Сказ о человечности

- Слыхала, Бертольда? Деревню к северу отсюда неделю назад оборотень выкосил! - Да разве ж оборотень? Чай, просто стая волков, - грузная женщина взяла из кособокой корзины влажную рубашку и, встряхнув, перекинула её через верёвку. Ветер тут же принялся радостно трепать мокрую ткань, заставляя рукава колыхаться от сильных дуновений. - А я тебе говорю, что это оборотень, - упрямо повторила соседка, тоже выхватывая из своей корзины белье и небрежно набрасывая его на верёвку. - Тем более, говорят, что какой-то из трупов обратился. Вторая рубашка выпала обратно в корзину из рук Бертольды, а та, побелев, уставилась на собеседницу. - Да ну?! Не бреши, Розетта! - Стала бы я о таком брехать... - недовольно фыркнула женщина, неодобрительно косясь на соседку. - И что, сбежал?.. - Говорят, что ликвидаторы не успели сжечь его и он скрылся в лесах, - снизила голос женщина, сжав губы в тонкую полоску. Её пальцы с опухшими суставами нервно комкали бельё. Воцарилась тишина, которая нарушалась лишь тихим свистом сушильных верёвок на ветру. Какое-то время женщины молча вешали постиранные вещи, расправляя их и распределяя по всей длине верёвок. Первой напряжённое молчание нарушить решилась Бертольда. - Будем надеяться, что зверь к нашей деревне не сунется. Талисман нынче староста приобрёл хороший. - Точно-точно, - приободрились Розетта. - Даром, что ли, половина денег с общего собрания на него ушла! Через некоторое время прачки завершили развешивать бельё и удалились, продолжая ничего не значащий разговор и обмен свежими сплетнями. Кумушки были увлечены обсуждением чьих-то похождений и поэтому не заметили, что кусты неподалёку дрогнули, а неясная тень метнулась от них к стоящей особняком роще. Волк бежал прочь от людей и их жилья. Упоительный запах пышущих жизнью тел манил его, звал всю ту неделю, что волк провёл в этих лесах, но отчего-то зверь в последнюю минуту разрывал оковы искушения и уносился стрелой во мрак чащи. Голод неотступно преследовал волка и бился внутри вечным желанием, которое не могла надолго утолить кровь зверей и птиц. Убитая в один молниеносный прыжок молодая лань была съедена сразу же, но почти не насытила хищника. Впрочем, такого сильного голода, как в первый день, волк больше не испытывал. Разум более не туманился от одного лишь запаха живого существа, а первобытная хищная расчётливая ярость не бурлила в крови. В начале своих странствий волк не раз и не два подкрадывался к деревенькам, принюхиваясь к букету запахов, среди которых горячей нитью вился запах самих людей. Преследовал бесшумным призраком женщин, уходивших за грибами и ягодами. Шёл по пятам за детворой, бежавшей купаться на речку на опушке. Серый мех сливался с тенями леса, надёжно прятавшего своё порождение, а сверкающие глаза неотрывно следили за энергичными движениями людей, которые и не подозревали о подстерегающей их опасности. Но тем не менее дальше простого наблюдения действия не заходили. Ещё долго после ухода детей с берега одинокий зверь жадно втягивал носом аромат чужой жизни, беспокойно переминаясь с лапы на лапу, а затем задирал голову к небу и выл. Лунный серп беспристрастно взирал с небес на метания зверя. Была ли луна обманщицей, или же в произошедшем виноват ночной сумрак, но однажды, когда волк особенно близко подошёл к воде, ведомый людским запахом, в отражении показался чей-то силуэт. Обрисованный серебряным сиянием человек настороженно вглядывался в водную гладь, опустив уголок рта, иссеченный шрамом. Волк замер, на секунду встретившись взглядом с мужчиной, а затем, зарычав, медленно отступил. Отражение не несло опасности, но инстинкты призывали уйти прочь от него. Полный горечи взгляд в водной глади нёс смятение, и неудивительно, что волк уже через какое-то мгновение унесся прочь во тьму паучьих древесных сетей. Непонятная тревога и волнение волка вылились в тоскливый вой, эхом разнёсшийся по округе. Волшебство луны оказалось разбито волчьим роптанием. *** Лес любил зверя. Ерошил его светлую шерсть, как мать, ласкающая дитя нежной рукой, дул в уши лёгким шаловливым ветерком. Тьма зловещих ночей, в которые ни одна живая душа не смела высунуть нос из дома, подпитывала тёмную суть волка и накидывала на него вуаль абсолютной черноты, помогая в охоте. Светло-серый окрас сглаживался сумрачными тенями, и лишь глаза остро сияли серебряными звёздами. Даровав свою благосклонность волку, чаща преподносила ему жертвы в виде зверья на заклание. Охота под взором души леса всегда была плодотворной, и голод, грызущий внутренности волка, ненадолго утихал. Лишь один дар зверь не желал принимать. Сколько бы запрятанных ранее тропинок не сплетал перед волком лес, тонкий запах людей на их конце отпугивал и заставлял лапы соскочить с проложенного маршрута. Чем сильнее становился голод, тем упрямее волк сторонился человеческих жилищ и тем возмущеннее звучал в мохнатых ушах шёпот оскорбленных духов. Да, лес также говорил с волком, хотя слова его в большинстве своём были непонятны. Но недовольство от пренебрежения даром человеческой плоти было очень хорошо различимо. Тьма старых нор искушающими шорохами обещала жертвенную жизнь заблудившегося путника, однако волк лишь огибал попавшего в лесную ловушку бедолагу. Лапы несли его прочь от такой соблазнительно пахнущей плоти, словно в голове что-то запрещало даже думать о человеческой добыче. Всё реже и реже выбирался из лесной чащи волк к хижинам в низине, а внутри, тем временем, скрёбся голод, не заглушаемый надолго милостивыми дарами сущностей чащи. В свободное от охоты время волк лежал в облюбованной нише между двумя толстыми корнями исполинского дерева и смотрел. Смотрел на игру полупрозрачных тёмных фей, бродячими огнями заманивающих неосторожных грибников в трясину, смотрел на шевеление ветвей кустарников под весом упитанных дроздов. Слушал тихий шелест листвы в вышине и неразборчивую песню душ, которая пробуждала в сердце смутную печаль. Не по-звериному устремлял свой взор волк к танцующим в небесах звёздах и, казалось, почти вспоминал что-то совсем позабытое. Призраки прошлого теснились, окружали, вплетали в густую шерсть пальцы, но зверь встряхивал мордой и прогонял наваждение. Что-то совсем человеческое горело в такие моменты во ртутных волчьих глазах.