За гранью

Poets of the fall - Carnival of rust

На какое-то время боль застилает всё и кажется бесконечной. Пока не отступает перед онемелым холодом в теле и гулким туманом в голове. А за ней начинают медленно гаснуть звуки и краски окружающего мира. Полузабытое ощущение, которое, испытав однажды, не спутаешь ни с чем. Шестой Хокагэ не боится умирать: смерть давно ходит с ним рядом, угрожающе дышит в затылок, один за одним забирает тех, кто был дорог. Он свыкся с ней, какое-то время даже ждал, как давнего друга, что покажет тайную дорогу к тем, давно ушедшим. Только вот всё изменилось, и меньше всего ему хочется уходить сейчас. Да еще и так, сокрушенно думает он, вдруг обнаруживая покалывание знакомой ласково-искристой чакры в разорванной груди. Какая ирония, что из всех людей именно ей выпадает это видеть. Смех рвется из разодранного горла, вылетает зловещим бульканьем, кровавыми ошметками, и Какаши всеми оставшимися силами давит его. Не хочет пугать её ещё сильнее. Узнаёт её руки - по еле различимому аромату трав, душистого мыла и духов - она начала пользоваться ими лет в пятнадцать и с тех пор не меняла. Какаши любил её запах. Потому каждый раз незаметно набирал полные лёгкие воздуха, когда она оказывалась слишком близко. Так вышло и в этот раз - он интуитивно тянется за её запахом и чакрой, прекрасно осознавая, что умирает. Умирать ему не впервой. Умирать, не попрощавшись: такова смерть в мире шиноби, и потому с детства их учили не жалеть об этом. И Какаши не жалеет. Зато жалеет, что так и не успел надышаться ею. “Только не плачь, Сакура, - с сожалением думает Шестой, умирая на руках своей бывшей ученицы. - Хватит с тебя слёз”. И тут же чувствует её слёзы, вспоминая их на вкус. Кажется, она что-то кричит ему, её руки заслоняют свет - две большие ломкие тени - и отчетливо трясутся. От них к нему тянется изумрудная ниточка живительной чакры. Хотя оба понимают: никакого из существующих медицинских ниндзюцу не хватит, чтобы залечить такие повреждения. Его некогда онемевшее сердце рвётся к ней через уродливо развороченную клетку ребер, заходится в рваном, загнанном ритме, выплескивает бесполезную кровь из порванных в нескольких местах артерий. Его сердце, наконец, свободно в том, кому хочет принадлежать. Обездвиженный, ослепленный, немой, Какаши напоследок тянется к ней всем своим существом. Безжалостная чернота утягивает его вниз, обращает в ледяное ничто, а он отчаянно цепляется за целительные искорки чакры, греется о них в последний раз, пытается запомнить, хотя знает - без толку. Её тепло всегда принадлежало другому. Мир безразлично взрывается пустотой и осыпается вниз. И всё заканчивается.

***

Какаши снятся её руки и тихий голос, зовущий его по имени. Он просыпается в госпитале в темной палате. Часы, хищно горящие в темноте красным светом, показывают половину четвертого. Дежурная медсестра вскрикивает, встретившись с ним глазами, и убегает поднять на уши деревню, на неделю затаившую дыхание. Шестой выкарабкался. Тело не слушается: на восстановление потребуется время. Поэтому он лежит без сна и смотрит в потолок. Слушает, как медленно оживают коридоры больницы и улицы за распахнутым окном. Когда она, наконец, приходит, время далеко за полдень и, кажется, у него побывала уже половина жителей Конохи. Некоторых особо навязчивых посетителей персоналу больницы пришлось выталкивать из палаты, а гневные даттэбайо Наруто по этому поводу отлично слышны даже с первого этажа. Девушка, влетевшая в палату, слишком не похожа на привычную, вечно собранную Сакуру, которая никогда не опаздывает на работу. Под глазами залегли темные круги, волосы наскоро стянуты в узел на затылке, одежда мятая, явно вчерашняя. Он хочет спросить у неё, что произошло, а еще где её - личного врача Хокаге - носит, пока он тут лежит на смертном одре. Только голос к нему всё еще не вернулся, как и способность нормально двигаться, поэтому всё, что Какаши может, это прожигать бывшую ученицу взглядом. В конце концов, именно Сакура непонятно как вытащила его с того света. Поэтому он и сам не очень понимает, откуда в нём закипает такая сильная злость: не обязана же она после этого круглосуточно дежурить у его постели. Её неизменное присутствие в его снах, должно быть, тому виной. Из-за них он было решил, что она больше других волнуется о его выздоровлении, а все прикосновения и слова были реальностью. Идиот. Что, впрочем, совершенно не объясняет её опоздание на работу и то, что происходит дальше. Куноичи, кажется, вообще не замечает его возмущенный взгляд, молча заносит над ним руку с лечением и вдруг начинает плакать. Плохое предчувствие и беспомощность скребут по нервам хуже тупого куная по стеклу. Сдерживаемые всхлипы нарушают молчание, чакра льется из её ладони обезоруживающим ласковым теплом, и Какаши чувствует, что может пошевелиться. Медленно поднимает ладонь и, мысленно послав всё к чёрту, ловит бледные пальцы. От прикосновения тело пробивает током. Сакура дергается и замирает, оглушенно смотрит на него, так, будто впервые видит, а потом прикрывает глаза, пряча от него что-то темное, живое, незнакомое, поселившееся на самом их дне. Рыдания прекращаются, хотя мокрые дорожки продолжают блестеть на её щеках. Какаши всё еще не может говорить, поэтому смотрит на её слезы, на её искусанные губы, и отрешенно думает о том, что знает их вкус. Сакура тяжело-побежденно вздыхает, а потом вдруг роняет голову на одеяло, прислоняется щекой к его животу и просто лежит так, переплетая с ним пальцы. Другая его ладонь зарывается ей в волосы и неуклюже перебирает светлые пряди. Что случилось - так и рвется с из груди панический вопрос, прорастающий скорбной тишиной внутри, и, кажется, она знает, чувствует, что он хочет спросить. Кажется, она потому и здесь, что он не спрашивает. Пока не спрашивает. - Техника Цунадэ, - будто намеренно отвечает она на другой, незаданный им, такой неважный сейчас. - Я работала над ней много лет и, кажется, мне удалось её улучшить. Поэтому ты жив, - пока говорит, больше не смотрит в глаза, а будто бы мимо, остекленевшим взглядом, - Какаши. Молчание снова затапливает комнату. Это молчание - неправильное, вопросительное, испуганное, как и эта близость - странная и чуждая, словно непрошенная гостья. Словно её обращение - без привычного сэнсэй, сказанное с непонятной какой-то горечью. Словно беспричинный привкус потери на языке. Уходя, она не оборачивается, только замирает в дверях и роняет обреченное: - Мы все очень рады вашему возвращению, сэнсэй. В коридорах всего лишь не горит свет, но Какаши кажется, что сама тьма жадно смыкается за её плечами.