Часть 1
27 сентября 2020 г., 13:30
Я заступил на пост только вчера, но уже могу сказать, что моя жизнь круто изменилась. Во-первых, меня познакомили с моим напарником — тучным старым боровом, чья голова как мое колено. То есть не то чтобы лысая, а просто уродливой квадратной формы. Во-вторых, работа стражником не предполагала погонь за карманниками и прочими нарушителями общественного спокойствия. Как мне пояснил мой старший товарищ — стража защищает не людей, а город. Так что мои хрустальные мечты о карьере профессионального героя разбилось буквально в одночасье. Ну, и пес с ними. Это было вчера. А сегодня я уже целых полчаса наблюдал, как какой-то остолоп в белом бегал туда-сюда по набережной. Что удивительно, он прыгал по крышам (ну, это не так уж удивительно) и почему-то… ловил карманников!
— А, совсем забыл, — очень своевременно выдал мне старпер, — это основной наш криминальный элемент. Ассасин. Или ассасины. Подозреваю, у них целая банда, но они все равно все одинаковые.
— Криминальный элемент? Почему? Он же только что предотвратил… А, все, вопрос снят.
Этот stupido сбил вора с ног и отжал у него все. Буквально. И краденое, и его, вора, кровное, пусть и заработанное на других кражах. А потом степенным шагом ушел, шагая даже не в толпе, а просто рядом, выделяясь на фоне оборванцев белоснежным плащом и камзолом. И подозрительно бросая на нас взгляды, а то вдруг мы его видим? Я отводил глаза от стыда, а старик все бубнил и бубнил: — Будет он по всему городу бегать как ошпаренный. А ты рот не разевай, стой да смотри.
Я выпалил: — А почему бы его не поймать, это же криминальный элемент?
— Ну, во-первых, — старик с ленцой посмотрел на солнце, — в этой консерве, которую мы носим согласно уставу, по крышам не побегаешь. А во-вторых, вот поймаем мы его и что дальше? Что делать? На что смотреть? На воду?
Мы оба со вздохом посмотрели на солнечных зайчиков, скачущих на поверхности Тибра, около которого на набережной и располагался наш пост. И по сути да: мы охраняли воду.
— Ну, я не знаю, какие у вас тут порядки, — кисло пробурчал я, — поэтому ладно.
А чертов ассасин уже на другой стороне реки устраивал какую-то потасовку с тамошними стражами. Избил их. И когда те бросились в погоню, нырнул в реку. А мои сослуживцы встали как истуканы на берегу, озираясь по сторонам даже не как истуканы (они же не смотрят, правда?), а как настоящие бараны. Натурально, овцы в конной сбруе.
— Что, где он? Куда он ушел? — кричали они.
Аж тошно. Справедливости ради, скоро мне дали понять, что мы с моим стариком точно такие же. Но не буду забегать вперед. На тот момент мы просто спокойно наблюдали Тибр. Пытались это делать во всяком случае. Но хоть мы в этом и не признались, я знаю, что мы оба смотрели далеко не на воду. Мы явно были заворожены белым капюшоном, что медленно, как настоящий затаившийся хищник, подбирался к нам по волнам. Медленно и неуклонно. Я смотрел ему в глаза. А он смотрел в мои. И мы оба сделали вид, что друг друга не увидели.
Он вылез из воды, и убежал куда-то за угол, оставляя за собой лужицы. Мне оставалось только сказать: — Porco putana! Puta-a-a-na!
А затем ассасин заслонил нам солнце. Один раз прыгнул над нами. Второй. Третий. К Виа дель Бабуино и обратно. И когда он бил каблуком по рыжей черепице — нам на головы сыпалась пыль.
Я поглядывал на старика, но тот, казалось, совсем не беспокоился по этому поводу. Стоял себе столбом, да жевал травинку, смежив веки. Пока со звонким «дзинь» по моей железной панаме не ударил кусок штукатурки.
— Так, — не выдержала моя душа, — по-вашему это вообще нормально?!
Старик кивнул: — Да.
— Но это же бред! Какой-то мужик в белом бегает по крышам, а мы стоим тут и следим за водой! Его же ловить надо!
— Некого ловить. — невозмутимо ответил старый. — Это птица.
— Какая еще птица?!
Старик посмотрел наверх, где как раз растянулась промежность скачущего по крышам ассасина.
— Орел. — уверенно сказал старик. — Это орел.
***
— И что мы тут охраняем? — уныло спросил я. — Все-таки воду? — Охраняем наше жалованье, которое убежит, если мы перестанем охранять воду. — Я представлял себе работу стражника по другому. — Как? — Не знаю даже, — я сказал это очень ядовито, то есть мне бы хотелось сказать это так, но я был слишком сонным, — как-то более захватывающе. Оглянитесь вокруг! Это же Рим — самый прекрасный город в мире! Здесь на каждом углу кипит жизнь. Да тут каждую секунду должны происходить скандалы, драки, кражи! Я представлял как буду носиться по улицам в погоне за вором, укравшем браслетик прекрасной девушки. И в конце она наградит меня поцелуем. И скажет «mon ami, мой рыцарь!» — А ты не представлял, как задыхаешься и спотыкаешься, тряся латами килограммов в двадцать? И кстати, ты не рыцарь. Это раз. Вернее, два. И три — у вас новичков всегда так. Когда-то я тоже был полным сил и жажды быть полезным. Но это проходит как подростковые прыщи. Надо потерпеть! — Не хочу. Люди вокруг вот не терпят. Живут полной жизнью. Взять хоть главного криминального элемента… — Не возьмешь, — тут же возразил усатый черт, — не догонишь. — Я это образно! Вот, поглядите-ка. — Куда? — Да на тот берег. Ассасин носился как угорелый туда-сюда, потом забрался на башню, застыл в позе птицы на выступающей жердочке. Ох, сейчас он наверное чувствовал, как ему принадлежал весь город. Еще бы, весь Рим как на ладони! Кроме Тибра конечно, это наша территория. Вчера я ему этого не сказал, но так и есть. Я больше не позволю ему, если можно так сказать, «баламутить воду». Но сегодня ассасин решил предаться стихии эфира. И сиганул прямо с башни. — По коням, — я закричал как резаный, — у нас суицид, возможно насмерть! Старик, паскуда, ухмыльнулся: — Наивный… Действительно, никакого суицида. Ассасин спикировал в подставленную телегу с сеном-соломой. Подстелил, зараза. И тут я почувствовал руку Господа, потрепавшую меня по загривку. И еще немножко почесавшую за ушком, что уже было слегка странно. Это было такое теплое чувство совсем как в объятиях любимой куртизанки. Чувство, говорящее тебе о том, что ты можешь свернуть горы. И подсказывающее как! — Так, вы знаете, а я придумал что делать с этим imbecello! — То есть ты думаешь о том же, что и я? Мы заговорщически переглянулись. Я с готовностью выпалил: — Да! И старик тут же заявил: — Надо их спилить. — Кого? — я от удивления округлил глаза. — Балки. Смотри, ассасины всегда прыгают только с этих дурацких штакетин. Где бы они не находились, я сам это видел, они всегда выбирают высокую башню с такой вот торчащей как хер доской. Сперва я думал подать прошение о том, чтобы эти башни снесли, а теперь понял, что эти балки надо просто спилить! Ты же об этом думал, да? Гениальный план! Я даже как-то не нашелся поначалу что сказать. Дело в том, что мой план был… альтернативно гениальным. — Ну, почти.***
Тяжело дыша, обливаясь потом, надрывая все свое мужское естество, мы дотащили камень до угла проспекта. Нет, конечно, в армии нам говорили, что инициатива, так сказать, fare sesso инициатора, но кто же знал, что это не красивая метафора! У меня сосало под ложечкой, ныла спина, а все тело прело под стальным доспехом. Пытаясь расслабить булки, я сел на мостовую, чувствуя каждый камешек своим мягким местом. Я прошипел: — Уй-йа, больно! — Да будь ты проклят со своими новаторскими авантюрами! — крикнул старик, чуть не плача и дергая себя за ус. — Ты Иуда, и место тебе на седьмом кругу, причем я уверен, тебя туда пустят без доклада! Сам Брут для тебя подвинется! — Я не Иуда. Я просто слабоумный и отважный. — признался я. Хоть и грубо, зато честно. По правде говоря, мне хотелось от злости укусить себя за зад. И этому помешала только натруженная спина, клянусь папой римским! Но подумав, я все-таки добавил: — То есть я это… инициативный. И да, я уже и сам не рад, что затеял это! Мы протянули ноги. Точнее, вытянули их по ходу тротуара. Старик беззвучно задрожал, наверняка, заплакал, а я чтобы не видеть этого закрыл лицо в ладонях. На меня снова снизошло откровение, ударившей огромной каменной дурой очень больно по жопе и почему-то темечку. — O, дева Мария, какой же я дурак! — А-а-а я еще хуже. — мой напарник затрясся от рыданий, — Ты дурак, но я тот, кто поверил в дурака-а-А! — Бросьте, все было совсем не так! Да, звучит как оправдание. Но им оно не является, точно говорю. Мне просто было грустно, жалко и тошно, и хотелось провалиться сквозь землю как клятый ассасин в телегу с сеном. — Мысль казалась мне ниспосланной свыше, полной вдохновения и искры искусства! — Если на тебе и было послано свыше, то только безумие! А лучше бы сифилис, а то за такое и убить мало! — плаксиво крикнул старый. — Как ты там сказал? Эти senora… Что там было-то? — Цитирую, — я горестно вздохнул, предчувствуя, что сейчас моя речь не покажется такой уж убедительной. — Эти senora idiota прыгают в сено. Но откуда им знать, что это за сено такое? Так сказать, чем оно дышит? — Я уже тогда должен был понять, что ты идиот! — Так вот, — закричал я, — мы сделаем фальшивое сено. То есть не фальшивое, а подставное. Ловушку! Спрячем туда камень, насыпем сенца тонким слоем сверху, ну так, знаете, чтобы скрыть камень, но не переборщить, и не сделать еще одну мягкую подушку! Тут важен баланс. Гармония между внутренним и внешним, формой и содержанием, и… — Короче! — мой напарник безумно завращал глазами. — И когда этот bastardo прыгнет, — протараторил я, — то сломает себе шею! Конец! — Я бы тебе сам шею сломал, но руки болят и отваливаются. — У меня тоже, — сказал я, — сегодня никаких ласк с местными девушками! А ведь и правда, я же не смогу без рук ничего сделать с моей Жозефиной! Как говорится, ты не импотент пока палец твой стоит как римский меч, но чертовы ассасины лишили меня и этого! — Или копчик, — а старик как заправский мул, все напирал и напирал в ту степь, — а то я как-то не рассмотрел, они прыгают в сено головой или жопой. И вот тогда я взорвался слезами: — Все эти части тела у них умнее чем у нас! — Ладно уж! — задыхаясь от слез, махнул рукой старик. — Не реви. Слабым и немощным должен быть только один, и я исполняю эту роль двадцать лет. Давай доделаем то, что начали! И хоть каждый мускул в моем теле нестерпимо ныл, я встал и потащил камень по брусчатке. Вернее, покатил его, стуча острыми краями по дороге. Сейчас мне кажется, что лучше бы мы отломали мраморный шар от колонны. Но хорошие мысли всегда приходят с опозданием, правда? Мы прикатили камень аккурат к тележке с сеном. С громким стуком, полным ехидства, возмущения и протеста, клятый булыжник остановился. Я натура тонко чувствующая, и я ощутил на себе тогда всю тяжесть вины перед ним. — Уй, сука! — Прости-прости, я не знал, что это твоя нога! Вы когда-нибудь видели, как одноногие отбивают чечетку? Нет? Не важно, такое все равно пробовать надо. — Слушай, bambino, — прохрипел старпер, — а хочешь, скажу то, от чего тебе станет еще больнее? — Нет, спасибо! — Ну, меня же ты не спрашивал, верно? Черт, ну что за мстительный… черт! Я сунул пальцы в уши, но не рассчитал силы, и получается, хлопнул себя железом по голове. Отпустил ногу, встал на нее и упал. Деликатно выражаясь, это было слишком сложное «танцевальное» па. — А почему бы нам было не привезти тележку к камню, а не камень к тележке? — спросил старый ублюдок. — А потом на тележке прикатить его сюда. — Да вы что, пришедший в Рим сам Сатана?!
