещё одну фигурную галочку напротив планов на вечер.       Чистые ноты джаза распространялись по всему помещению, ничуть не мешая посетителям негромко переговариваться между собой. Зал постепенно начинал наполняться людьми, однако было чувство личного пространства и никакого столпотворения. Независимо от этого, Чуя чувствовал себя так, словно находится около разозлённого осиного гнезда, разбитое палкой каким-то малолетним придурком, и теперь его обитатели никак не могут заткнуться. Коллеги ещё не соизволили явиться, и это начинало очень сильно нервировать. Вечно пунктуальные до мозга костей – по ним можно настраивать собственные часы – сейчас опаздывали.       Ну, как опаздывали, оставалось ещё буквально минут пять до оговорённого времени, однако факт того, что они даже не показались на горизонте, приносил немалый дискомфорт. Чуя бродил между посетителей, периодически кидая тяжёлый взгляд в сторону входа, отчаянно пытаясь не пропустить ни единого знака. Может, он ошибся в своих расчётах и никто не явится?       Это ведь грёбаный признак неуважения к принимающей стороне.       – Босс, машина с токийскими номерами въехала на парковку, – известил охранник, параллельно вслушиваясь в то, что передавали ему в наушниках.       Чуя отрывисто кивнул. Ещё буквально пара минут, и они наконец будут здесь. Он поправил невидимые складки на строгом костюме-тройке, сдвинул потуже расслабленный ранее галстук и собирался было двигаться в сторону двери, подцепив кончиками пальцев у официанта бокал шампанского, как вдруг нечто странное привлекло его взгляд.       Он вместе с Коё лично согласовывали картины. Он знает каждую. Помнит всё расположение и краткое описание. Да что уж там, он сам может провести краткий экскурс в мир искусства, особенно долго застывая у огромной картины во всю стену, представляющей собой градацию белого цвета с забавным названием.       «Кролик в метель».       Возле картины, так сильно полюбившейся ему, застыла в нерешительности знакомая фигура. Настолько сильно знакомая, что узнавание отозвалось внутри колющей раной прямо меж рёбер, заливая кровью внутренности и заставляя задыхаться. Накахара замер. В чём проблема?       Наваждение? Страстное желание увидеть? Чья-то извращённая способность? Или всё более прозаично: он просто обознался?       Он мотает головой, делает шаг ко входу и, развернувшись на каблуках, направляется к незнакомому парню, привлёкшему его внимание.       – Вас так заинтересовала картина или Вы просто осматриваетесь?       Незнакомец вздрогнул, явно не ожидая, что к нему кто-то обратится, и развернулся к говорящему. Если бы по этому моменту снимали фильм, то он обязательно замедлился в этом моменте, переходя на слоу-моушен, звукорежиссёр включил бы безумно громкую запись биения сердца, периодически пропускающего удары. Сердца, умершего вместе с ним двадцать один год назад, которое вновь начало биться ровно, стоило увидеть знакомый тёплый оттенок карих глаз напротив.

***

      – Ацуши-кун, ну куда же я пойду, я не имею ни малейшего представления о том, что там будет и зачем.       Его ноющий тон мог разжалобить кого угодно: от собственной матери до преподавателя высшей математики, который славился своим премерзким характером. Однако Ацуши умоляющие нотки в голосе соседа ничуть не трогали; наоборот, он стал действовать настойчивее.       – Ты ведь понимаешь, что такой шанс даётся раз в жизни? Я со своей температурой могу сходить только не дальше медпункта, а билет пропадёт, – хрупкий на вид блондинистый парень имел внутри охренеть какой сильный стержень, чтобы не поддаваться на провокации и продолжать гнуть свою линию. – К тому же, ты мне должен. Вот и сходишь, сделаешь пару фотографий, ещё и расскажешь потом, что тебе там понравилось.       Парень не удерживается от разочарованного стона: его друг был прав. Он проиграл спор, поэтому сейчас должен выполнять то, что тот ему задаст. В мерах разумного, конечно же. Он ожидал чего угодно. Выпросить свидание у того темноволосого парня с потока, забывшего, что готическая тематика была популярна уже несколько десятков лет тому назад. Через старосту младшекурсников отмазать от пропуска занятий по причине «слишком много выпил, не мог встать с кровати». Что угодно.       Но идти на открытие картинной галереи? Это что, шутка какая-то? Он чёртов экономист. Красота для него в логарифмах и квадратных уравнениях, решаемых с помощью теоремы Виета, после разбора пары-тройки бизнес-планов компаний-гигантов.       Он чувствовал себя не в своей тарелке. Разодетые в самые дорогие костюмы люди медленно передвигались от картины к картине, негромко что-то обсуждая. Он готов был поспорить, что разговор не шёл о стиле картины, проработке деталей и чувствах, вызываемых хаотичными мазками краски. Повернувшись к странной картине, которая даже не была полностью белой, он задумался. Её стоимость превышала всевозможные пределы. Дело в имени художника? В себестоимости? В таком случае, что в неё закладывалось, раз от количества нулей пришлось добавить рядом ещё один стикер?       – Вас так заинтересовала картина или Вы просто осматриваетесь?       Чёрт. Ещё не хватало ввязываться в спор с каким-то рьяным любителем искусства.       Чужой взгляд, кажется, раздевает догола, скользит по телу и заставляет некомфортно поёжиться. Мужчине напротив было лет сорок, однако шрам на правой половине лица – начинающийся от брови, едва не задевающий глаз и спускающийся ниже, заканчивающийся в районе подбородка кривым рассечением – делал его старше лет на десять сразу. Осознавая, что он ждёт ответа, парень немного встрепенулся.       – Заинтересовала. Только, думаю, не в том смысле, который Вы могли бы представить.       – Стоимость, верно? – губы искривляет ухмылка, и он отмечает, что она довольно-таки приятная. В ответ лишь молча кивает головой. – Видите ли, молодой человек, здесь не так важно, кто является художником. Не так важно, какой смысл он пытался вложить. Самое важное – то, какие чувства эта картина вызывает. Это определяет её стоимость, и ничего больше. Что вы чувствуете, глядя на неё?       Он молчит, не зная, что ответить. Он видит здесь смешение оттенков белого: молочный, жемчужный, слегка сероватый, местами заметно преобладание слоновой кости, местами – платины. От неё веет холодом и чем-то до боли неприятным.       – Одиночество.       Мужчина хмыкает и понимающе кивает.       – Как Вас зовут?       – Цушима Шуджи. *       – Моё имя Накахара Чуя, – он почтительно кивает головой и вновь застывает взглядом в районе груди. Хочется, как стеснительной девчонке, закрыться руками крест-накрест, но он почему-то этого не делает. – Мы с вами раньше никогда не встречались?       – Я так не думаю.       Медленно, словно чего-то опасаясь, мужчина, назвавшийся Накахарой-саном, осторожно касается кончиками пальцев его галстука-боло, ярким камнем цвета ледяной волны сияющим под особым освещением галереи. Цушима не отодвигается. Не убирает чужую ладонь. Он попросту не понимает, что происходит. Впрочем, мужчина с тихим вздохом опускает руку сам.       – Я дарил ему это на последний день рождения, что мы провели вместе. Ручная работа, камень был подобран лично мной, – он поднял взгляд к миниатюрной лампе над картиной, и Шуджи наблюдал, как зрачок уменьшается до размера каллиграфической точки, и открывая взору всё великолепие чужой радужки. Аквамарин в огранке его галстука вторил тем же оттенком.       Это всё с о в п а д е н и е.       – 25 лет назад. Как сейчас помню. Я везде узнаю собственную работу.       – Накахара-сама! Гости прибыли и дожидаются Вас, – здорового вида мужчина прервал их беседу, оставляя Шуджи-куна в полной растерянности, а Чую, кажется, в лёгком негодовании.       – Дождись меня, если хочешь узнать больше.       Шуджи сжимает в тонких пальцах камень, и оправа впивается в кожу, оставляя на ней заметные следы.       А Чуя идёт вслед за охранником, оглядываясь и согревая в груди надежду, что они видятся не в последний раз.       Забавно.       В комнате, полной искусства, он всё равно смотрит только на него.

***

      Он стоит на самом краю крыши, чудом удерживаясь от падения: ветер сегодня сильный. Лист бумаги бешено трепещет между пальцами, так и норовясь вырваться и улететь, подхватываемый потоками воздуха. Но пока рано. Ещё полетаем.       Люк, служивший входом на крышу, сносит то ли ветром, то ли каким-то магическим способом.       А нет, это всего лишь Чуя.       Дазай усмехается, не обращая внимания на мелкого злобного гнома, упрямо шагающего к нему, и садится на самый край – холодный парапет – свешивая ноги в свободном падении. Ветер забирается под брюки и ласкает кожу.       – Зачем ты пришёл?       – Отговорить тебя от дебильного поступка вряд ли получится, так хоть посмотрю на это, – Чуя садится рядом, близко-близко, если оторвать руку от покрытия и немного сдвинуть, то можно коснуться чужих пальцев. Но он даже не пытается. Даже не смотрит в его сторону. Его взгляд направлен в сторону залива.       Ночная Йокогама до неприличия прекрасна.       – Ты даже не представляешь, сколько я этого ждал. Правда, думал, что я этому посодействую. Тебя подтолкнуть? – интересуется Накахара, удерживая свою идиотскую шляпу от полёта только с помощью способности.       – Ты решил утомить меня болтовнёй? Так знаешь, от этого ещё больше хочется сделать шаг вперёд, – пожимает плечами Дазай, складывая лист пополам и вкладывая в книгу.       В ту самую.       Она теперь неопасна, никто не в силах вновь её использовать, и он – довольно-таки справедливо – считает, что уже смог принести пользу всему миру, благодарностей не нужно, отправьте почтой по адресу Агентства.       – Что там, предсмертная записка? – Чуя пытается заглянуть через плечо бывшего напарника, но терпит неудачу. Книга захлопывается перед самым его носом. Он недовольно хмурит брови.       – Не твоего ума дело, – отмахивается, словно это ничего не значит. Словно вообще больше ничего не значит, есть цель – и он идёт к ней семимильными шагами. – Обещай мне одну вещь.       Чуя просто молча смотрит в ответ, ожидая продолжения.       – Ты не будешь использовать свою способность.       Последняя просьба умирающего должна быть исполнена. Чуя не знает, о чём идёт речь. Об использовании Порчи, которая доведёт его до могильного камня в духе престарелой родственницы, коих у него в жизни не было, если Дазая не будет рядом, или же про использование способности сейчас. Чтобы спасти его в этот самый момент, не дать оступиться.       Лететь высоко.       – Обещаю.       Потеплевший взгляд Дазая выражает искреннюю благодарность, от чего щемит сердце. Он давно не видел этого мудилу в такой – сомнительно – спокойной обстановке. Осаму поднимается на ноги, разворачиваясь спиной к городу, и замечает, что напарник хочет что-то сказать.       – Ты его сохранил.       Не это.       Взгляд немного удивлённый и не понимающий, о чём речь. Озарение. Осаму касается пальцами ледяного камня в оправе своего галстука и ему кажется, что он начинается нагреваться от его касания. Улыбается, едва заметно.       Но Чуя замечает.       – Я думал, ты избавишься от него, как избавился от остальных вещей после ухода из мафии. А ты ещё и протаскал его на себе все четыре года. Дань сентиментальности? – Накахара делает шаг ближе – его почти не слышно из-за ветра и приходится приблизиться. Дазай опасно ошатывается на краю парапета, но в последний момент восстанавливает равновесие.       – Можно сказать и так, – он поднимает ладони в шутливом жесте и отклоняется назад. – Виноват.       Чуя выкидывает вперёд руку, цепляясь пальцами за шнуры галстука и только так отсрочив неизбежное. Дрожь уже не от холода, и он боится сделать любое неловкое движение, чтобы не сделать хуже. Если надавить сильнее, то можно вызвать удушье. Если отпустить, то… Шнуры скользят между пальцами. И взгляд Дазая такой по-детски обиженный и укоризненный.       «Ты обещал».       Шнурки выскальзывают из пальцев, и Дазай летит спиной вниз с 273 метров Лэндмарк Тауэр.       Губы тронула лёгкая улыбка. Наконец-то. Из-под полуприкрытых ресниц видно, как на высоте последних этажей разлетаются сияющие красные искры, замирая в воздухе погибающими фениксами. Он уже не видит, как Чуя разрывает способностью чёртову книгу, отправляя бумажные самолётики из страниц вслед Дазаю, как последнее напоминание.       Лететь холодно.

***

      Чуя отыскал Цушиму на смотровой площадке. По правде говоря, он не был уверен, что парень останется – уж слишком напуганный был у него взгляд после внезапных откровений. И, если честно, он прекрасно бы понял его, если бы покинул здание незамедлительно.       – Это произошло здесь же?       Накахара молчит, ничем не выдавая своего беспокойства. Откуда?..       – Сколько лет назад, говоришь, это произошло?       – Я не говорил. Между подарком и тем, что случилось, разница в четыре года, – произносит он, подходит ближе, отмечая, что пустой взгляд парня отражает сотни тысяч огоньков за стеклом.       Прямо, как тогда.       – Значит, 21 год назад, – делает логическое умозаключение Шуджи, и его плечи немного опускаются. – Мне 21.       Чужие ладони в молчании накрывают его плечи, успокаивая дрожь. Какова вероятность, что они оба – один человек? Какова вероятность, что записанная фраза на листе, представленном предсмертной запиской, могла обратиться в реальность, ведь была вырвана из книги до её обнуления?       Какова вероятность, что ему дали ещё один шанс?       Чуе хочется прижаться к каштановым волосам, пропустить их между пальцев, даже снять ради этого перчатки, чтобы понять, такие ли они мягкие, как у его предшественника, или всё же нет, однако вселенная дарит им насмешливую улыбку: в этом облике он снова ниже его, и ему хочется злиться на несправедливость, но не получается.       Шуджи разворачивается к нему, сбрасывая руки с плеч и обеспокоенно глядя на того, кого видит сегодня впервые в жизни, но, кажется, знает гораздо дольше. Замирает в нерешительности, после чего делает шаг вперёд.       По крайней мере, губы у него такие же нежные, как у Дазая.