Далеко ли до весны

      Зимой галлы сбрасывают рога. Не всегда: если клан движется через жаркие земли, где в разгар зимохода идут разве что затяжные дожди, они могут проносить их ещё год, а то и два. В такую зиму клан не получит привычной платы за ценимый на всём континенте материал, зато в следующую отобьёт её с лихвой.       В Морозных горах тепла ждать не приходится, и галлы в упряжках обеспокоенные и смешные без привычных корон. Лани гладит маленькие шишечки на умных головах: жёсткие и шершавые у взрослых, мягкие у детёнышей. Вспоминает: шемлены охотятся на них ради рога. Дикие, глупые. Зачем брать силой то, что отдадут добром – стоит только подождать?       Но ждать шемлены не умеют, и клан снимается с места до наступления настоящих холодов. Можно было бы перезимовать в здешних пещерах: места там хватает, леса и дичи вокруг – тоже. Об этом знают не только эльфы, но и аввары, что обитают выше, за ущельями. Делиться угодьями они не привыкли.       Схваченная ночным морозом земля хрустит под колёсами аравелей, звёзды рассыпаются по близкому небу ярким жемчугом. Большие, мерцающие – в низинах таких не бывает. Лани находит Вестницу Андруил: пять звёзд скошенным треугольником над самой высокой вершиной, острые крылья раскинулись над грядой. Вестница летит на запад, и клан следует за ней: разве даст богиня ложный совет?       Не такие уж глупые эти шемлены, признаёт Лани. Будь такая прекрасная, пусть и суровая, земля её, она бы тоже не захотела делить её с чужаками.       Дорога тяжёлая, ударяют наконец морозы, и больше всего Лани тревожно за детёнышей: они ещё не успели научиться осторожности, а любопытство толкает навстречу опасности любых детей, уж это-то она знает по себе. Она не садится в аравель до темноты, следит бдительно за всеми безупряжными, даже уговаривает смотрительницу вести их в поводу. Но на очередном привале всё равно не досчитывается одного.       Ей даже не приходит в голову позвать кого-то на помощь: когда клан только остановился, все были на месте, а значит, негодница Дымка улизнула уже отсюда и не могла далеко уйти. В нетронутом снегу следы видны ясно, и Лани быстро находит одинокую цепочку, уводящую в сосновую рощу. Больше всего она боится обнаружить на её конце пирующих волков; мысль о том, что противопоставить им ей нечего, в голову не приходит тоже.       Волков нет, зато есть овраг – неглубокий, но крутой и коварный в ночном мраке. Дымка лежит в снегу, жалобно сверкая серебристыми в лунном свете глазами. Её нога похожа на перебитую посередине ветку.       Не дотащить одной, а охотников ещё надо привести. Это время. В ночи, на морозе, в ледяном сугробе. Лани стаскивает лапник под тёплый галлий бок, стараясь не тревожить сломанную ногу. Обхватывает руками тонкую шею; Дымка жмётся к ней доверчиво, мелко дрожа от боли и испуга. Хоть бы дождалась! Лани и сама уже дрожит – то ли от холода, то ли от переживаний, не разобрать…       Они не понимает сначала, откуда берётся медленно окутываюшее их тепло. Озирается: нет, рядом не возник в мановение ока ни костёр, ни старшие, и милосердная Силейз не спустилась на землю, чтобы вернуть их к кострам. Но Дымка вздыхает глубоко, расслабляется; Лани тоже отпускает дрожь. И начинает бить снова, вдвое крупнее, когда приходит осознание.       Это сделала она.       Встревоженные охотники находят их спустя несколько минут. Радостные возгласы быстро сменяются сердитыми: шебутная девчонка опять пропала на ровном месте, никакого сладу!       Лани сидит, вцепившись в серебристую шерсть напряжёнными до боли пальцами. Оторвать её получается не сразу. Когда она делает наконец несколько неверных шагов по снегу, то чуть не падает; кто-то из охотников подхватывает её на руки, и она затравленно вжимается в его шею. Крепкие руки успокаивающе гладят её по волосам, негромкий голос воркует: всё в порядке, нашли, ты только больше так не делай…       Лани прижимается ещё крепче и думает о том, что смотрительницей галл ей теперь не стать.       И что в их клане уже есть шесть магов.       Виммаркские горы ничуть не похожи на Морозные. Снег здесь лежит лишь на самых дальних вершинах, кряжистых и щербатых, как оскал старого волка. Юные волчата скалятся острее, ближе. Кружат вокруг чужачки с интересом, но признавать своей не спешат.       Новый клан разбивает лагерь на солнечном плато, и Лани целыми днями пропадает в долинах. Конец лета – время сбора множества трав. Отличный повод сбежать от неизбежных насмешек, а если и навяжут сопровождение, то улизнуть от него несложно.       По утрам Лани срезает цветки лапчатки и горечавки, аккуратно отламывает листья веретёнки. После полудня копает корень солодки, левзеи, усыпавших поляны алыми фонариками пионов. Зенит она пережидает у прохладных рек или зеркально-гладких озёр, где в расщелинах растёт виммаркский чай: невзрачные тёмные листья, которые так хорошо сыпать в котелок промозглыми осенними вечерами.       Целительница, которой она приносит свою добычу, благодарит её тепло, с неуловимым сочувствием. Порой сама зовёт на сбор: показывает травы, которых Лани в Орлее видеть не видела, учит маленьким хитростям и тонкостям. От её компании Лани не отказывается никогда. Чувствует искренность, с которой Рианнон её принимает; благодарна за что, что она не утомляет её жалостью и навязчивой опекой.       Сыновья Рианнон всего на год её старше, и один из них тоже учится у Хранительницы. Он спокойный и вдумчивый, единственный из всей ребятни смотрит на чужачку без вызова. Иногда он отправляется за травами с ними; может, поэтому Лани перестаёт дичиться его раньше прочих. Привыкает.       А потом привыкают и к ней.       У близнецов Рианнон - прозрачные малахитовые глаза. У беззаботного Фэля - синие, как море у берегов Ривейна. У Дары и Шел - серые, в тон всегда висящим у них на поясе клинкам. Они старше, с самого начала не особо-то рвались общаться с "малышней", а как получили звание охотников - вовсе перестали обращать на них внимание. Настоящая малышня, которую обучает сказитель, цепляется за Лани с непосредственностью щенят, и она с удовольствием присоединяется к урокам у костра, когда есть время. Рассказывает истории предыдущего своего сказителя - некоторые из них здесь не слышали. Вплетает бусины и цветы в мягкие волосы, как раньше - галлам, принимает участие в шумных детских забавах, и вскоре детвора следует за ней пёстрым хвостом, едва завидев. Все они светлоглазые тоже.       У Лани глаза карие, как у большинства в её родном клане, и к прозрачности чужих лиц привыкнуть сложнее, чем хотелось бы.       В конце следующего волноцвета галлы приносят потомство, и Лани не узнать. Она проводит в загоне каждую свободную минуту, гладит маленькие белые головы, задабривает усталых матерей свежими почками и ягодами. Караулит, пока они отходят пастись – как будто священным спутникам может что-то угрожать в сердце их лагеря.       В Долах галл можно было встретить всюду. Лани частенько наблюдала за дикими стадами, подбираясь порой к самым смелым – они прядали настороженно ушами, но любопытство неизменно оказывалось сильнее. Галлы знают, что народа не стоит опасаться, а уж её – тем более. А здесь их нет, кроме как в клановых упряжах. Лани недостаёт тонконогих искренних друзей даже больше, чем матери.       Когда оленята начинают ходить вслед за взрослыми на луга, она тащит с собой Маханона; следом хвостиком увязывается задира Ал.       - Смотрите, - показывает она на одного, - у него пятно на лбу – точь-в-точь как на фреске, что мы видели весной в развалинах!       Близнецы щурятся, пытаясь разглядеть, и озадаченно переглядываются: впечатлены то ли сходством, то ли её воображением. На той фреске вообще непонятно было, узор это или краска от времени стёрлась, а на крохотном лбу тем более не разобрать.       Лани, не унывая, хитро улыбается и ведёт их дальше. Там под ногами у матери путаются сразу два шебутных детёныша, не поделивших клеверную кочку. При приближении эльфов они прекращают возню; один выскакивает им навстречу, второй смотрит подозрительно, не трогаясь с места.       - Ивица и Уснея, - гордо сообщает Лани. – Они как вы, родные сёстры. Такое редко бывает.       - Сама ты сёстры, - фыркает Ал. Лани этим не смутить: он же понял, что она имела в виду.       Алларос присаживается на корточки, тянет к маленькой галле руку – Уснея обнюхивает пальцы, а затем с интересом прикусывает. Не всерьёз, конечно, а из любопытства, но Ал отдёргивает возмущённо руку:       - Фен’Харел тебя сожри! – Осматривает пальцы, следов, разумеется, не находит и ворчит: - Я бы лучше волка завёл. Охотники Тилланнен всегда с такими ходят: воспитывают с младенчества, чтобы привязались на всю жизнь. В лесу лучше спутника не найти.       Лани ахает возмущённо: волка! Сюда, к оленятам! Да хоть сто раз ручного – будь она смотрительницей, никогда б не допустила!       Маханон присаживается рядом; под его рукой Уснея тянет шею, напрашиваясь на ласку. Ивица, видя такое дело, смелеет и подбегает тоже, отпихивает сестру ревниво безрогой головой.       - Правда похожи, - миролюбиво замечает Маханон. – Смотри, Ал: вторая бузит совсем как ты.       Ал пихает его в бок – и впрямь совсем как Ивица только что. Маханон теряет равновесие и, смеясь, поднимается с травы, а Алларос чешет за ушами уже обеих галл.       Теперь в загоны они ходят втроём.       Смотрительницей Лани не стать; не стать и Первой. Магия не даётся ей в руки, ускользает, как желтихвостка с крючка. Быть может, потому, что она не хочет её ловить. Словно надеется, что Хранительница решит: бесталанная, что проку с ней возиться, пусть занимается тем, к чему сердце лежит.       Магу не скажут такого - не смертные раздают дары. Не им ломать замыслы богов, и Хранительница вздыхает смиренно, терпеливо вкладывая в голову Лани положенные знания.       Маханон глядит на неё с недоумением. Это неправда, что в прозрачных глазах читать легко - напротив, вода переменчива и обманчива. Но Лани видит: ему, увлечённому, способному, не понять, как может не манить Тень.       А ей по нраву душистые травы и цокот галльих копыт, и она отдала бы за них все подвластные ей чудеса. Может, и отдаст.       Маханон обстоятельный, серьёзный, и считает своим долгом увлечь единственную напарницу. Он рассказывает ей о чудесах, что видит во снах, о могуществе предков и утерянном древнем знании. Играет каплями воды в пальцах, как иные - монеткой; тащит её в ливень под открытое небо, и брызги разлетаются над ними, не в силах достичь кожи. Помогает с заданиями Хранительницы, объясняет с бесконечным терпением и простое, и сложное. Лани слушает, сколько может, и вновь уводит его в солнечные луга.       Что ей колдовские премудрости? Ей, которой даже сны опасные не снятся.       Она понимает, как неправа, когда в Виммарк приходит очередное лето.       Охота шемленов мало похожа на охоту народа. Долийцы добывают пропитание, шкуры, мех; берут лишь то, что нужно им для жизни. Охотятся и для торговли - шемлены немало готовы дать за нежный мех и редкие ингредиенты. Но никогда - для развлечения.       И никогда - на галл.       Ивица - не волк, но Алларос берёт её порой на охоту. Смотритель не даёт галлам уходить далеко от лагеря, и она никогда не прочь прогуляться в новых местах. Лани иногда присоединяется к друзьям: собирает сезонные травы или смотрит в безмятежное небо, раскинувшись в траве, пока Ивица порхает стремительно по душистым полянам, а Ал выслеживает в чаще свою добычу. Уединение, что находит она здесь, бесценно.       Но земли шемленов близко, и об этом нельзя забывать.       Свист стрелы почти неслышен. Лани подбрасывает на траве от острого, тонкого крика, с которым Ивица падает набок.       Она бросается к галле, не думая о том, что попасть могут и в неё. Не обращает внимание на шум и ругань в зарослях, откуда был сделан выстрел; возня там быстро прекращается. Знакомые мягкие шаги, не заботящиеся больше о скрытности, шелестят торопливо по траве.       Стрела вошла в основание шеи, и яркая кровь струится по белой шерсти непрерывным потоком, не оставляя ни времени, ни шансов. Лани закусывает губу - почти до крови, чтобы не выпустить подступивших от жалости слёз. Бесполезно. Мир размывается, становится мокрым и горячим.       Страшный сон, что не случился на морозном перевале, догнал её тихим засушливым полднем четыре года спустя.       - Ей уже не поможешь, - словно сквозь туман доносится голос Ала. На скуле у него ссадина, на ноже - свежая кровь.       Лани не отвечает. Не поднимая головы, утирает глаза и кладёт руки рядом с раной.       Ал вздыхает с досадой, бормочет тихое ругательство себе под нос - и обхватывает Ивицу за шею, придерживая бережно и крепко, пока Лани зовёт всё доступное ей волшебство. Галла фыркает устало; трепещут шёлковые ноздри. Прикрывает глаза под мягким поглаживанием смуглых пальцев: Ал вновь что-то бормочет, неразборчиво, совсем другим тоном - бархатным и ласковым. Такого у него не бывает даже в разговорах с матерью.       Помочь действительно не удаётся.       Алларос держит галлу, уткнувшись лбом в нежную шерсть, пока рёбра не перестают вздыматься.       Неделей позже плавные символы Фалон'Дина ложатся на его лицо, а Хранительница нарекает Маханона своим Первым.       Лани, решившись, просит Рианнон её учить.       Осень приходит душными цветными снами и праздником Силейз в начале жнивня. Костры расцветают кругом на большой поляне, и под древнюю песнь в каждый ложится венок: бессмертник и сухостебель, эльфийский корень и эмбриум, хмель и маки, лотос и ария. Огонь не погаснет до утра, как не должен гаснуть в сердце каждого из элвен до тех пор, пока оно бьётся. В этот день матери просят счастья свои детям, мастера – искусности своим рукам, а влюблённые вплетают друг другу в волосы обереги, накрепко связывая судьбы.       Лани плела свой оберег долгое жаркое лето. Серебристые нити выменянного в городе шёлка - столь же прочного, сколь невесомого - сплетаются с мягким хлопком в узор, напоминающий изогнутую ветвь эльфийского корня. Расплёскивается каплями бирюза, голубее вод Минантера в ясный день, и малахитовые бусины переливаются обманчивой изнанкой Тени.       ..У галл прозрачные малахитовые глаза, и у близнецов - тоже.       Пряный дым поднимается от костров, и Маханон играет на водных струнах, словно менестрель на арфе. Послушные чутким рукам, они взлетают упруго в воздух, и ученики сказителя смеются восторженно, а на лицах взрослых - чистая радость без примеси привычного опасения. У Лани самой в груди светло, и она взмахивает рукой, заставив веер брызг разлететься над головами искристой радугой. Маханон оборачивается к ней, улыбается ярко и весело.       Она ещё никогда не видела такого выражения на его лице.       В Викоме тоже праздник. Урожай в этом году выдался богатым, и шемлены в добром расположении духа; быть может, поэтому Лани соглашается на предложение Фэля взглянуть на него хотя бы одним глазком.       Они сбегают в город привычной своей компанией, вчетвером, и с головой ныряют в толчею. Шемлены довольные опаснее даже, чем шемлены обыкновенные - хмель и праздник мутят им рассудок, сдирают рамки, и в обычное-то время шаткие весьма. Любые эльфы для них - что красная тряпка, и Лани жмётся опасливо к друзьям, избегая взглядов.       Друзей же словно и не беспокоит ничего. Фэль с упоением перебирает клинки на торжище в поисках самого-самого, из особой какой-то стали; Ал сцепился языком с плечистым малым в гербовом нагруднике - думали, выйдет драка, но обошлось состязанием в меткости, и теперь он с гордостью подкидывает в ладони выигранный перстень, слишком большой для тонких эльфийских пальцев. Маханон не вмешивается, но словно умудряется видеть всех и сразу, готовый, чуть что, помочь; под этим неощутимым чутким надзором Лани тоже постепенно успокаивается.       Когда ноги выносят их на утоптанную площадку, где разносится дерзкая песня виол и дразнящий дым жаровен, она сама тянет Маханона в круг. Думает, придётся уговаривать: где их вдумчивый, беззаветно чтящий народ Первый, а где лихие шемленские пляски? Это Алларос с Фэллианом могут раствориться с хохотом в толпе, позабыв про раздоры - только их и видели. Это ей, бесталанной, заветы предков несут лишь трудности. А он - ими живёт.       ..Он подхватывает её под руку; искрит шально малахит близких глаз, перекликается с вплетённым в волосы оберегом.       Они не знают шемленских танцев, и ноги к утру гудят ошеломлённо, непривычные.       У Первого немало забот - больше, чем у начинающей целительницы, больше, чем у стража границ, больше, чем у охотника. Всё, что случается в клане, касается теперь Маханона; взгляд его всё чаще обращён внутрь, в повседневные думы, и даже драгоценная Тень отступает на второй план.       Близкие остаются на первом. Лани каждый вечер видит их у костра: всегда четверо, и если Алларос порой позволяет себе исчезнуть, то Маханон - никогда. Он неизменно помогает матери в лекарстве, неизменно встречает отца с охоты, неизменно бдит за братом.       Тот странный в последнее время. Пропадает то в лесу, то вовсе в городе, по несколько дней может в лагере не появляться. Время сейчас самое торговое - запасаться на зиму, и поручений хватает; из леса он неизменно приходит с достойной добычей, и отец хоть и хмурится, но повода возражать не находит.       Фэллиан, с которым раньше они были не разлей вода, компании ему не составляет. Лани поинтересовалась как-то, что случилось: при ней ссор не было, да и не похожи они были на поссорившихся, просто... Словно ручей холодный между ними лег.       Фэль отвёл тогда взгляд в сторону и сказал - ничего, глупости. Так и не признался, как Лани ни старалась. Только выдал с досадой:       - Ему что я, что ты, что волки в чаще - всё ровно.       Лани не поняла ничего, но настаивать не решилась.       Она теребит Маханона - ей тревожно и гложет смутное предчувствие. Но он единственный из всех не выглядит обеспокоенным. Довольным, впрочем, тоже. Кажется, Алларос и от него отстранился, хоть это и выглядит совершенно невозможным.       - Глупости, - повторяет он слова Фэля. - Скоро ему надоест.       Маханон впервые ошибается.       Проходит жаркое суетное лето, предгорья вновь одеваются в осенние краски, и над вечерними кострами плывут чистые голоса близнецов, сливаясь в один. Кажется - всё как прежде.       А следующим вечером Ала снова нет.       Лани ищет среди костров фигуру в потрёпанной узорчатой накидке: Маханон только-только был здесь, обнимал ладонями кружку с душистым чаем и обсуждал что-то тихо с Рианнон. А теперь пропал, как не было. Заглядывает в аравель: нет его и там.       Она находит его на берегу, в стороне от лагеря. Он сидит у самой черты, на какую-то ладонь не доставая до воды босыми ногами. Держит в одной руке всё ту же кружку, уже остывшую, а второй нащупывает на земле мелкие камешки и бросает в тёмную гладь. Круги расходятся тревожно, узкие и неровные, разбивают на части бледный серп луны.       - Останься, - не поворачивая головы, негромко говорит он. Словно узнал не только её шаги, но и мысли: Лани вовсе не уверена, что его стоит сейчас тревожить.       Она опускается на траву рядом. Первопад почти вступил в свои права: земля холодна, а от воды веет стылой сыростью. Лагерь горит за спиной тёплыми огнями, отдалённым звоном голосов; черта, отделившая их от остальных, неощутима и непреодолима.       - Видишь что-нибудь? – Лани следует за его взглядом, устремлённым в воду: последние круги растворяются, забытые течением так быстро, словно их никогда не было.       Маханон медлит, прежде чем ответить:       - Ничего хорошего.       Накидка ложится на плечи, окутывая теплом живого тела. Маханон обнимает её привычно, утыкается подбородком в макушку, вздыхает почти беззвучно. Его потерянность и обида сжимают сердце, как собственные.       - Я не понимаю, Лани, - совсем тихо признаётся он. - Не понимаю его. И не знаю, что делать.       Если даже Маханон растерян - что может знать она, бесталанная? Ни с кем не связанная ни кровью, ни душой...       Что может сделать - кроме как быть рядом?       - Зима не вечна, - шепчет Лани убеждённо. - Метели заносят поля, и кажется, что жизнь остановилась. Но под снегом хранится тепло, и с приходом весны земля расцветает богаче прежнего. Нужно только дождаться. Так говорил наш Хранитель.       Она сжимает холодную ладонь, переплетает пальцы: передать бы хоть толику надежды, теплящейся в груди. Хоть толику веры: что бы у них ни случилось, всё преодолимо.       - Но я вот не думаю, что стоит ждать у моря погоды, - упрямо завершает она. - Врежу ему как следует, пусть только вернётся!       Махонон улыбается печально, прижимая её пальцы к губам:       - Лучше помоги мне увидеть.       Лани пускает по воде три маленьких огонька: они охотятся на лунное отражение, разгоняют тени ветвей и заставляют играть новые, неверные и причудливые. Маханон смотрит, не отрываясь. Искать ответы лучше при полной луне, это знает даже Лани, но она не сомневается: вода и сейчас отзовётся своему избраннику.       Она, конечно, не бьёт Аллароса, когда он возвращается в лагерь спустя пару дней. Но ссорится так, что у аравеля едва не вспыхивает парус. Они не разговаривают несколько недель, пока между близнецами не происходит примирение - такое же безмолвное и неясное, как размолвка.       С Лани ему приходится мириться словами. Они даются Алларосу с трудом - он не из тех, кто вслух признаёт ошибки. Лани давно это знает, и ей вполне достаточно того, что друг искренне жалеет о несдержанности. Достаточно видеть, что в глаза Маханона вернулось привычное равновесие, а Алларос, верное его отражение, делит с ним ношу Первого в меру сил.       Пусть совершеннолетие обернулось не свободой, но ответственностью. Пусть обязанности неизбежно растянули всех в разные стороны, и их четвёрка уже не так неразлучна, как прежде. Пусть даже – "не лезь, куда не просят".       Они всё ещё один клан. А значит - одна семья, и никогда не оставят друг друга.       ..Это неправда, что весна приносит жизнь и надежду. Она приносит щедрые паводки, и Минантер выходит из берегов, затапливая пастбища. Она приносит болотную лихорадку, и запасы лавра тают быстрее лежалого снега. Она выкрашивает небо в зелёный цвет - болезненный, мёртвый. Совсем как глаза Аллароса, когда приходят вести о Конклаве.       Лани находит его в загоне, рядом с Уснеей. Он сидит на траве, прислонившись к тёплому боку и положив на холку одну руку, а второй бездумно почёсывает галлу за ухом. Уснея млеет, тянет шею, фыркает нежно и как будто сочувственно. Она умница, она точно знает: что-то не так и другу нужна её помощь.       Она умница - но не знает, что порой не помочь.       Не знает, что теперь остались одни они оба.       Алларос не поворачивает головы, когда Лани садится рядом. А она не знает, что сказать. У неё нет слов утешения даже для себя, не то что для того, у кого махом отняли половину жизни. Слишком хорошо понимает, каково это - стоять на распутье, где все дороги одинаково мутны, тягостны и бессмысленны.       Она молчит, и Алларос сам обнимает её за плечи одной рукой, привлекает неуклюже к себе. Наверное, думает – будет плакать.       Его рубашка горько пахнет феландарисом; пальцы, которыми Лани бездумно мнёт ткань, пахнут так же. Все свободные молодые руки вчера собирали его до самой темноты – самое время, пока не началась пора цветения.       Она молчит в этих горьких спасительных объятиях, и он молчит тоже.       Глаза у обоих сухие.