Никто никогда не готов

Только когда начинаешь действительно бояться смерти, начинаешь по-настоящему ценить жизнь.

— Врача! Помогите, кто-нибудь! Он кричал ещё у ворот, забегая на территорию больницы с ребёнком на руках. Ноги несли вперёд, несмотря на расстояние, которое он пробежал, и только когда у него забрали худенькое тельце в изорванной и окровавленной одежде, он почувствовал, что ноги отказываются нести его дальше. Прошло наверняка не меньше пяти минут, прежде чем голос медсестры, что всё это время находилась рядом, смог прорваться сквозь толщу мыслей и какой-то непонятный барьер, словно ограждавший от внешнего мира. — Вы в порядке? — спросила она. Первый осознанный вдох отдался отчётливой и резкой болью в обоих лёгких ближе к центру грудины, а после — боль словно разошлась по всему телу и обухом ударила сначала в затылок, а потом в виски. Пришлось зажмуриться — свет внезапно стал слишком ярким. — Не особо... — с усилием выдавил он. — Как вас зовут? Пойдёмте присядете на стул. Вопрос вызвал лёгкую панику. Он не помнил. Словно это его сбила машина, а не ребёнка на его глазах, и это он потерял память. Он нахмурился, но всё же позволил медсестре помочь поднять себя с кафеля у входа, где он так и рухнул, отдав ребёнка бригаде во главе с хирургом. — Я не помню... — честно признался он и сел на один из ряда стульев. — Ничего страшного, так бывает. Вы не паникуйте, это просто последствия шока, — попыталась успокоить его медсестра. — Я принесу вам успокоительного и влажные салфетки, посидите пока здесь. Он осоловело кивнул, провожая её, быстро уходящую маленькую девчушку, к ресепшну. В ногах зазвенели от боли мышцы. Он бежал несколько кварталов с ребёнком на руках, едва не попав под машину сам, и теперь ноги так чудовищно болели и тряслись от напряжения, что хотелось от них избавиться, потому что дрожь от них поднималась по телу, хотел он того или нет. — Держите, выпейте это, и вам станет полегче. — В протянутых ладонях он увидел перед собой одноразовый стаканчик с водой и две таблетки. — Проводите меня к... туда, где ребёнок... я хочу знать, как проходит... — Операция? Да, конечно. По пути к операционной он трижды едва не поцеловал пол, идя на не сгибающихся ногах, но всё это время его поддерживала под локоть та же самая медсестра, словно она могла его хотя бы даже поймать и придержать, предупредив падение, хотя была вдвое меньше. — Ах, да, салфетки... — вспомнила она, когда он присел возле операционной и впервые взглянул на свои руки. Девушка протянула ему небольшую пачку, а также положила на соседнее сидение анкету с ручкой. — Напишите, если вспомните что-нибудь. Руки по локоть были в грязи, пыли и засохшей крови, хотя это сейчас вообще мало волновало. Он посмотрел на табло, моргнул несколько раз, наблюдая несменную надпись на нём, и взялся отмывать руки. Он никогда не думал, что разучится читать в одно мгновение. И хотя он всё понимал, что ему говорила та девушка, символы на табло и собственное имя он не мог вспомнить. Минутная стрелка сделала два оборота, когда он всё-таки прочитал надпись: «идёт операция». К тому времени рядом с ним лежала груда скомканных грязных салфеток, пропитанных кровью и пылью, прямо рядом с той же пустующей анкетой и пустым стаканом из-под воды, которой он запивал таблетки. На часах была половина четвёртого, когда медсестра предложила ему плед, но он отказался — дрожал он отнюдь не из-за холода. В четыре в нос ударил едкий больничный запах, и свет начал раздражать глаза, так что он без спроса выключил половину ламп, освещавших часть коридора, в которой находился один, и сел на холодный кафель, вытянув ноги. Перед глазами всё ещё стоял ужас прошедшей ночи: как ребёнок лет двенадцати перебегает дорогу на зелёный, а его сбивает не снижающая скорость машина. В начале шестого двери операционной разошлись, и вышел хирург, снимая на ходу маску. Пришлось приложить огромные усилия, чтобы встать хотя бы опираясь на стенку. Следом из операционной вывезли накрытую простынёй каталку. Хирург едва успел подхватить его, вновь оседающего при таком зрелище. Всё было понятно без слов — всё было напрасно. — Идти сам можешь? Получилось только кивнуть и пойти следом, едва передвигая ногами, оставив на скамейке всё, что ему принесли до этого. — Куришь? — спросил хирург, заходя в кабинет и бросая на стол ключи. Свет включать не было необходимости — за окном уже занимался рассвет. Он покачал головой в ответ и сел на предложенный у стола стул. — Ким Сынмин, — представился тот, обнимая полными губами плотный даже на вид сигаретный фильтр и открывая окно настежь. Переставил заодно пепельницу, прежде чем рухнуть на стул рядом, откидывая полы халата с хирургической голубой формы, и закинуть ноги на подоконник одну на другую. Едкий больничный запах медленно сменился лёгкой свежестью с табачно-ментоловой примесью. — Мама в детстве не учила представляться? — тихо усмехнулся Сынмин, выдыхая дым в окно и изящно держа между указательным и средним пальцами сигарету. — Могу сказать только, что я точно не Ким Сынмин, — с лёгким раздражением. — Издеваешься? — Сынмин сделал ещё затяжку, посмотрев на него искоса, и, оставив полсигареты в пепельнице, бесшумно соскользнул со стула и оказался рядом с ним. — Серьёзно? — прищурил он глаза, глядя в упор своими слегка раскосыми карими глазами, а в следующую секунду на губах ощутился привкус табака и ментола. Чанбин. Со Чанбин. Чанбин пнул его коленом в колено — не сразу, — заставив отпрянуть. Тихо смеясь себе под нос, Сынмин вернулся к окну подбирая недокуренную сигарету из пепельницы и снова затягиваясь. — Цинизма в тебе не занимать, — констатировал факт Чанбин, после того как представился, всё ещё украдкой кусая губы, пока Сынмин смотрел в окно. — Если каждый раз умирать вместе с теми, кто умирает на операционном столе, можно и до сорока не дотянуть, — мрачно отбрил его Сынмин, затушивая сигарету. — Хирургия быстро учит цинизму, и порой он спасает лучше любого снотворного или успокоительного. Сынмин походя хлопнул его по плечу и полез в шкафчик, доставая вещи и кидая их на кровать у стены. Потом ходил взад-вперёд, ненадолго задержался в уборной, а оттуда уже вышел в джинсах, футболке и джинсовой куртке сверху. Чанбин словно смотрел на него всё это время и был в другом мире. Словно в пузыре. В пузыре, в котором время остановилось в тот момент, когда мальчишка ещё бежал по тротуару. — Тебя забрать? Могу до завтра — точнее уже до сегодня — отмазать от допросов... Выглядишь не очень. Чанбин не знал, почему промычал утвердительно, а потом позволил этому парню просто взять за руку и увести. Сначала из кабинета, а потом и из клиники. Посадить в среднеразмерный белоснежный кроссовер и вывезти за её пределы с подземной парковки. И только когда машина повернула против пробок, выезжая из центра, туман в мозгах начал потихоньку рассеиваться. — Мой дом в другой стороне, — безразлично вставил Чанбин. Спать не хотелось, даже несмотря на время, но в глаза словно песка насыпали. — Всё равно — поспишь у меня, — так же тихо ответил Сынмин, сворачивая на светофоре. Чанбин перечить не стал, но вот то, что Сынмин вёл машину после бессонной ночи и крайне продолжительной операции, не могло не настораживать, хотя и это мало волновало Чанбина. — Зачем ты меня забрал? — единственный адекватный вопрос посетил его уже при заезде на подземную парковку жилого комплекса. Сынмин криво усмехнулся и бросил на него беглый взгляд, пристраивая машину. — Как будто ты не догадываешься… Вылезай. Чанбин послушно отстегнулся и вылез из машины, после чего направился за Сынмином к лифту, еле волоча ноги и глядя ему в спину, обтянутую грубой джинсовой тканью куртки. Двадцать четвёртый этаж и дальняя дверь с кодовым замком. Давящая на уши тишина и полутьма в квартире со спёртым воздухом, словно в ней отсутствовали минимум сутки. Хотя, наверное, так и было. — Я не собираюсь тебя насиловать, упаси боже, расслабься и разувайся уже, — спустя несколько секунд кинул Сынмин через плечо, расшнуровывая высокие кроссовки. А Чанбин впервые взглянул на свои руки, когда Сынмин исчез за углом. Он вспомнил, с каким остервенением в середине ночи на полу перед операционной оттирал их, но и с тем ярким освещением следы грязи и крови, размазанные даже выше локтей, были видны сейчас на его коже. Перед глазами снова поплыло картинами прошедшей ночи, яркими светофорами и гудками машин в ушах, и Чанбин прикрыл глаза, ощущая на щеках обжигающую влагу. Он впервые видел смерть так близко. И он был явно не готов. — Никто никогда не готов, — словно услышав в его голове мысли, ответил Сынмин, находясь уже внезапно у его ног и развязывая шнурки на его ботинках. Чанбин позволил ему помочь вытащить собственные ноги из тяжёлой обуви, а потом его резко придавило к стене. Лица коснулся жар всего на секунду, после чего его губы смяли настойчивым поцелуем. — Что с ним случилось? — выдохнул Чанбин в поцелуй, отстраняясь. Его всё ещё трясло от ситуации, от той дикости, что хирург, буквально пару часов назад боровшийся за жизнь маленького человека, сейчас с такой чёрствостью, отрешённостью и цинизмом лез к нему в штаны. — Не сейчас, — попытался отвлечь его Сынмин, прикусывая за нижнюю губу, но Чанбин упёрся ему руками в грудь и решительно отстранил от себя, смотря исподлобья. Он не мог не осуждать человека, для которого смерть ребёнка была, по сути, пшиком, ничем. Словно это нормально, справедливо, словно так и должно быть. — Нет, сейчас, — почти с рыком. Сынмин вперился в него волком, то приоткрывая рот, то закрывая снова. Расслабляя и напрягая губы. Он смотрел прямо ему в глаза с таким напряжением, как будто это Чанбин собственными руками убил ребёнка. — Что ты хочешь от меня услышать? Что я убийца? Или ты?! — понизив голос до шёпота, спросил Сынмин. — Я просто… — Чанбин не знал, что ему нужно. Он просто хотел, чтобы сегодняшней ночи не было. Не было мальчика, не было Сынмина и не было этого давящего на грудь горького чувства. — Это же ребёнок… — То есть тебе не было бы дела, будь это старушка, которая своё отжила? — усмехнулся Сынмин. От усмешки передёрнуло. Будь это кто угодно, но не врач, не хирург, делавший операцию, Чанбин, наверное, так бы не реагировал, но в этой ситуации не мог иначе. — Прекрати… — Это ты прекрати, — передёрнул его Сынмин, и его верхняя губа дрогнула. — Каждый день люди рождаются и умирают… — И тебе плевать?! — повысил голос Чанбин, смотря с вызовом. — Да, мне плевать. Что? Будешь осуждать меня за то, что я предпочитаю оставлять рабочее на работе? Тогда вали нахрен отсюда, — оскалился Сынмин и развернулся, чтобы уйти из прихожей, но всё же, прежде чем снова скрыться за углом, бросил напоследок: — Только не ищи меня, когда тебе в кошмарах сниться будет этот ребёнок и собственные руки по локоть в крови — поздно будет. Чанбин осел по стене на пол и закрыл лицо руками. Чертовски хотелось расплакаться, но слёзы, как назло, уже не выступали. Видимо, успокоительное, которое ему дала медсестра, подействовало хорошо, хотя сна до сих пор не было ни в одном глазу. Почему всё это с ним происходит? Чанбин не знал ответа на этот вопрос. Как и на то, что ему делать с этим дальше. Просто встать и уйти? Съездить в участок, дать свидетельские показания, развернуться и поехать домой спать в пустую квартиру? Или сразу на работу, чтобы к чёрту не терять время на безнадёжные попытки заснуть, прокручивая в голове раз за разом сцены прошедшей ночи? Или пойти искать Сынмина? Зачем?.. Чанбин полагал, Сынмин знает ответ на этот вопрос хотя бы потому, что он не казался растерянным, когда увозил его из клиники. Это выглядело, как минимум, абсурдно, как максимум — сверхцинично, но Чанбин всё же пошёл искать Сынмина, сам не понимая, зачем. Квартира вызывала отторжение своей «музейностью»: голые стены, выкрашенные в бежевый, ни одного цветка, ни одного аксессуара или украшения. Даже свет — только в потолке. В гостиной, куда привёл его длинный коридор, тёмная длинная софа, которая была слишком витринного вида, словно её купили и никогда ею не пользовались, торшер в углу, и напротив — прямо у панорамного окна — на полу телевизор. Кремовые одноцветные шторы частично отодвинуты там, где на лоджию выходила дверь, и за ней Чанбин заметил сидящим прямо на кафеле Сынмина всё в том же джинсовом костюме и с сигаретой в руке. Рядом на полу стояла пепельница, точно такая же, как в больнице — простая стеклянная шайба. Почему-то не хотелось нарушать его покой. Кухня, находившаяся рядом с гостиной и вовсе казалась мёртвой. На то, что ей пользовались, указывала только забытая возле плиты кружка, в остальном же ни висящей кухонной утвари, ни забытой посуды в раковине, ни даже моющего средства на ней или мятых полотенец — вообще ничего. Словно Сынмин тут жил один день или не жил вовсе. Педантично вымытые зеркальные и отражающие поверхности, ни одного магнита или записки на холодильнике — ничего, что могло хотя бы намекнуть на жизнь в этой огромной квартире. Грёбаный музей грёбаного робота. Мыло возле раковины он всё же нашёл и решил нормально помыть руки, раздумывая, что делать дальше, но Сынмин прервал его, выйдя с балкона. Бесшумно и незаметно подошёл к Чанбину со спины, не отвлекая от процесса. — Что делаешь? — всё же спросил он, когда Чанбин повернулся в поисках полотенца и слегка встрепенулся, не ожидая увидеть Сынмина так близко, опирающегося на высокую столешницу позади себя. Тот неспешно вытащил небольшое кухонное полотенце из ящика сбоку и протянул Чанбину. — Почему я? — спросил Чанбин, вытирая руки, но ответа не получил. Сынмин выхватил из его рук полотенце и, отбросив на стол, притянул для поцелуя, вжимая в столешницу. Чанбин решил больше ничего не спрашивать. В конце концов, он на подкорке мозга знал, для чего остаётся. И лишь надеялся, что Сынмин не соврал и это может помочь. Сынмин казался напористым, но только в поцелуях, не спешил раздевать Чанбина прямо на кухне, явно собираясь переместиться, но, видимо, как и Чанбин, не находя момент или не желая снова встрять в неловкую паузу, в которую вполне может произойти и новая стычка. Или кто-нибудь снова может передумать. Сынмин был несколько выше ростом, и шея незамедлительно начала затекать от напряжения, поэтому Чанбину всё же пришлось отстраниться первым. Тот смотрел на него с настороженностью из-под тёмной чёлки, обнимая за пояс. Немного помедлил и, вероятно, осознав, что это тот самый момент, схватил Чанбина за руку и повёл через коридор в спальню, на ходу расстёгивая джинсовку. Всё это продолжало выглядеть абсурдно от начала и до конца. Хотелось сбежать из этой квартиры, сбежать от Сынмина, от своей пустой сейчас, но не менее тяжёлой, чем до этого, головы и никогда не вспоминать происходящее. Потому что это неправильно и как-то бесчеловечно. Потому что нутро всё ещё сопротивляется и не хочет. Но кто Чанбин такой со своим опытом одной смерти, которая произошла даже не у него на глазах, против врача-хирурга, за чью многолетнюю практику умер не один и не два человека прямо на столе? И что Чанбин вообще понимает в этой жизни? Сынмин мягко потянул его за собой к высокой двуспальной кровати, заставляя сесть к себе на колени, и снова поцеловал. Так было удобнее — находясь чуть выше. — Злись, — выдохнул в поцелуй Сынмин шёпотом, и Чанбин завис, не понимая, послышалось ему или нет. — Не сдерживай себя, злись. Вместе с этим Сынмин залез ладонями под его рубашку, выправив её полы из джинсов, и полоснул короткими ногтями по спине, прикусывая нижнюю губу Чанбина. И Чанбин наконец понял суть. Повалил его на простыни, задирая футболку и впервые перенимая инициативу в поцелуе. Кусаясь сильнее, оставляя укусы на ключицах, на груди, прикусывая совсем легко сначала один сосок, затем второй и второпях расстёгивая пуговицы на собственной рубашке. Это было похоже на безумие, в котором важно лишь не оставаться одному — всегда чувствовать, что ты не один, всегда чувствовать, что тебя и твои чувства понимают и принимают. — Снимай, — тихо скомандовал Чанбин, цепляя пальцами его футболку, и привстал на колени, чтобы расстегнуть ремень. Сынмин избавился от джинсовки и футболки вмиг, присоединившись к Чанбину, когда тот уже расстегнул ширинку. Царапнул по коже над резинкой трусов и высвободил полунапряжённую плоть из ткани, слегка спустив бельё с джинсами с бёдер, насколько это возможно. Чанбин снова свалил Сынмина на постель, целуя, и, проникнув ладонью под джинсы и бельё, смял ладонью ягодицу. Нащупал пальцами ограничитель пробки и слегка надавил, получая тихий полустон в поцелуй. Оба помогали друг другу раздеться до конца, и когда Сынмин полез за презервативами в так неудачно упавшую с кровати куртку, оттопырив задницу, в которой блестела прозрачная силиконовая пробка, Чанбин не удержался и, приласкав поглаживаниями, прикусил кожу, следом сжимая рядом ладонью. Сынмин застонал, всё ещё находясь головой вниз, и поджал на ногах пальцы. Ограничитель тоже слегка пошевелился с напряжением мышц. Сынмин протянул ему несколько квадратиков и маленький тюбик, оставшись в той же вытянутой позе, упираясь руками в пол, когда Чанбин с лёгкостью вытащил из него пробку и раскатал по члену латекс, а затем скользнул в него с первым толчком, но это было не то и не так. — Иди сюда, — шепнул Чанбин, перетягивая Сынмина на себя с пола и заставляя прильнуть спиной к его груди. Так было уже лучше. Особенно когда Сынмин откинул на его плечо голову. Чанбин продолжал кусаться, пока Сынмин царапался, насаживаясь на его член, и это было, чёрт возьми, неправильно, но хорошо. Голова пустела. Особенно при мысли о грешно красивом Сынмине с влажными кончиками волос, липнувшими ко лбу, вискам и загривку, при мысли о его полных и чувственных губах, просящих ещё, когда он полосовал его ноги, руки, плечи, спину и грудь, когда позволял кусать где угодно, хотя Чанбин честно старался не переходить грань. С оргазмом пришло опустошение. Чанбин рухнул в объятиях Сынмина на постель и, позволив себя крепко обнять и накрыть пледом, моментально вырубился, не успев подумать вообще ни о чём. Ему ничего не снилось. Вообще. Чёрный экран. И, наверное, это даже хорошо и стоит сказать Сынмину спасибо? В конце концов впечатлительность Чанбина очень даже могла сыграть против него. Сынмина не оказалось рядом, когда он проснулся. В комнате его тоже не было. Чанбин пролежал на кровати ещё пару минут, закутался в плед и сполз с кровати, намереваясь найти Сынмина. Наконец больничный запах перестал преследовать его обоняние, несмотря на то что в квартире, в общем-то, ничем не пахло. В отражении зеркала, что занимало весь шкаф-купе, он заметил нечто, что заставило его остановиться и подойти ближе, всматриваясь внимательнее. Метки, которые оставил Сынмин по шее и плечам, багровели россыпью. На спине — Чанбину пришлось повернуться и немного опустить плед — некоторые полосы от ногтей покрылись тонкой корочкой и слегка пекли. Взгляд сам опустился на руки — Чанбин вспомнил, как сжимал бёдра Сынмина и полосовал его спину. Стало даже немного неловко. Сынмин неизменно нашёлся на лоджии в компании кружки кофе и сигареты с пепельницей. Чанбин вышел к нему всё же не в пледе — надел хотя бы джинсы, но рубашку не стал, — встречая закатное солнце в открытых окнах. — И давно ты не спишь? — спросил Чанбин, потягиваясь. Прохладный вечерний ветерок тут же облизал голый торс и заставил слегка поёжиться. Сынмин поднял голову, посмотрел на него, прищуриваясь, и пожал плечами. Ну да, ни телефона, ни часов. Чанбин позволил себе наглость и, отодвинув кружку и пепельницу в сторону, сел на вытянутые ноги Сынмина. Тот сидел в шортах и простой белой футболке с рукавами аж до локтей, и сразу обратил внимание на отметины на груди, шее и плечах Чанбина, которых тот ничуть не стеснялся. Сынмин даже поднял руку, чтобы прикоснуться, видимо, машинально, но в последний момент одёрнул. Попытался. Чанбин схватил его ладонь своей и прижал к горячей коже груди. — Почему я? Это ведь не... — Нет, это не первая смерть у меня на операционном столе. — Опровергнув его догадки, Сынмин покачал головой. — Но каждый раз как в первый. К этому нельзя привыкнуть, это не каши тарелку съесть за завтраком. Если хирург привыкает видеть смерти на своём столе, грош ему цена. — Тогда откуда такой цинизм? — Защитная реакция? Тебе же помогло — выглядишь сильно лучше, чем ночью. — Это твой способ снимать стресс? Сынмин молча кивнул, нервно жуя губы в попытке что-то сказать. Чанбин не спешил перебивать, полагая, что в таком случае Сынмин может попросту слиться. — Много чего было. И алкоголь, и сигареты, и полное игнорирование сна, и спортзал. Но я понял, что всё это не работает. Курить, правда, до сих пор не бросил — иногда помогает абстрагироваться и взять тайм-аут от жизни. А вот секс реально помогает очистить мысли. Как минимум, потому что можешь выплеснуть эмоции и вымотаться до состояния, когда вырубает автоматом. Ну и не снится ничего. Так ведь? — Чанбин кивнул, не задумываясь. — Ну вот... Главное — первую ночь перебить, тогда не будешь так циклиться на этом. Времени просто не будет. — Но ты же так не с каждым?.. — Чанбин не мог поверить, что у Сынмина такие приколы каждый раз — трахаться с человеком, сидевшим ночь напролёт у операционной. — Почему я? — Ты был не против того поцелуя в ординаторской. — И всё?! — выгнул бровь Чанбин. Сынмин покачал головой и закусил губу, думая, говорить или нет. Отвлёкся на истлевшую за диалог сигарету и затушил её в пепельнице, после чего по-хозяйски положил руку Чанбину на бедро. — Ты был похож на меня в тот день... Когда у меня случилась первая смерть. Отличие только в том, что у меня тогда только началась смена и это была плановая операция. — Что-то пошло не так? — осторожно спросил Чанбин. — Все, кроме меня, видимо, понимали риски. А я был зелёным, и в моей голове не укладывалось, что что-то, готовящееся ни день, ни неделю, может закончиться смертью. Ей было семьдесят четыре. В ходе операции у неё не выдержало сердце. Я лично предупреждал её о возможных рисках, но, как оказалось, сам был к ним не готов, — усмехнулся Сынмин, отводя взгляд. Чанбин поймал его за подбородок и повернул к себе снова, провёл по влажной нижней губе большим пальцем и приблизился, чтобы обхватить её своими губами, втянуть слегка в рот, отпустить и отпрянуть, смотря прямо в глаза на расстоянии, на котором ощущалось дыхание друг друга на коже. — Что всё-таки случилось с мальчиком? — Кровоизлияние в мозг. Мы пытались снизить давление в черепе, но увы... Я звонил утром узнать — в его нагрудном кармане был айди — оказалось, мальчишка жил со старшим братом. Родителей нет, а брат был в ночную на работе с выключенным телефоном. Кстати, ты же помнишь, что тебя ждут в полиции как свидетеля ДТП? — Сходил бы кто-нибудь вместо меня... — с лёгкой досадой. — Я могу только вместе с тобой... — усмехнулся Сынмин, чем заставил Чанбина удивиться. — Ты серьёзно? — Более чем. Нам обоим стоит прогуляться, а тебе нужна моральная поддержка, если ты вдруг столкнёшься с братом этого мальчишки... Чанбин убрал их руки, что держал до сих пор у себя на груди, и переплёл пальцы. Слов не хватало, чтобы выразить, как он был Сынмину благодарен за этот простой жест. — Кстати, а на работу тебе не надо? — У меня своя автомастерская, так что переживут без меня пару дней... — покачал головой Чанбин. — А тебе? — Завтра только в ночь, так что можем прогуляться, потом зайти куда-нибудь поесть или заказать доставку, например... — Ты приглашаешь? — хихикнул Чанбин, очевидно подтрунивая. — Я не выгоняю, — по-своему ответил Сынмин едва слышно с полуулыбкой, и этот ответ тоже удовлетворил Чанбина. Было в нём что-то такое...

Fin.