Навечно

      Октябрь. Холодный ветер, леденящий, казалось бы, всё тело насквозь, проникая в душу, срывает листья с сухих деревьев, обнажая их кривые лапы, пытающиеся дотянуться до последних лучей солнца. На улице пасмурно, и от этого полупустой город кажется ещё мрачнее и безжизненнее.       Как же я теперь ненавижу эти дороги, переулки и дворы, потому что я помню буквально всё, что тут происходило. И с кем.       Сегодня он не придёт на занятия. И я один из немногих, кто знает почему.       Я больше не увижу его фальшивой улыбки, за которой скрывалось море из всех невыплаканных слёз и нерешённых проблем. Я больше не увижу грустных, немного опухших глаз, смотрящих на меня исподлобья. Я больше не поглажу рукой тёмные кудрявые волосы, рассыпавшиеся по моим коленям.       Я ненавижу этот город. Я ненавижу всех этих людей, которым плевать на всё, что происходит у них под носом. Я ненавижу вчерашний день и ещё больше сегодняшний, и буду ненавидеть завтрашний, потому что теперь из этого состоит моя жизнь.       Пинаю банку от pepsi, попавшую мне под ноги, представляя вместо неё тех, кто виноват в смерти Чеза. Моего Чеза. Чеза, который за всё это недолгое время успел стать смыслом моей жизни. Я буквально не могу дышать без него. Мои лёгкие обжигает ледяной и ядовитый воздух, от которого меня уже ничто не отвлекает.       Они лишили меня смысла жизни. Почему никого не волнует то, что его самоубийство было не из-за того, что он «наркоман, перед смертью словил передоз, и ему окончательно снесло крышу»? Они ещё заплатят за это. Я сделаю с ними то же, что и они сделали с ним.

***

      Я прижат выпирающими из спины лопатками к холодной кирпичной стене. В голове туман, я ничего не понимаю. По-моему, меня душат. Да и плевать. Последнее, что я хочу — это остаться в живых без Чеза. Мне жжёт лицо и тело, кажется, меня до этого избили. Я уже чувствую, как жизнь покидает меня через мои последние хриплые вдохи.       Меня отпускают, и я, с трудом встав на ватные ноги, сразу же скатился вниз по стене. Чувствую нутром, что кто-то заносит ногу для того, чтобы приблизить меня к долгожданному прекращению всех моих мучений, и что если я открою глаза, то увижу, как Честер протягивает мне руку, чтобы навсегда увести отсюда. Я готов умереть прямо здесь, в этой сырой и грязной подворотне, уже изрядно забрызганной моей кровью.       Но удара не последовало. Вместо этого я слышу знакомый визг тормозов, а затем не менее знакомый голос. «Вы что делаете?» — было слышно, как владельца голоса охватывала ярость. «Брэд» — успеваю подумать я и тут же теряю сознание.

***

      Ощущение прохлады свежего постельного белья, запах блинчиков и свежезаваренного зелёного чая из кухни подсказывают мне, что я у Брэда. Ах да, это же он вчера помешал мне умереть. Как всегда ты так не вовремя появляешься. Надеюсь, хоть блинами угостишь.       Попытки откинуть одеяло и слезть с кровати отзываются ужасной болью буквально везде. Сильнее всего болела шея. Я чувствую, как по всей её площади растекается огромный фиолетовый синяк. — О, ты уже проснулся? — Брэд появляется в дверях, — Если хочешь принять душ, то полотенце в ванной, а чистые вещи здесь, — он машет рукой в сторону комода. «Какой заботливый».       Я киваю, и он уходит так же тихо, как и приходит. Душ. Как же я хочу в душ. Стискивая зубы чуть ли не до скрипа, резким движением поднимаюсь с кровати, в глазах темнеет, но я придерживаюсь одной рукой за её изголовье и, к сожалению, не ломаю себе череп. В душ. Надо в душ.       Холодная вода хорошо остудила меня и на время заглушила боль. По моему лицу непроизвольно потекли слёзы. «Я ничего не могу. Я такой беспомощный». Теперь моя голова не просто болит, она кипит. Я закрываю воду, выхожу из душа и поднимаю глаза на зеркало. «Отвратительно. Как и должно быть».       Походкой побитой собаки, коей я и являюсь, я иду на кухню. Брэд, наливая мне чай, начинает расспрашивать меня о том, что случилось вчера вечером. — Я не понимаю, зачем ты это делаешь, но хочу, чтобы ты знал, что я боюсь за тебя, — он кладет свою руку поверх моей, заставляя меня поднять глаза, но я её одёргиваю, — И… Чеза ведь этим не вернёшь, его больше нет, нужно смириться. — НЕТ! — Я резко встаю из-за стола, — Они виноваты в этом! Я не оставлю всё просто так и тем более не смирюсь!       Наплевав на боль во всём теле и на то, что сейчас я накричал на лучшего друга, я накидываю куртку и вылетаю из квартиры.

***

      Я сижу на крыше заброшенного здания, того самого, где раньше мы постоянно сидели с Чезом. Внизу ходят немногочисленные прохожие, которых довольно трудно увидеть с девятого этажа. Я не чувствую ничего. В голове пусто. На минуту мне даже показалось, что я не могу пошевелиться. Я просто сижу и смотрю в пустоту.       Спустя минут пятнадцать я почувствовал чьё-то присутствие. Я обернулся несколько раз, не зная кого или что я должен увидеть. Мне даже показалось, что кто-то кладет руки на мои плечи. Чувство тревоги парализовало меня, я не мог шевельнуться. А потом это пропало, и через полминуты появился Брэд, начал извиняться, но я его и не слушал. Он, вроде, предложил мне снова пойти к нему, и я, уже совсем не понимая, что происходит, отказываюсь. Тогда он говорит, что проводит меня до дома, делая акцент на том, что это было утверждение. Видимо, он понял, что меня бесполезно спрашивать. В любом случае, мне было совершенно всё равно.       Он проводил меня прямо до двери моего дома. Я уже тянусь к ручке, чтобы открыть, но меня останавливает Брэд. Он грозно посмотрел на меня и почти прошипел: «Ты ничего с собой не сделаешь». Сделаю. Не сейчас, так потом. — Угу, — буркнул я себе под нос, наконец сумев оттолкнуть Брэда и зашёл в дом, громко хлопнув дверью.

***

      Просыпаться больно. Буквально. Я смотрю на себя в зеркало и ужасаюсь: на шее синяки, которые совсем не похожи на засосы, опухшие глаза и ссадины по всему телу. Я быстро натягиваю на себя огромную футболку и штаны на случай, если кто-то неожиданно решит зайти. Выхожу из комнаты и вдруг понимаю, что дома уже никого нет. «Не опоздай в школу» — гласила записка матери, оставленная на кухонном столе. А я уже опоздал. Здорово. Нечего сказать.       Я надеваю на плечо лямку пустого рюкзака, в котором на дне болтались только пара изгрызанных карандашей и скетчбук. Я действительно собирался идти в школу, но что-то меня вынудило повернуть в другую сторону на полпути. Порой я и сам не знаю, что творится в моей голове. Видимо, в ней просто пусто.       Я снова на крыше того заброшенного здания. Сегодня здесь немного прохладнее. Покрываясь мурашками, закутываюсь в незастёгнутую куртку ещё сильнее. Картина внизу не изменилась: всё та же неровно заасфальтированная дорога, высохшие деревья, запах гнили и пыли, въедающийся в мозг вдобавок ко всему этому мраку.       У меня во рту не было ничего со вчерашнего обеда у Брэда. Оказывается, я уже начинаю забывать, что физическое здоровье можно так же, как и моральное, подорвать отсутствием смысла его сохранять.       Ко мне снова возвращается чувство, что кто-то смотрит на меня со спины. Вероятно, это знак того, чтобы я уже наконец перестал гробить себя. Или я превращаюсь в параноика. А может я просто хочу, чтобы кто-то был здесь? Хочу, чтобы кто-то смотрел на меня, думая, что я не замечаю. Хочу почувствовать его прикосновения и… Я заплакал. Прошло уже три дня, но я до сих пор жду, когда он обнимет меня со спины и скажет: «Соскучился, Майки?». — Соскучился… Я СОСКУЧИЛСЯ! — кричу я с высокой заброшки куда-то в пустоту. — Я соскучился…       Подбираю свой рюкзак и спускаюсь с крыши практически на ощупь — слёзы полностью заволокли мои глаза. Чувство чьего-то присутствия перешло в нечто более сильное, как будто меня провожали глазами.       Я сейчас сойду с ума. Я бегу по лестницам вниз, растирая слёзы по щекам и каждое мгновение останавливая себя, чтобы не полететь головой прямо в каменные ступени. А нужно ли было останавливаться?       Полностью пришёл в себя уже возле того самого переулка, где меня недавно избили. Кто-то бы словил триггер и немедленно бы ушёл оттуда, но этот переулок значит для меня совершенно другое.       Октябрь. Холодный поздний вечер. Я иду рядом с невысоким кудрявый парнем, который чуть не нарвался на неприятности. Я его знаю. Он обычно поёт на всяких мероприятиях, и однажды я даже помогал ему с этим. Он почему-то смеётся и засыпает меня комплиментами, а когда я смотрю на него, он краснеет. Именно в этот вечер я заметил, какой он красивый. Может, он засыпает меня комплиментами не потому, что я его спас, а потому, что так считает? Я не знаю.       Я предложил ему остаться у меня, ведь ему ехать домой на другой конец города. Он покраснел ещё больше и сказал, что где-то здесь живёт его старший брат. Может быть, он даже не врёт.       Мы проходим мимо какого-то переулка, и тут он останавливается. — Твой брат живёт где-то здесь? — спрашиваю я. — Нет, просто хочу кое-что тебе сказать, — он странно улыбается, но улыбка меня совершенно не пугает. — Ну тогда говори, — издаю неловкий смешок. — Я давно влюблён в тебя, Майки, — он нервно дышит и перебирает пальцы, с трудом не отводя от меня глаз. — И я в тебя, кудрявый, — шепчу себе под нос, отворачиваясь от места, пробившего меня на воспоминания.

***

      Лежу и разглядываю потолок. Вот бы он отвалился и раздавил меня. Сколько вообще сейчас времени? Сколько я был на крыше? Сколько я шёл домой? Сколько я вообще валяюсь и представляю, как умру из-за потолка? На часах почти ровно 4 часа дня. Или утра. Неважно. Мне уже вообще всё неважно.       Закрываю глаза, в надежде, что усну. В голове постоянно вертится мысль о том, что я схожу с ума, и о том, что я всё же должен отомстить. Так же жестоко и каждому из них. Что такое смерть в сравнении с большой потерей и мыслями о том, что тебе придётся жить после этого? Неужели я бы не предпочёл просто умереть вместе с ним, нежели жить без него? Нет.       Они превратили его жизнь в ад и убили Чеза его же руками. Буду ли я делать так же? Думаю, нет, но…       Я уснул. Мне снились кошмары, от которых я просыпался несколько раз. Однажды случился даже сонный паралич, но и он был куда кошмарнее, чем обычно. Монстр не сидел на моей груди и не душил меня, он сидел на моей кровати и пристально смотрел в мои глаза. Хрупкое худощавое тельце подрагивало то ли от холода, то ли от бесшумного плача. Вдруг он тянется к моей руке, и я слышу его шёпот: «Не надо». А затем снова вырубаюсь.       Не знаю, почему я проснулся. Я не собираюсь делать ничего хорошего, если говорить честно. А собираюсь ли делать плохое? Если я начну отвечать на этот вопрос, я буду себя оправдывать.       Поднимаю голову с кровати и прикладываю, как бы то ни было очевидно, очень много сил, чтобы сесть. Я сижу прямо на большой вмятине на матрасе. Рядом есть ещё одна, странно, но она ещё не разровнялась. На ней сидел мой сегодняшний монстр, если это вообще был монстр…       Он постоянно ёрзал на одном месте, признаться честно, я подозреваю, что у него глисты. Вот он в очередной раз сидит рядом со мной на моей кровати и точит мои карандаши, что-то напевая и всё равно ёрзая. — Нервничаешь что ли? Ты мне там скоро дыру протрёшь своими косточками, — хмыкаю я, не поднимая на него глаз со своего скетчбука.  — Ага, такой классный парень сидит и обращает внимание на мои косточки, — он, в отличие от меня, всегда поднимает глаза и улыбается. Кажется, я сейчас ослепну.  — Педик, — всё же решаюсь посмотреть на него и не сдерживаю улыбку. Он такой красивый…  — Это ты виноват, — Его взгляд начинает спускаться вниз по моему лицу так, что я покраснел, — что с тобой, Ши? Ты не болен? — спрашивает он, улыбаясь уже не так невинно и становясь всё ближе и ближе, — Можно? — шепчет он уже у самых губ.       Я успел только сглотнуть комок в горле, как моё тело дёрнулось вперёд, заставив наши губы слиться. Я почувствовал вкус крови — настолько сильно он их изгрыз, затем слабый привкус сигарет и жвачки, которой он пытался скрыть этот привкус. Я начал буквально тонуть в этих ощущениях, вернул меня в реальность его язык, который, обведя мои губы, раздвинул их и принялся изучать мой рот. Я даже простонал от неожиданности. Он широко улыбнулся в поцелуй и несильно отстранился. — Ты тоже педик.       Меня снова пробивает на слёзы. Я кладу руку на вторую вмятину и сжимаю простынь на ней. Внезапно из моего живота звучит ужасно громкий вой, и усиливается тошнота, к которой я почти привык. Я не ел 2 дня… Тут же я почувствовал запах завтрака. Спустившись вниз, моё дрожащее от голода и постоянной тревоги тело буквально упало на стул. Как мне хватало сил забраться на крышу? Сейчас уже это неважно, у меня сводит всё тело, и, я надеюсь, я не выблюю всё, что съем, от непривычки.       Мама стоит у плиты спиной ко мне, скорее всего, она даже не заметила, что я пришёл. На столе стоят сендвичи, её кружка с кофе и… снотворное. У неё снова проблемы со сном. Надеюсь это не из-за меня, я не хочу, чтобы она страдала из-за меня. Только сейчас я понял, что заставляю сильно тревожиться близких мне людей. Мама, Брэд… Они толком и не знали Чеза, они лишь видели мои затуманенные влюблённые глаза, когда я говорил о нём.       Наконец мама обернулась и заметила меня, перед этим подскочив от неожиданности. Она с тревогой на лице сказала мне, что очень переживает, и попросила меня хотя бы нормально есть и приходить домой на ночь. Я кивнул в знак согласия, так и не подняв на неё глаза. Прости меня, я не хочу делать тебе больно… Она подошла ко мне, поцеловала в лоб и ушла на работу, перед самой дверью напомнив мне так же обеспокоенно, что следует появиться в школе. Я вздохнул, она права…       Я позавтракал, сменил футболку, которая пропахла не только потом, но и моим состоянием в целом. Уже выйдя из дома, я накинул куртку и направился в школу. Я даже не знаю, какой сегодня день недели, какие сегодня уроки. Зачем я иду? Чтобы меньше всех расстраивать…

***

      Я сижу на последней парте в кабинете, который нашёл чудом, и вывожу странные, пугающие рисунки. Когда это у меня поменялся и стиль? Такое ощущение, что из меня лезет вся эта боль и ненависть через карандаш на бумагу. В какой-то момент меня начинает это пугать, и я закрываю скетчбук, уставившись глазами в стену. На меня стараются не обращать внимания по понятным причинам, и я очень благодарен. Я благодарен матери и Брэду за то, что не забили на меня. Я прослезился. Это первое приятное чувство, которое я испытал за последние дни — благодарность.       И снова открыл скетчбук в надежде, что смогу нарисовать то, чего не буду бояться. По привычке начинаю пролистывать его с самого начала. Четвёртый лист от начала был вырван. Я провёл пальцами по остатку вырванного листа. Кажется, я знаю, что там было…       Он пришёл ко мне с гитарой и сказал, что собирается стать моим плеером на этот день, а я был совершенно не против. На этот раз он решил не занимать свою вмятину на моём матрасе, и на мой резонный вопрос «Почему?» он сказал, что хочет смотреть на меня. Я сильно покраснел, хотя раньше, когда я не был с ним знаком, мне это было вообще не свойственно, но преодолев всё своё смущение, я дал ему подушку под его «косточки».       Пока он настраивал гитару, я начал выводить на листе тонкие линии, из которых сформировались худые руки с длинными пальцами, перебирающими струны и колки, красивое лицо, от которого я не всегда могу оторвать взгляд, кудрявые длинные волосы, шевелящиеся от дыхания. Мне казалось, я в нём растворяюсь. Когда Чез был рядом, меня волновал только он и ничего больше. Это неправильно, но я ничего не мог поделать. — Покажешь, что нарисовал? —кажется, он закончил настраивать гитару. — Не, сначала я хочу послушать тебя, — я сполз с кровати на пол, поравнявшись с ним глазами. — Хитрый какой… Ну что ж… — ещё секунду он собирается и начинает.       Он запел. Я где-то слышал эту песню, и мне не особо понравилось, но то, как пел он… Его голос заполнил не только комнату, но и весь мой разум, не думаю, что он когда-нибудь выйдет оттуда. Я закинул голову назад, на кровать, и прикрыл глаза. Как я не хочу чтобы это заканчивалось… — Ну как? — Он поднял на меня глаза. — Это лучшее, что я слышал, милый… — так банально, но это правда. — Ой, да ну тебя, — хихикает, — это большей частью отсебятина, меня же никто не учил. — Как раз поэтому мне и нравится, — подползаю к нему, складываю ноги в позу лотоса и сажаю его на них, предварительно приставив его гитару к стене. — Я знаю, что ты задумал, извращуга, — обнимает меня за шею, всё ещё хихикая, — не буду вот с тобой целоваться, пока рисунок не покажешь.       Выворачиваю спину, чтобы дотянуться до скетчбука и при этом не скинуть с себя Честера. Когда я показал ему рисунок, он смотрел на него с таким искренним, почти детским восторгом, проводя по нему пальцами. — А можно я заберу его, Майки?       Я не заметил, как закончился урок. Кто-то задел моё плечо, когда проходил мимо, и тогда я очнулся. Весь этот день я был в состоянии овоща. Зачем я только пришёл сюда?       На выходе из школы мне в голову стреляет не самая умная, но до боли знакомая мысль: на крышу. Я почти бегу, не понимая, что меня тянет туда, ведь в прошлый раз я чуть не умер от страха. Но чего я испугался? В любом случае меня это не волнует. И вот я стою перед этой самой заброшкой, поднимаю глаза и вижу силуэт, который как будто тоже смотрит прямо на меня. Я моргнул несколько раз, пытаясь лучше рассмотреть, но он исчез. Я сумасшедший…       Открываю люк на крышу и вижу чью-то спину. Худую, ссутуленную, с накинутой на плечи широкой футболкой, через которую проступал позвоночник и лопатки. Этот человек сидел так, будто вот-вот спрыгнет. Я хотел его окликнуть, но порывом ветра мне попала пыль в глаза. После того, как я их протёр, силуэт снова исчез. Меня снова пробило на холодный пот. — КТО ЗДЕСЬ? — Я закричал, настолько мне стало страшно. — Я здесь, Майки… — этот голос звучал как будто из-под воды.       Я начал оглядываться по сторонам в поисках хозяина этого голоса. Теперь у меня совсем не осталось сомнений в том, что кто-то следит за мной.       Майки… Только он называл меня так. — Чез? — посмел предположить я. — Честер! — Меня всего трясёт, я не понимаю, что делаю, что говорю, я совсем потерял контроль над собой от мысли, что могу говорить с ним — Почему ты оставил меня? Ты обещал пригласить меня на выпускной бал, но не сдержал обещания! Почему, Чез? За что?! — Последнюю фразу я выкрикнул в пустоту, находясь на краю крыши, и с моих глаз сразу же брызнули слёзы. Громкое эхо, достигнув моих красных замёрзших ушей, отзвается ещё большей болью где-то в груди. — Мне не позволили этого сделать. Разве это не очевидно?       Я замер, тут же забыв про начинающуюся истерику. Этот голос. Это была не галлюцинация. Через пару секунд, ещё даже не придя в себя, я обернулся. Там стоял он. Такой же бледный и ужасно красивый. На долю секунды я забыл как дышать и даже думать. — Че… Честер?.. — мой голос меня не слушает и предательски сильно дрожит, и это было всё, что я мог сказать. — Ну как видишь… — он пожал плечами и немного развёл руками, очень грустно улыбаясь, будто он действительно жалеет о том, что так произошло. — Но ты же… — Мёртв? Да, — он подходит ближе, а я не могу сдвинуться с места. — Но, как оказалось, это совсем не проблема. — Я не верю… Я сумасшедший. Это галлюцинация! — начинаю пятиться назад, забыв о том, что там край крыши. — Шинода, мать твою! — Меня кто-то хватает за руку и оттягивает оттуда. Брэд. — Почему ты опять здесь? С кем ты разговаривал? Ты же чуть не упал нахер! — Б… Брэд… Тут Че… Честер… — он закинул мою руку на свою шею, аккуратно ведя обратно к люку.        Он тихо матерится себе под нос. Он испугался? Ну я ведь чуть не упал… Я чуть не умер… И я видел Честера, он здесь…

***

       Снова лежу на кровати и смотрю в стену, вокруг суетятся мама и Брэд. Он рассказывает ей о том, как я чуть не упал, как кричал и как уверял его в том, что видел Честера. Мама только вздыхает и всхлипывает, судя по звукам. Мне, может быть, сейчас было бы стыдно, но блин… Честер… Я могу видеть его, разговаривать с ним, и это не было похоже на галлюцинацию, как бы я себя не уверял. Больше я не слышал ни маму, ни Брэда, может быть, я уснул, а, может, это они ушли. Мне так плевать. Это ужасно, но мне действительно всё равно. Я готов всю жизнь провести в психиатрической больнице, напичканный таблетками и связанный, но с мыслью о том, что смогу увидеть его ещё раз.       Кто-то потряс меня за плечо. Опять Брэд. Он напугано протараторил что-то, что должно было меня подбодрить, поставил рядом со мной стакан воды и ушёл. Дома осталась ещё больше напуганная мама. Но чувство стыда ко мне так и не вернулось.       Я уснул, причём довольно быстро. И мне опять снились кошмары, в некоторых даже был Честер. Утром я просыпаюсь в слезах, делаю пару глотков воды и, более-менее придя в себя, решаю, что мне следует снова уснуть. Около часа я ворочался на одном месте, а затем, сдавшись, сел на кровать, пытаясь привести мысли в порядок. И потом этот порядок напомнил мне о том, что я должен поесть, даже не смотря на то, что я не особо хотел.       У меня совершенно нет сил делать что-либо. Весь день я смотрю в стену и думаю о том, что случилось. Его голос всё ещё звенит в моей голове, а его лицо мелькает перед глазами. Мой мозг будто создал зеркальный лабиринт, только в зеркалах я видел его, а не себя. Я мог его видеть… А смогу ли касаться?       Мысли о Чезе иногда сменяли другие. Я всё думаю о мести. А что если я смогу тоже забрать у них то, чем они так же дорожат? «Эти животные дорожат только собой, а после смерти им будет всё равно» — слышался голос разума. Но я отгоняю это, ведь у всех есть слабое место.

***

      Так прошло несколько дней. Я настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил этого. Вернул меня в реальность Брэд, который как всегда хотел помочь. — Можно? — послышался его голос и стук в дверь моей комнаты. В ответ я лишь вздыхаю, а он, явно этого не услышав, решает просто зайти. — Ну как ты? — Нормально, — ответил я, продолжая заниматься своим любимым делом — смотреть в стену. — Врёшь, — да ты гений, Брэд, как ты догадался? — и я пришёл тебе помочь, — на это я тоже решил не отвечать. Ну вот как он мне поможет? — Тут намечается тусовка, не хочешь пойти со мной развеяться? Прошло уже много времени, я думаю, пора перестать мариновать себя, — он буквально заглядывает мне в глаза. Я вздохнул и посмотрел на него так, что он аж попятился. — Майк, ну… — Иди, тебе нужно, — в дверном проёме появляется мама. — Мы все волнуемся.       Неужели они не понимают, что легче мне не будет уже никогда? И то, что прошла неделя или даже больше, не значит, что я готов затолкать Честера вглубь своих воспоминаний? Мне сейчас хочется просто взять и вытолкать себя в окно, больше ничего. — Я приеду за тобой, — подал голос Брэд, — и мы хорошо проведём время, я обещаю. — Он хлопает меня по плечу и выходит, а вслед за ним и мама.       Я падаю на кровать, и с моих глаз начинает спускаться тонкий ручеёк. Он ползёт по вискам и волосам, а потом медленно капает мне в ухо, заставляя дёргаться. Им правда настолько всё равно? Я думал, они хотели помочь мне, рассчитывал хотя бы на душевный разговор, что уж там о психологе… А они решили просто меня «отвлечь» от этого? Я реву ещё интенсивнее, это потихоньку переростает в истерику, и я еле сдерживаю себя, чтобы не закричать. В итоге я просто засыпаю. Весь опухший, красный и в слезах. И на удивление, мне ничего не снится — вот настолько устала моя голова.        Меня разбудила мама и сказала, что Брэд приедет через полчаса и что мне следует начать одеваться. Почему это звучит так, будто у нас свидание? Отвратительно. А ещё более отвратительно то, что они думают, что у меня есть силы на это. Мне едва хватает сил, чтобы перейти из положения лёжа в положение сидя, а вы мне про такое…       Спускаюсь на кухню и мама моментально усаживает меня есть. От запаха еды мой желудок будто сворачивается, и я чувствую сильную тошноту. А ещё хуже то, что она следит за тем, как я ем. Буквально не сводит с меня глаз. Мои глаза в этот момент гуляют по всему дому. Я заметил, что в углах скопилась паутина, а большинство горизонтальных поверхностей покрывает плотный слой пыли. Создаётся впечатление, что дом запустил себя вместе со мной. А тем временем мама продолжает на меня смотреть, пока я ковыряю вилкой в тарелке. Внезапно зазвонил телефон, и она опять подпрыгнула от неожиданности. Когда она ушла отвечать, я вдруг снова заметил баночку со снотворным. Сейчас она не вызывает у меня сочувствия к матери, а наоборот, будто манит. Интересно, моя смерть станет поводом никуда не идти? О чём я думаю… Тем не менее эта баночка уже в кармане моих штанов. Я, бросив еду, бурчу маме тихое «спасибо за обед», а сам бегу обратно в комнату.       Через плотные шторы еле-еле пробивается свет луны и уличных фонарей, поэтому в комнате почти полная темнота. Я закрываю дверь и сажусь на пол лицом к окну. Поднимаю глаза и смотрю в маленькую щёлку меж шторами. — Честер, если ты меня слышишь, — произношу я еле слышным шёпотом, почти захлёбываясь в слезах, — пожалуйста, скажи мне, что ты не галлюцинация. Я ведь не сошёл с ума, Чези?! — У меня начинается истерика, но я продолжаю, — останови меня, Честер, прошу, — в моей трясущейся руке находится горсть сильнейших таблеток снотворного, которая медленно приближается к моему рту.       В комнате оглушающая тишина. Ни улица, ни мама, ни моя истерика не нарушают её. Внезапно, когда я уже почти опрокидываю горсть таблеток в себя, в мои уши ударяет громкий крик: «Нет!». У меня закружилась голова, и мне пришлось опереться свободной рукой на пол. Я знаю, что это была не мама, но тогда кто?       Спустя долю секунды я услышал, что мама кому-то открыла дверь, а затем и голос Брэда. Всё такими же трясущимися руками я судорожно высыпаю горсть таблеток обратно в баночку и пытаюсь стереть с лица следы своей истерики. Я слышу шаги, которые направляются в комнату, а в моих руках всё ещё лежит сильнейшее снотворное, которое мама уже, возможно, ищет, но я не придумал ничего лучше, чем спрятать их в валяющийся рюкзак. Это произошло за долю секунды до того, как зашёл Брэд. Он застал меня на полу с рюкзаком и, наверное, подумал, что я пойду с ним. — Уже собрался? — его спокойный голос говорил о том, что Брэд ничего не понял. — Д-да… — я опустил глаза и поднялся с пола. — Ну тогда поехали, — он приглашающе мотнул головой к входной двери.

***

      Я сижу на переднем сидении в машине Брэда и рассматриваю тёмные улицы через окно. Дома с подсвеченными окнами, деревья, чьи голые ветки меня всё больше пугали, громкие компашки уже явно перебравших подростков, которые двигаются чуть не сшибая всё подряд. Как, наверное, хорошо, когда все, кого ты любишь, находятся рядом с тобой… Я чувствую, как слёзы снова заполняют мои глаза, а затем катятся по щекам, поэтому отворачиваюсь к окну всем телом, чтобы это не увидел Брэд. Зачем он тащит меня эту тусовку? Я даже не знаю, к кому мы едем. Может, он хочет, чтобы я искренне порадовался, когда мы уедем, и это будет моя первая радость за последнюю неделю? Нет, это слишком сложно и долго для него.       Всю дорогу мне казалось, что я откуда-то знаю этот район, и вот наконец я понял, почему. Полицейский участок, где перевернулась вся моя жизнь.       За день до этого мне позвонил испуганный Честер и попросил меня прийти на «наше место». Я стал спрашивать, что с ним, но он ответил, что объяснит всё на месте. Я побежал туда как можно быстрее. А когда я наконец оказался на крыше, я застал его плачущим. — Чез! Что случилось?! Что с тобой?! — я на ватных ногах подбежал к нему и протянул руки, чтобы обнять. — Я… Я устал, Майки, — он упал в мои объятия, и я почувствовал, как он дрожал. — Снова они? — Я старался сохранять спокойный голос, хотя это было трудно. — Меня снова чуть не убили эти ублюдки, а дома отец доказывал мне, что я ненастоящий мужик, раз позволяю себя избивать, и чуть сам меня не убил, — его голос дрожал вместе с ним, от чего у меня наворачивались слёзы. — Может, сегодня останешься у меня? — Нет, придёт отец и точно расстреляет меня, — он всхлипнул, вытер глаза и поднялся, — когда я ушёл, он начал пить, поэтому он будет в ярости… — Тогда приходи ко мне утром, — я взял его за руки. — Я… Постараюсь, — он опустил глаза.       На следующий день дома зазвонил телефон. Трубку взяла мама и тут же побледнела. Ей кто-то что-то говорил грубым безразличным голосом, а она только кивала и твердила, что я сейчас подъеду к участку. Услышав своё имя, я тут же прибежал и спросил, что случилось. Мама положила трубку и обернулась ко мне с очень испуганным лицом. — Твой Честер…       Приехал в участок я уже в состоянии овоща. Я ничего не слышал, не видел и не чувствовал, кроме огромной дыры, которая по ощущениям была даже больше моего тела. Полицейские уже почти кричали на меня, чтобы я ответил им хоть что нибудь. А я совершенно не слышал их. Единственное, что хоть как-то смогло задеть мои уши, это — «Почему у твоего друга на предплечье вырезано "Прости, Майки"?». Его нашли под потолком в одной из квартир нашей заброшки. Синяки, поставленные днём так и остались на его худом белоснежном теле.       Зачем ты извиняешься? Это я не уберёг тебя… Если бы я лучше старался, меня бы не было в участке, а тебя в гробу. ЗАЧЕМ ТЫ ИЗВИНЯЕШЬСЯ?       Меня уже начинало трясти, я задыхался. А вдруг это я виноват… Почему я не настоял на ночёвке у меня? Почему я позволил ему умереть? — Что с тобой? — спросил Брэд, видимо я слишком громко пытался прийти в себя. — Ничего, — очнулся я и тут же вытер пот со лба и слёзы с щёк.        Брэд вздыхает, наверное, думая о том, что всё-таки зря меня сюда привёз. Он выглядит потрёпанно, на его лице появились морщинки, которых я раньше не замечал, а кожа стала почти такой же бледной, как и у меня. В этом тоже я виноват…       Он останавливает машину возле большого дома, из которого льётся разноцветный свет и звучит громкая попсовая музыка вперемешку с подростковыми голосами. Меня обдаёт холодным потом, но я всё же выхожу из машины. Следом за мной выходит Брэд и, грубовато приобняв меня за плечо, тянет ко входу. — Всё будет хорошо, если что, я рядом, — с этими словами, как ни странно, он удаляется из моего поля зрения, и я остаюсь один.       Я чувствую сильную обиду. Мне не дали убить себя, мне не дали побыть одному, меня даже не выслушали. Вместо этого меня притащили в чей-то дом, надеясь на то, что мне станет легче само собой. Последствия флэшбэков от полицейского участка ещё не прошли, и мне всё ещё было нехорошо, поэтому я решил для начала найти себе стакан воды, а потом и диван, где буду ждать грёбаного Делсона. Ненавижу толпы людей, особенно когда это толпы выпивших людей. Все на тебя вешаются, что-то говорят, пытаются вытащить потанцевать, какой-то мудак посмел даже спросить о Честере, а затем засмеяться. Я постарался пропустить это мимо ушей и даже не обернулся на него. Очень надеюсь, что он просто слишком пьян, чтобы понять, что можно говорить, а что нет.       Я нашёл какой-то куллер, в котором, к моему огромному счастью, ещё была вода. Полстакана я выпиваю, а остальным обливаю лицо. Закинув стакан в урну, я сползаю по стене и прикрываю лицо руками. Здесь, на полу в углу комнаты, меня вряд ли кто-нибудь заметит, а значит, мне нет нужды искать диван. Вокруг меня ходят, танцуют и веселятся незнакомые мне люди. Как будто ничего и не произошло неделю назад…       Спустя полчаса у меня начинает болеть голова от громкой музыки, и я встаю со своего нагретого куска комнаты, чтобы выйти. Начинаю снова обходить ещё более пьяных людей, как вдруг замечаю смутно знакомое мне лицо с расползшейся грязной улыбкой в центре маленькой кучки, вероятно, своих друзей. Это он избивал Честера. Мой разум захватывает ярость, которую я не смогу унять просто так. Я обязан что-то сделать. Он должен прочувствовать то, что сделал со мной. Моё внимание отвлекла девушка, которая, поцеловав того ублюдка в щёку, направилась к барной стойке. Мысль, которая посетила мою голову в ту же секунду была чудовищной, но, как ни странно, совершенно не напугала меня. Я тут же двинулся вслед за ней. Когда она что-то заказала, её отвлекла другая девушка. Они о чём-то громко разговаривают и мерзко смеются, поэтому первая девушка совершенно не замечает, как ей приносят новую порцию алкоголя. Я, совсем не колеблясь, достаю несколько таблеток маминого снотворного и осторожно заношу над её бокалом, как вдруг я снова слышу чей-то крик, как до этого в своей комнате. От громкого «СТОЙ!», моя рука дрогнула и снотворное всё же попало в бокал. Меня вновь обдаёт холодным потом, и я, не в силах придумать ничего лучше, просто стараюсь поскорее свалить оттуда.       К тому времени, как она заметила бокал, я уже был на другом конце помещения. Меня трясёт и тошнит от страха. А если меня найдут? А если меня кто-то заметил? Что я натворил? Недолго думая, я снова высыпаю горсть таблеток в свою ладонь и отправляю их в рот. Последним, что я слышу оказывается: «Вызовите скорую! Тут девушка без сознания».

***

      Я в полудрёме открываю глаза в очень светлом помещении. Ещё сквозь сон я ловлю краем уха чей-то разговор. — У обоих снотворное в крови, видимо кто-то подмешал. — У девочки ещё алкоголь, а мальчик чист. — Она ещё головой ударилась, если выживет, то вряд ли выйдет из комы. Жалко. — А мальчику повезло, говорят, сполз по стене и ничего не задел.       А затем снова проваливаюсь в сон.       Впервые за эту неделю мне ничего не снилось. Или снилось, но я ничего не помню. Окончательно я прихожу в себя утром на следующий день. Возле постели стоит Брэд с очень виноватым видом, а позади него очень напуганная мама. Но по её взгляду, я понимаю, что она обо всём догадывается. Мне захотелось умереть ещё сильнее. Почему я выжил?       Я был несказанно рад, когда закончилось время посещения. Я не могу вынести их боль, сожаление и… разочарование, наверное. Я знаю, что полиция узнает об этом, в любом случае есть те, кто видел, что я натворил. Или же мама расскажет… Она всегда любила меня, но она не потерпит несправедливости. Как же мне стыдно…       Благодаря снотворному, я выспался так, что на вторую ночь не смог уснуть. Я сижу и пытаюсь не размазать содержимое черепа по стене, а мне очень хочется. Какие только мысли не посещают мою голову, и они все пугают меня. Я решаю пройтись, несмотря на то, что мне запретили даже вставать. Какая уже разница? Моя жизнь определённо закончена.       Выдёргиваю все капельницы и сильно сгибаю руку, чтобы не запачкать всё кровью. Поднимаюсь с кровати и выхожу из палаты. В больнице тихо, темно и пусто, слышен только писк приборов, отображающих пульс. Я не заметил, как начал думать о побеге. Я ведь запросто могу просто взять и убежать. Или нет. А куда бы я побежал? О, да, я определённо знаю куда.       На цыпочках я кое-как спускаюсь к выходу. Думаю, если бы мне было дело до моего здоровья, я бы обязательно вернулся в палату. Мои ноги были как вата, в глазах то и дело темнеет, и голова кружится так, что любая центрифуга позавидовала бы. Но я всё равно иду, потому что смерть — это то, чего я добивался.       Дежурившие врачи слишком сонные, чтобы меня заметить. Даже не верится, что мне так повезло. Я уже совсем расслабился, когда подходил к выходу. И вот я уже касаюсь ручки двери, как вдруг я слышу грубое и громкое «ТЫ КУДА?». Я оборачиваюсь и вижу огромного охранника, который бежит прямо на меня. Недолго думая, я распахиваю дверь и выбегаю. Я знаю, что этот охранник вызовет полицию, что меня будут искать и найдут, но сейчас я хочу хотя бы минуту ощутить присутствие человека, без которого мне нет смысла оставаться в больнице.       Видимо, днём прошёл сильный ливень. Я шлёпаю пушистыми носками по свежим лужам и чувствую, как коченеют мои конечности. Ветер проникает под больничную сорочку и остужает моё тело целиком, медленно выкачивая из меня жизнь. На крыше ветер ещё сильнее, но я этого совсем не ощущаю. Я так переживал, что Чез может быть всего лишь галлюцинацией, что сейчас, когда я снова вижу и чувствую его, всё остальное теряет для меня значение. У меня спирает дыхание, он подходит ко мне и касается плеча. Его прикосновения ощущаются как холодное облако, ещё больше остужающее кожу. — Поговорим? — он ведёт меня к краю крыши и садится на небольшой выступ, свесив ноги. — Конечно, — я послушно плетусь за ним и сажусь так же.       На минуту он замолк, запрокинув голову к небу. В темноте мерцают тысячи звёзд и заливают своим светом этот отвратительный город. Но я не смотрю на них. Самое яркое и сияющее, что было в моей жизни, сидит рядом со мной, пускай и без тела, мне достаточно его присутствия. Он так же грустно улыбается, и мне трудно оторвать глаза от его улыбки. Мы поменялись ролями: теперь он задумчиво глядит в пустоту, а я восхищённо наблюдаю за еле заметным движениями его прекрасного лица. — Почему ты не послушал меня, Майки? — наконец он прервал тишину. — Это ты кричал? — я искренне удивился, — я думал, что схожу с ума. — Ты так же думал и тогда, когда впервые увидел меня после нашей «разлуки», — он улыбнулся ещё шире и ещё печальнее на последнем слове. — Почему ты меня отговаривал? Я хотел отомстить за тебя… — Я останавливал тебя не от этого, — он вздохнул, — видишь ли, души, которые остаются призраками, привязаны зачастую к месту, где умерли и… я бы не хотел, чтобы ты был так далеко… — Ты хочешь сказать… — Останься со мной, прошу, — он встал и взял меня за руки. — Мы будем вместе. Навсегда. И никто никогда нам не помешает! — Чез… — мой голос дрожал от бесконечно льющихся слёз и холода, который потихоньку забирал из меня последние капли жизни, — это так… пугающе. — Боль будет длиться всего секунду. Зато мы будем вместе, — он говорил это пытаясь заглянуть в мои, я уверен, уже совсем опухшие глаза. — Ты обещаешь? — уточнил я, улавливая краем уха полицейскую сирену. — Обещаю, Майки.       Дрожащим и ногами я встаю на край крыши, почти не понимая, что я делаю. Земля кажется дальше, чем обычно, голова кружится, а глаза ещё больше наполняются слезами. Он всё ещё окутывает облаком холода мою руку, смотря мне прямо в глаза, будто тысячи раз извиняется за то, что я сейчас почувствую. Я делаю свой последний шаг вперёд, и его рука меня не удерживает. Всё.

***

      Октябрь. Меня нет уже неделю. Моё замёрзшее тело нашли возле той самой заброшенной девятиэтажки почти сразу после моей смерти. Вышла газета про тело мальчика-подростка, который чуть не убил сверстницу на вечеринке и чуть не покончил с собой там же и который всё же сделал это, спрыгнув с девятого этажа заброшки, где неделю назад покончил с собой его возлюбленный. По городу сразу расползлись слухи о призраках влюблённых, которые привязаны к этому зданию.        А я сижу на краю крыши с человеком, ради которого умер. И теперь, как он и обещал, мы вместе. Навечно.