Иней на ресницах

      Закутанный, как капуста, в бесчисленные слои одежды, Танджиро всё равно дрожит и тянет маленькие ладошки к огню. Киэ, с глазами, полными слёз, прижимает сына к себе, гладит по бордовой макушке и шепчет, что «всё хорошо, это скоро пройдёт». — Мам, — Танджиро запрокидывает голову и заглядывает Киэ в глаза, — почему так холодно? И губы у него синие. — Это ненадолго. Это скоро пройдёт, — исступлённо шепчет она, растирая ледяные ладошки.

***

Танджиро нет и пяти, когда он выучивает, что такое приступы. Без них живётся почти обычно, только постоянно мёрзнут руки и ноги. Он прячет ладони подмышки и подтягивает сапоги. Но когда приступ его накрывает, не спасает уже ничего. Танджиро жмётся к огню так, что подпаляет рукав. Мама кричит и оттаскивает его от красно-оранжевых всполохов. Танджиро плачет и вырывается, потому что без огня становится просто мучительно холодно. Мама крепко прижимает к себе, укутывает одеялами, но этого мало. Танджиро кажется, что руки его вот-вот превратятся в ледышки. — Пусти меня! — воет, выпутываясь из одеял. — Мне холодно! — Я знаю, — мама шепчет на ухо, обнимает и гладит по спине, — я знаю.

***

Танджиро кормит огонь поленьями, осыпающимися трухой. Мама сидит рядом и штопает одежду. — Что со мной не так? — спрашивает он шёпотом, неотрывно глядя на горящее дерево. — Почему мне всегда так холодно? Киэ замирает с иголкой, зажатой в пальцах. Поднимает голову и ломано улыбается. — Понимаешь, милый… — начинает она осторожно, не зная, как подобраться, как объяснить, чтобы было понятно, — в мире есть особенные люди. Танджиро отвлекается от огня и поворачивает голову. Глаза сияют интересом. Киэ на секунду теряется под его сверкающим взглядом, но тут же продолжает: — Таких людей немного. Им приходится тяжелее, чем другим. Например… — Например, они всегда мёрзнут? Прямо как я? — перебивает Танджиро, не удержавшись. Он весь светится от восторга. Киэ кивает: — Да, — и добавляет едва слышным шёпотом: — да. Прямо как ты. Танджиро подсаживается поближе к маме, боясь упустить хоть слово. — И такие особенные люди, — продолжает она, — вынуждены бороться с этим до тех пор, пока не встретят свою судьбу. — И у меня она тоже есть, эта судьба? Киэ гладит сына, уже практически залезшего к ней на колени, по голове. — Конечно есть. И вы обязательно встретитесь. Я обещаю. Широко улыбаясь, Танджиро вновь поворачивается к огню. Ему, почему-то, кажется, что его судьба будет такой же — яркой и тёплой, освещающей всё вокруг.

***

Его обожгло ещё тогда, в самую первую встречу, во время «суда» над ними с Незуко. Но какое ему было дело до собственных ощущений, когда в опасности сестра. Когда человек с руками, покрытыми шрамами, вдавливает его лицом в дорожку из мелкого камня, когда здесь и сейчас решается, жить им или умереть. В это мгновение Танджиро думает о Незуко, о Зеницу и Иноске, непонятно куда пропавших, но никак не о кольнувшем в кончиках пальцев тепле. Пройдёт ещё какое-то время, прежде чем его накроет с головой. К этому моменту они втроём — с Иноске и Зеницу — будут вовсю тренироваться в поместье бабочки. От Аой и Канао жалости не дождаться, поэтому выкладываться придётся на полную. Тем вечером Танджиро выйдет в сад поместья, чтобы наконец перевести дух и просто постоять в тишине, прилипнув взглядом к малиновому небу. Ветер, едва ощутимый, будет играть с рукавами его хаори. Танджиро, подставляя лицо закатному солнцу, представит, что чувствует его тепло. Он уйдёт так глубоко в себя, что не услышит шагов, и вздрогнет, когда из-за спины раздастся громкое «Камадо-кун». И обернувшись, Танджиро встретится с Кёджуро Ренгоку — столпом пламени, с которым они до этого не перекинулись, наверно, и парой слов. У него огненно-белое хаори, огненные волосы и огненные глаза. И Танджиро немного, совсем чуть-чуть, завидует. Ренгоку-сану, наверное, вообще не бывает холодно. Даже в лютую стужу, по колено увязнув в снегу, столп пламени будет гореть своим внутренним, ослепляющим огнём. Камадо откроет рот, надеясь выдавить из себя достойное приветствие, но напорется на ставший неожиданно резким взгляд Кёджуро-сана. Взгляд будет блуждать по лицу Танджиро и остановится на его губах. Юный Камадо жутко смутится, не зная, чем вдруг вызвано такое пристальное внимание столпа. И тогда Ренгоку-сан скажет: — У тебя губы синие. Камадо смутится ещё больше, неосознанно коснётся пальцами холодных губ. Кёджуро-сан окажется рядом пугающе быстро, поймает ладонь Танджиро своей. И тело в мгновение укутает непривычным теплом.

***

— Лобеш… — начал Иноске, но Зеницу зажал ему рот рукой. — Тише, — прошипел Агацума, во все глаза разглядывая смущающую своей внезапностью картину: столпа пламени, положившего ладонь на макушку Танджиро, и самого Камадо, вцепившегося в него, словно утопающий в борт проплывающей мимо лодки. Зеницу не знал всего, да и не мог, в общем-то. Но он не раз замечал, какие у Танджиро нездорово холодные руки и что губы у него временами синеют даже в тёплую погоду. Связать всё это и картину, представшую перед ними, оказалось несложно. Вздохнув, Зеницу потащил излишне любопытного Иноске обратно в поместье. Танджиро явился гораздо позже, с растёкшимся по лицу румянцем. К этому моменту Зеницу уже не был уверен — хочет он узнать подробности или нет. Но вот Иноске сомнениями не мучался и накинулся на Камадо с вопросами. Хашибира считал ужасной несправедливостью, что, пока они тренируются, Танджиро заводит дружбу со столпами. Агацума тихо хихикнул. Иноске ещё какое-то время повозмущался, однако быстро остыл и потерял интерес. А от красного и молчаливого Танджиро ответов они так и не дождались.

***

Танджиро разглаживал складки на своей форме, не зная, куда деть руки. Было слегка за полночь, и Камадо удивлялся, почему Кёджуро-сан назначил встречу на такое время. Но, как бы то ни было, уже минут десять юный истребитель демонов сидел на энгаве, кутаясь в клетчатое хаори и разглядывая звёзды. Красивая ночь. Очень подходящая для… того, что должно было произойти. Порыв ветра заставил Танджиро поплотнее запахнуться в чёрно-зелёную ткань. Теперь, когда он мог по-настоящему чувствовать тепло, холод ощущался ещё острее, чем раньше. За спиной раздались шаги, и, не успел Камадо обернуться, как на плечи опустилось чужое хаори. — Холодно? — спросил Ренгоку-сан, присаживаясь рядом. — Нет, — шепнул Танджиро, в лёгкой панике отводя глаза. — В смысле, уже нет. Кёджуро-сан негромко усмехнулся и положил голову на плечо Камадо. Ох… В наступившей тишине Танджиро казалось, что его грохочущее сердце вот-вот разбудит всё поместье бабочки. Он смотрел в небо только для того, чтобы не опускать взгляд на пламенные волосы, расслабленное, непривычно спокойное лицо и, ну… всё остальное. Мысли были где-то не здесь. Гнались за звёздами, наверное. — Камадо-кун, — вернул на землю голос, который (ни одна живая душа не должна об этом знать) уже снится Танджиро по ночам. — Я! — вскрикнул Камадо от неожиданности и тут же смутился своей глупой реакции. Кёджуро-сан с заметным усилием подавил смешок. Танджиро почувствовал, что лицо его просто пылает. — Камадо-кун, — повторил Ренгоку-сан шёпотом, вызывающим толпу мурашек по спине. — Что? — растерянно отозвался Танджиро, поворачивая голову. Губы обожгло. Камадо моргнул, густо краснея. Хашира широко улыбнулся. — Уже ничего. Он плотнее укутал Танджиро в своё хаори и поднялся на ноги. — Не сиди здесь долго, замёрзнешь. — Подождите! — юный истребитель, с трудом придя в себя, обернулся на уходящего Ренгоку-сана. — А ваше хаори?.. Тот небрежно махнул рукой. — Утром вернёшь!

***

Нет, это определённо выше его понимания. Как минимум, глупо было со стороны Танджиро уходить куда-то посреди ночи и надеяться, что Зеницу, с его-то обострённым слухом, этого не заметит. Правда, остаётся загадкой, из-за чего вдруг проснулся Иноске. — Эм… — начал Танджиро, крайне заинтересованно разглядывая пол под ногами, — я выходил… подышать воздухом. — И кое-кого встретил, — Зеницу кивнул на хаори на плечах Камадо. Хаори, хозяин которого им троим был прекрасно известен. Глубоко вздохнув, Агацума покачал головой. Что ещё за проявление собственничества — он перевёл взгляд на Танджиро, вырывающего хаори из любопытных рук Иноске — с обеих сторон?

***

И вот они втроём идут по городской улице. Зеницу хмурится, глядя на убежавшего вперёд Танджиро. Больно он радостный для человека, идущего на битву с демоном! Иноске, вон, и тот особого оптимизма не испытывает, так, выкрикивает иногда что-то воинственное, да голым торсом сверкает. Танджиро же весь светится как-то странно и чуть ли не напевает себе под нос. Хотя, в поезде они ведь должны встретиться с Ренгоку-саном, а это многое объясняет. Видимо, из них троих Зеницу — единственный, кто сумел-таки сохранить здравомыслие.

***

Ему холодно. Ему ужасно холодно. Ему кажется, что он задыхается, потому что… Чёртово воспоминание о чёртовых объятиях, укутывающих теплом. Чёртов огонь на губах. Чёртово хаори, хранящее чёртов выжигающий душу запах. И чёртова память, не дающая спокойно спать, сражаться и жить. Ну почему он не умер вместе с ним? Тепло, утекающее сквозь пальцы, солнце, непонятно зачем пытающееся согреть заиндевевшие тело. Танджиро мёрзнет, леденеет по самые пальцы так, что синеют ногти. Но остальные этого не видят. Никто не замечает холодных ладоней и ледяной корки на щеке, синих губ и снежно-белой кожи. Одеревеневшие пальцы тянутся, цепляются за ткань за мгновение до того, как обратиться ледяными осколками. Танджиро прижимает к себе хаори — горячее-горячее — и оттаивает. Понемногу исчезает синева, растворяется лёд. Несчастный кусок огненно-белой ткани жаром опаляет лицо, греет руки, теплом обдает грудь. Танджиро прижимается к хаори щекой. Тепло разливается по всему телу, но слёзы застывают на ресницах, обращаясь в колючие льдинки.