Джейсону сегодня исполнилось двадцать два

      Сегодня ему исполнилось двадцать два года. Не то чтобы это имело значение. В любом случае, дни рождения означают, что он на год ближе к смерти, — но он уже бывал мертвым. Он не знает, зачем пришел сюда, на кладбище, к своей могиле, потому что вряд ли кто-то будет посещать в день рождения свою могилу, — не будем о грустном, но оцените иронию. Да-а, не каждый сможет. И не каждый в свой день рождения вместо празднования предпочтет спрятаться на кладбище. И не каждый увидит на собственной могиле своего отца, молитвенно касающегося земли. Хотя бы потому, что мертвым нечем смотреть, но вот беда: он больше не был мертв. В свой день рождения.       Иногда Джейсону казалась весьма ироничной мысль, что он жив, но так и остался мертвым — как по всем документам и базам, так и для своих близких (что причиняло ему боль, но он привык). Однако сейчас тот, кто когда-то был ближе всех, посетил его могилу. Не его самого — он же жив, вашу мать, почему бы не прийти, почему не сказать пару слов живому… вместо этого Бэтмен пришел на его могилу! Не то чтобы это было то, что хотел знать Джейсон.       Он сам не знал, зачем сюда пришел. Оплакать того, кем был и никогда теперь не станет? Оплакать разрушенные мечты? Вместо этого он увидел Брюса около своей могилы, хотя Джейсон давно ожил — и, в общем-то, сам с ним едва разговаривал. Конечно. Это отвратительно и мерзко. Оставляя в стороне тот факт, что он давно был жив, пусть они едва разговаривали, пусть у них много плохой крови, даже списав это на жуткую привычку Брюса, — это все еще было как самая унизительная пощечина: даже пустая могила сына предпочтительнее того, чем кто ты есть сейчас. Конечно, был шанс, что Брюс не знал, что Джейсон наблюдает за ним в тени, смотрит на его печальное выражение лица. Думает ли Брюс, кем бы стал Джейсон в свои исполнившиеся двадцать два года, если бы не Джокер? Хотел ли видеть своего лампового сыночка вместо перекошенной подделки со знакомым лицом? Каковы шансы, что он настолько ушел в раздумья, что не заметил слежки? Смешно. Он же Бэтмен, вашу мать. Насколько вероятно, что он не заметил Джейсона, идущего за ним буквально до могильного камня? Он должен был знать. Он должен был хотеть, чтобы Джейсон знал. Иначе зачем ему это? Конечно же, чтоб причинить Джейсону больше боли. Унизить его так, как никогда не делал. Чтобы он не смог этого никогда забыть — на самом деле Джейсон практически уверен, что ему будет сниться это любовно-молитвенное касание его собственной могилы, когда в реальной жизни Брюс едва может смотреть на него.       Другой вариант просто не просчитывался: Брюс точно знал, что он здесь. Да Джейсон даже не особо скрывался, наблюдая за ним, как какой-то чокнутый сталкер. Хотя… Брюса тоже можно понять. В глазах Брюса Джейсон был подменышем. Оборотнем. Монстром. На самом деле его сын не вернулся. Сын Брюса умер и остался мертвым, а он, Джейсон, — нечто иное, нечто зловещее, что заняло его место. Вурдалак, пытающий и причиняющий боль его семье. Убийца и палач. Урод. Человек, надевший маску его врага. Возможно, сейчас Брюс думает, что они оплакивают мертвого Джейсона вместе. Потому что давайте будем честными: кто бы в здравом уме хотел быть тем, кем является Джейсон сейчас? Кто не хотел бы получить обратно того славного и доброго мальчика, кем он был когда-то, чьи мнимые недостатки сгладила смерть и горечь ностальгии?       Какая чушь собачья.       Но Джейсон все равно не уходил. Он ненавидел каждую секунду происходящего, но все еще прятался в тени, следя, как учил его Брюс. Смотрел, как Брюс сидит на коленях перед могилой, склонив голову от горя, как неловко касается могильного камня, стирая утреннюю росу. Так что, может быть, Джейсон тоже сожалел о себе в этот момент, о том ребенке, который так много перенес в этой жизни и умер так рано. Отстраненно, практически не ощущая, что это беспокойство о нем. Ведь он так… нехорошо умер. Или, может быть, он просто хотел, чтобы Брюс остановился, именно в этот момент, потому что когда еще? Прошло семь лет с тех пор, как он умер, прошло уже почти шесть, как он воскрес, и три года, как они смирились со существованием друг друга. Так что он хотел бы это забыть. Больше всего в жизни он хотел, чтобы Брюс перестал. Может быть, он хотел, чтобы Брюс однажды просто подумал, оставил могилу позади и позвонил бы Джейсону или посетил одно из его убежищ. Провести время с ним, как Джейсон и Брюс, а не как Колпак и Бэтмен.       Но этого не происходило. Их встречи — это патруль, дела маньяков. Семейный бизнес, где он был паршивой овцой, к которой обращаются за помощью в последнюю очередь. И хорошо. Не то чтобы он был хоть когда-нибудь достаточно хорош в их глазах. Но раньше его хотя бы любили, иначе не сидели бы сейчас на холодной земле, любовно поглаживая практически сглаженный холмик могилы. Да, Брюса можно было понять. Как мог психопат-убийца соответствовать светлому ребенку, которого помнил Брюс? Он умер. Он больше не мог делать ничего плохого, и все его прошлые ошибки, настоящие и мнимые, были прощены через его смерть. К сожалению, на деле Джейсон был очень даже жив, здесь и сейчас, а значит, он косячил, не говоря уже о годах его прошлого как криминального авторитета. Так что неудивительно, что пустая могила оказалась предпочтительнее живого, но все же это жалило.       — Что сегодня без цветов?       Он не знал, что его заставило говорить. Голос был хриплый, болезненный, он выдал то, о чем он думал последние двадцать минут, наблюдая за своим отцом. Зачем он это сделал? Он не хотел, но… Может быть, искал бой. Он всегда искал драки, просто таким был. Родился с кулаками, которые никогда не устают от драк, смертельной опасности и выживания. Все, что умел Джейсон, — это сражаться. Неважно с чем или кем. С людьми, с собой, с миром. Возможно, он устал от самого себя, от Брюса, от тех кошмаров, которые все еще преследовали его сон, темного клаустрофобного пространства и грязи повсюду, боли в костях, которые он сломал о твердую древесину, попытки звать Брюса, пока его голос окончательно не сорвался в бесполезные хрипы, которые никого бы не привели на помощь. На самом деле, он выкопал свой собственный выход из могилы, но во сне он так и не сбежал из нее, так и не нашел выход, он умирал снова и снова, задыхаясь от собственного трупного разложения, от насекомых и червей, что ощущал на себе и во рту. Иногда он видел себя гниющим телом, что пытается выбраться из могилы, царапая крышку гроба отваливающимся гниющим мясом. Что это говорило о нем и его психическом здоровье?       Брюс, казалось, не удивился, увидев его там, что, собственно, подтверждало его мысль, что Брюс хотел, чтобы он знал, что могила предпочтительнее живого. Но даже если был шанс, что он испытал удивление, увидев его позади, это не отразилось на его лице.       — Раньше, — сказал он также хрипло, будто говорить причиняло боль. — Прежде чем ты вернулся. Хотя это всегда казалось… неадекватным.       Джейсон фыркнул.       — Раньше, верно. Но ты все еще приходишь сюда. Это как веселая утренняя прогулка для тебя или что?       — Джейсон, — голос Брюса был резким выговором. — Все это ужасно для меня. Всегда. Было и будет.       Ой. Ну, это было больше честности, чем он ожидал, больше, чем он мог вынести, и это оказалось больно, как ломом в живот. А он знал, о чем говорил, его забили ломом, в конце концов. Джейсон не думал подготовиться к этому. Он думал, что Брюс солжет или промолчит, тупое молчание и попытки ужалить — ведь так обычно заканчивались все их разговоры, несмотря на годы перемирия. Но, черт возьми, что он мог сказать, чтобы отрицать это, да, собственно, как он мог осквернить могилу пятнадцатилетнего ребенка, пусть и словами, даже если это он сам? Да и кто бы не возмущался тем, что заняло место их ребенка? Возможно, Джейсон не говорил с ним об этом раньше, потому что боялся услышать сказанную правду. Как говорится, не хочешь слышать правду — не задавай вопросы. И это работало, черт возьми его длинный язык.       — Ужасно думать, что ты был жив, пока я приходил сюда с цветами, оплакивая упущенные возможности, — продолжал Брюс, будто бы и не заметив паническую заминку Джейсона, — потерянный, болезненный, бродил по Готэму, который никогда не отличался милосердием ни к кому, а уж к детям особенно, а затем тебя забрала Лига. А я не знал это все. Ты был жив, а я оставлял цветы на твоей могиле. Как я мог не знать? Как мог пропустить то, чего желал больше всего в своей жизни, как мог быть так убийственно слеп?       Джейсон не мог говорить. Он будто онемел, его будто выпотрошили, и он даже отстраненно посмотрел на свой живот, практически ожидая увидеть страшные раны. Их не оказалось, но ему даже дышать было больно. Он не мог поверить тому, что слышал, надежда поднималась в его сердце, и это было плохо, потому что с ней все становилось в разы больнее. Он не должен был надеяться. Но Брюс не жалел, что он вернулся, он жалел — лишь о том, что не знал раньше, что Джейсон это сделал. Это что-то меняло в нем, но он не мог думать об этом. Не сейчас, когда он не знал, что ответить, не сейчас, когда его мысли так болезненно опровергли.       — Лига, — заговорил Джейсон хрипло, практически еле слышно, — они быстро нашли меня. Они… они поправили могилу. Так что у тебя не было шанса.       Лицо Брюса искривилось от боли и невыносимого горя. Джейсон никогда его таким не видел. Даже когда вернулся, бросив свою месть, смерть и боль в лицо Брюсу.       — Я должен был знать. Ты мог бы выздороветь дома, я мог бы все объяснить, я бы сказал, я бы…       — И тогда я бы не превратился в серийного маньяка? — прервал Джейсон его лихорадочный шепот, который что-то творил с его пульсом. Джейсон думал об этом со здоровой дозой скептицизма, он помнил, каким был в последние полгода жизни, ему глаза не застилала болезненная ностальгия. — Я не знаю. Может быть. Может быть, это действительно что-то изменило, а возможно, я бы так и не пришел в себя без воздействия ямы Лазаря. Сейчас мы это не узнаем, толку-то гадать. Что было, то уже прошло, мы не можем изменить прошлое.       Молчание снова сгустилось, и Джейсон подумал, что мог бы быть честным с ним. В конце концов, около этой могилы прозвучало слишком много честных слов сегодня, чтобы промолчать об этом сейчас, снова похоронить эти мысли под слоем притворства, что Джейсон об этом никогда не думал.       — Слушай, я буду честен с тобой: я думал, что ты здесь, потому что предпочел бы, чтобы я остался мертвым, а не вернулся бы таким, каким я есть сейчас, что ты просто здесь, чтобы погрязнуть в жалости к себе, а мне, наверное, стоит уйти. Но мне определенно стоило услышать твои слова,и сейчас мне стоит об этом подум…       — Ты думал что? — перебил Брюс, и голос его казался искренне шокированным. Не говоря уже о шокированном лице, которое Джейсон видел столь редко. Что его удивило вообще? Он же сам с ним едва разговаривал, цедя слова сквозь зубы. Ему никогда не доставалось такого же внимания, как остальным, если это не было внимание к работе, которую он делал. Что делало ситуацию еще более отвратительной, ибо спустя три года примерного поведения от него все равно ждали маньячьих замашек.       — Это все еще о сожалении, понимаешь, что случилось, то нельзя изменить. Я знаю, что я не тот, кем ты хотел, чтобы я был, черт возьми, я не тот, кем я сам собирался стать… Кто вообще хочет быть таким? Но я здесь, я не мертв, разве этого недостаточно? Разве недостаточно того, что я пытаюсь стать кем-то другим, кроме как кровавым убийцей? Разве не должно быть достаточно, что я пытаюсь стать лучше?       К концу этой длинной речи он практически шептал, пытаясь выговорить то, что у него вертелось в голове постоянно. Он не хотел об этом говорить, потому что это ничего не изменило бы. Он не нуждался в чужой жалости, да и пустые сожаления о том, как все сложилось, не вернули бы ему семью. Но он так устал быть паршивой овцой. Так устал… пытаться прыгать выше своей головы, пытаясь сравнится с идеальным, мертвым мальчиком, когда он сам всегда был слишком далек и от этого идеала, и от того ребенка.       — Конечно, — сказал Брюс, голос был полон непонятных эмоций. Он вскочил с земли так быстро, что Джейсон не успел даже моргнуть, но успел напрячься в ожидании атаки; вместо этого Брюс пересек расстояние между ними и сжал Джейсона в объятиях, теплых и крепких. Джейсон практически задохнулся, потому что он не касался его вне патруля, по сути, кажется, это было первое объятие, когда они оба находились в сознании, не под наркозом и им даже не угрожал Альфред. Теперь Джейсон был выше Брюса, ненамного, но разница чувствовалась, особенно потому, что он оказался еще и более широк в плечах. И несмотря на все это, он ощутил себя так же безопасно и уютно, как в двенадцать лет. — Конечно, этого достаточно, Джейсон. Ты здесь, и это главное.       Немного запоздало Джейсон вспомнил, как вернуть объятие, возможно, даже обнял слишком крепко, но это простительно, его мало кто обнимал все это время. Он чувствовал, как дрожит Брюс, его в ответ тоже трясло. Глаза горели, хотелось не то что плакать — рыдать. Что-то внутри него болело, ныло практически фантомно. Что-то внутри него с хрустом встало на место, то, чего не было долгие годы, то, с чем он жил долгие годы, пытаясь забыть, что ему это было нужно. А теперь от облегчения, что это вернулось, у него подгибались колени. Может быть, он не был тем, кем раньше, возможно, он вернулся худшим из возможных способов, возможно, все сломалось, что могло сломаться.       Но, возможно, все еще можно что-то починить.