И тысячи глаз дарят мне власть (Чтобы смотреть в конец всего)

"Каждый Великий теряет своё дитя, и затем стремится найти ему замену, и Идон, лишенный формы Великий, не исключение. Если подумать, именно порченная кровь создала эту мистическую связь". (Bloodborne)

То, что она получила, не было похоже на того, кто сможет свергнуть Захарда. Это был совершенно обычный ребенок – слегка молчаливый и тихий, но обычный. Она поднимает глаза в гневе - даже то, что перед ней Бог, не умаляет ее гнева. - Я же просила создать оружие! – слезы собираются в уголках ее золотых глаз. Возможно, когда-то она мечтала о ребенке – но эта была общая мечта. Мечта, которую она подхватила от Ви – он всегда говорил о том, что хотел бы иметь детей. Она сама видела, как нежно он ухаживал за незаконнорожденными детьми Эдуана. Но без Ви все это теряло смысл. Так что она принесла в дар Богу все, что осталось – и даже он ее обманул. - Посмотри в его глаза, дева, - костяная маска смотрела на нее двумя темными провалами глазниц. Его бесконечность крыл обнимала ее за плечи. В воздухе пахло сладковатым запахом отцветающих лилий и густым запахом ночи. В удушливой тишине она могла поклясться, что слышала, как наполняется звериным рыком тихое дыхание Бога. Она дернула голову существа на себя и дрожь скрутила ее позвоночник. На нее смотрели глаза ребенка, за которыми пряталась сотня, тысяча других. Она, практически Богиня Башни, дрожала от силы осознания того, что было в ее руках. Ее охватил первобытный ужас и восторг. - Я… Я поняла, - она крепче сжала руку ребенка в своей. Под тонкой кожей заходили ходуном хрупкие косточки. Существо вновь подняло на нее свои глаза – к горлу у нее подступил комок. Существо слишком было похоже на ее милого Ви, и оттого ей хотелось оттолкнуть ребенка от себя дальше, чтобы не завопить от ужаса. Она оставляет его в темноте пещер, спешно бежит оттуда, пытаясь на ходу перевести дух. Она плачет и смеется, закрывая лицо руками – Бог взял плату, что была ему по душе. Это уже не ее ребенок, все правильно – ее ребенок умер на ее собственных руках, пронзенный оружием Короля. Бог забрал то, что осталось, и создал себе подобного. Маленькое божественное отродье, в котором тысяча глаз и бездна чужой крови, все еще смотрит из глубины ее памяти на нее взглядом погибшего мужа и Старого Бога. У Арлен нет сил больше на него смотреть – ни силы, ни возможностей. Она наспех находит какую-то девочку-сироту, что от нее без ума – так легче, так спокойнее. Арлен поднимает голову и не видит звезд – она видит в пустом небе лишь тысячи глаз, внимательно наблюдающих за каждым ее шагом. Поэтому она может лишь рассказывать о них доверчивой девочке, что боготворит ее каждый шаг – ей ненадолго становится лучше в такие моменты. Она чувствует себя прежней покровительницей и заботливой девой, которой была когда-то. Она даже может допустить мысль, что девочка сходит с ума вместе с ней – но только не от ужаса, а от любви к Арлен. Арлен может это принять. Это звучит хорошо. Арлен треплет девочку по голове, словно послушную собаку и наслаждается свободой закрытых глаз. Но во снах существа, что вне башни являются Богами, не оставляют ее. Она не способна закрыть глаза во сне - порой ее охватывает ужас. Арлен старалась так сильно, чтобы прозреть, чтобы быть способной увидеть Богов – а теперь она просто не способна ослепнуть. Она думала, что боги будут подобны людям – но это была ложь. Они были теми, кого нельзя было увидеть и услышать, а когда она обрела способность видеть их, она чуть не сошла с ума. Но ее месть все еще живет в ней, поэтому она учит девчонку всему, что знает про Башню. Она учит ее предсказаниям, рассказывает, давясь ненавистью, про Захарда. А в конце она отправляет ее к чудовищу – это существо должно быть готово в срок. «Этот монстр теперь твоя забота. Смотри за ним, обучи его быть человеком, наблюдай за ним. А затем ты сможешь войти в Башню, если будешь делать все то, что я тебе сказала.» Девчонка с удовольствием слушает все, что Арлен ей дает. Ей не стыдно, что она кормит ее полуложью – все ради высшей цели. Арлен говорит себе, что это все только во благо – да и ребенку будет лучше, если его воспитанием займется кто-то его возраста. Она боится признаться самой себе, что не способна заставить себя вновь увидеть существо своими глазами. Она все еще не способна признаться самой себе, что она боится того, что просила сама. В ее ушах все еще звучат слова Тени, что привела ее к дому Бога – она предостерегала ее перед входом. «Каждый Великий теряет своё дитя, и затем стремится найти ему замену. Отец Ветров не исключение. Запомни это, жена нежного охотника» Рахиль сначала не могла проводить рядом с … Баамом много времени. Существо – мальчик, оно мальчик – пугает ее до такого состояния, что у нее дрожат внутренности. Он не злой, не опасный – она просто не способна его понять. Лучше всего, когда он сохраняет человеческий облик – так его можно воспринимать как обычного милого ребенка. Немного дикого, немного необычного, но все же ребенка. Почти человека. Но когда это меняет облик – в приступе внезапного веселья, в тоске, или же тогда, когда внезапно к убежищу Баама приближаются монстры и звери – Рахиль едва может сдержать крик. Его тело расплывается, становится дымным и рваным, волосы текут, обретая свою собственную жизнь, скользят толстыми змеями. У него даже появляется кнутовидный теневой хвост – в первый раз, когда оно становится монстром и протягивает к ней хвост чтобы обнять, она убегает на улицу и ее рвет. Рахиль не приходит два дня и плачет, царапая веки – ее охватывает ужас, но восхищение тоже живет в ней. Даже в своей ужасной, мерзкой, непознаваемой форме он все еще невероятно, по страшному красив. Когда она, наконец, приходит в себя и спускается, Баам бежит к ней и плачет, уткнувшись носом в ее колени. Его голос сырой и рваный – похоже, он плакал, не переставая, все два дня, все то время, когда был один. Это почему-то нравится Рахиль – ей нравится чувствовать себя важной. Она почти настоящая богиня. Поэтому она милостива к своему почитателю – она остается сегодня чуть дольше, чуть крепче обнимает, чуть ласковее говорит. Баам вьется вокруг нее, практически молится ей. Это зачаровывает. Она чувствует его радость и восхищение и пьет его безудержными глотками, едва сдерживая себя от того, чтобы не засмеяться. Поэтому она начинает воспитывать его – Леди Арлен говорила, что она должна научить монстра быть человеком, этим Рахиль и займется. Она строго запрещает ему терять человеческую форму – как только он не слушается, она уходит и слушает, как он плачет. Это всегда начинается с тоненьких детских всхлипов и ломается, переходя на дрожащие звериные вздохи и рыдания. В такие моменты Рахиль чувствует, спрятавшись за поворотом, что дрожит сам воздух. Она ждет до тех пор, пока Баам не возьмет себя в руки – и только тогда выходит, наслаждаясь тем, насколько он послушен. Вскоре он остается только милым маленьким мальчиком – но Рахиль все еще пугает его красота и длинные волосы, которые все еще похожи на щупальца или змей. Она говорит ему, что мальчики не носят столь длинные волосы и делает ему стрижку. На следующий день она, когда приходит, слышит тонкий плач. Обрезанные пряди, что разбросаны по полу пещеры, покрыты засохшей кровью - Рахиль гладит Баама по голове и говорит, что боль скоро пройдет. Но вскоре ей хочется большего. Она чувствует собственную силу и смотрит на чудовище, свернувшееся в углу. Те легенды явно были не о нем – он не может и шагу ступить без нее. Рахиль не хватает лишь толики божественной сущности, что наполняет его, как вино наполняет сосуд – если она заполучит ее, то сможет занять место Баама. Стать героиней, стать божеством, стать спасительницей. Поэтому она берет немного его крови – Баам дает ее так спокойно, что Рахиль становится стыдно, словно она ворует – и уходит из пещеры домой. Склянка манит ее матовым блеском – Рахиль хмурится и пьет, ожидая металлический привкус меди во рту. Но кровь божественного отродья на вкус прохладная и сладкая, как родниковая вода. Рахиль чувствует себя внезапно сильнее всех на свете и во тьме – она танцует в экстазе, смеясь. Мимолетный взгляд в зеркало приводит ее в восторг – ах, если бы только ее сейчас могла бы увидеть Леди Арлен. Это будет чудесно – она как в сказке. Она ухаживала за крошечным ребенком, а он, в благодарность, отдал ей силы, с которыми она, героиня, покорит Башню. Она была доброй и милосердной, нежной и надежной, а значит, она все делала правильно. Она не сделала ничего плохого. Баам справится сам – она научила его быть человеком. Возможно. Рахиль не думает об этом, когда силой, что была дана ей по праву, открывает Башню перед собой. Только в конце концов оказывается так, что в Башне они все равно оказываются вместе – благо, что порозень. Древняя кровь чешется в венах. Баам нравился Куну – он был очаровательно наивен, вежлив и бескорыстно добр. Казалось бы, это была полная его противоположность – но не зря говорили, что противоположности притягиваются. Рядом с ним было легко – от касания к нему проходили приятные мурашки, словно от воздействия лечебного Шинсо. Баам с удовольствием разрешает касаться себя каждому, любит находиться со всеми рядом, с восхищением осматривает все на своем пути. Но иногда он прерывается на половине слова – Кун не понимает, почему так происходит. Вроде бы только что ребенок был весел и счастлив – а через удар сердца он затихает, замолкает, его плечи опускаются. Он словно становится совсем подавленным, тихим. И в такие моменты Баам отстраняется и старается убежать. Кун не понимает этого – ему нужно узнать. Ничто нельзя оставлять неизученным – каждая капля информации нужна и важна. К тому же… Кажется, Кун начал за него беспокоится. Да и та девушка, Мишель-Рахиль, кажется подозрительной и странной – Кун мог бы переговорить с ней, но что-то вокруг нее отталкивает его. Что-то в ней неправильно, что-то отвратительно не на своем месте – она не отталкивает своей внешностью, можно было бы назвать ее красивой – даже прекрасной, как принцесса Захард - но Куну больно на нее смотреть. Он не встречается с ней глазами – и кажется, ей это не нравится. Она ищет его компании, как и компании остальных – Агеро не поддается на ее уловки, оставаясь верен своим «инстинктам». Иногда даже у крокодила бывают здравые мысли. В одну из ночей Куну совершенно не спится – поддельная Луна как то слишком упрямо светит в окно и Кун практически слышит гудение ее недовольства в собственных ушах. Он встает, раздраженный и разбитый, выходит из комнаты, чтобы пройтись – и слышит высокий, тонкий, почти мелодичный плач. Плач рвал сердце – Кун не ожидал от себя подобного, но ускорил шаг в поисках того места, откуда исходил звук. Очнулся он от своего бега только перед дверью одной из комнат – и, разумеется, он узнал ее. Комната Баама, не иначе. Он плачет – скорее всего, ему больно. Кун слышал, что иногда Проводники перенапрягались в управлении Шинсо и неосознанно вредили самим себе – так что он поспешно распахнул дверь, вваливаясь в темноту комнаты. - Баам, ты в порядке? Ему никто не ответил – в комнате было слишком темно, чтобы сразу что-либо разглядеть. Пахло увядающими лилиями и еще чем-то сладким, словно перезревшие плоды. Тоненький плач прервался – и Кун мог бы поклясться на крови, что слышал испуганное дыхание, словно Баам дрожал от страха. Неужели… Он боялся его? Сердце Куна сжалось – он опустился вниз, на колени, пытаясь найти в темноте испуганного Баама. - Ну где ты? Это я, Кун. Не бойся. Тебе больно? Агеро шарит руками перед собой, пытаясь нащупать дорогу, и ему под руку попадается что то шелковистое и липкое. Кун поднимает это «что-то» к глазам – пучек волос, влажный и запутанный, падает из его ладони на пол. Кровь? - Баам, ты ранен? Плач внезапно возвращается – тоненький и в тоже время хриплый, булькающий, словно в преддверии подступающей истерики. Агеро двигается на голос, все продолжая успокаивающе бормотать какую-то повторяющуюся чепуху – внезапно он чувствует, что что-то настойчиво пытается его оттолкнуть. «нннЕЕТ.ПлохОЙБаам.ГгосподИнКуууунНеСмотРИИт» Голос звучит не в воздухе, не в Шинсоо – но в собственной голове Куна. Это его пугает – но голос звучит как Баам, и отчаяние в нем пугает его больше. Так что он протягивает руки вперед – что-то длинное обнимает его запястье и пытается оттянуть. Но касание этого «чего-то» настолько робкое и нежное, что Кун без труда преодолевает сопротивление и тянет руки дальше, погружая пальцы в плотную тьму и подтягивая к себе. В окно заглядывает неугомонная луна и Кун Агеро Агнис видит. Это точно Баам – но он не выглядит так, как он привык его видеть. Его черты размыты, на месте его тела – плотная тьма, в которой утопают пальцы Куна. Огромные золотые глаза, кажется, стали еще больше, сияя там, где должно быть лицо – волосы, внезапно длинные, извиваются живыми змеями, обвивают запястья Агеро, все еще пытаются оттолкнуть. Руки его тонкие, как веточки, пальцы длинные и когтистые – Баам пытается их спрятать под собой, но Кун перехватывает их в свои. Не смотря на всю свою непонятную, пугающую внешность, руки Баама все еще кажутся донельзя хрупкими в руках Куна. От существа перед Куном доносятся всхлипы – утробные, глухие, булькающие. Агеро слышит их в своей голове и его сердце все равно сжимается от жалости. Он мог бы сейчас закричать, откинуть от себя неизведанное существо, созвать всех, смотреть с отвращением – но он не может. Потому что хоть он и не понимает, что перед ним, Баам его совершенно не пугает – и, не смотря на всю свою жуткую природу, Баам кажется ему одним из самых прекрасных существ, которых Кун видел. «бАааМплоХоооЙ» - Нет, ты хороший. Хороший, - Кун протягивает руку и погружает пальцы в гнездо щупалец – он чувствует, как они извиваются. На самом деле, они на ощупь приятные и теплые, сухие, как шелковистая ткань. Агеро чешет их у основания – Баам внезапно перестает плакать, только всхлипывает тихо всем телом. «нелЬЬзЯяянеБытьчЕЕЕловЕкоМ» - Можно. Все хорошо, Баам, - Кун притягивает сгусток чего-то неопознанного к себе на колени и проводит рукой по всей спине, ощупывая густую тьму. На копчике тьма уходит дольше, становится тоньше, и Кун приподнимает темный кнутовидный хвост, вяло шевелившийся в руке, - Посмотри, какой милый хвостик у тебя есть. «УууууллЮДеййнееетХвоСтоВВ» - А я бы не отказался, - Кун продолжает ласкать существо руками и словами. От одного взгляда на Баама в груди Куна трепещет первобытный восторг и благоговение – словно он держит на руках Бога. Он ласкает копну переплетенных змей на голове существа и чувствует влагу под пальцами. - Ты хотел отрезать свои волосы? «малЬчииКиинЕНосЯЯтДЛииннЫЫевОООлоСы» - Какая глупость, - Кун касается губами места, где должен быть лоб Баама, слегка проваливаясь в густую темноту. Он чувствует под губами трепещущую сущность – это странно, непонятно, но все еще не пугает. Какое нежное чудовище. Кун читал о чем-то подобном – он читал о существах, один вид которых способен свести с ума любого. Абсолютный ужас, недоступный для человеческого понимания – но Кун почему-то не спешит сходить с ума. Он чувствует, что только что прозрел. Щупальца-змеи нерешительно обвивают его плечи и грудь – Баам прячется у него на груди, словно комочек бесконечной тьмы. Кун почти благоговейно держит его, поднимаясь. Его вес такой приятный, он чувствует себя благословенным. - Давай ляжем спать вместе, да? – гул в его голове нерешительный, но согласный. Кун сооружает из одеяла подобие гнезда и укладывается в него вместе с Баамом, чувствуя, как восхитительно-плотно он старается прижаться к нему. Во сне он видит тысячи чужих глаз, смотрящих ему в душу. Баам тоже рядом – Агеро не устает поражаться совершенству его форм. Утром Баам посапывает рядом, совершенно обнаженный и обычный – только волосы спускаются ему до лодыжек. Кун даже думает на мгновение, что это лишь сон – но Баам сонно вздыхает в его голове и Агеро охватывает благоговейная дрожь. Он наматывает шелковистую прядь на кулак и касается ее губами, словно целует саму вечность. Ночью Рахиль не может уснуть, под ее кожей миллиарды огней, глаза иных осуждающе смотрят со стен и потолка. Она ворочается в постели, не в силах найти удобное положение, и не замечает, как удлинились ее ногти.

И тысячи глаз Дарят мне власть Чтобы смотреть в конец всего. И тысячи глаз - Искомая связь. Я погружаюсь в грех и кровь.