Шмель и Орхидея-2. Комендант женского общежития

      В тот день всё было так красиво! Так сияло и искрилось, что трудно было представить подобное в мире, где всё столь непросто и часто трагично.       А ярче всего светились двое: новоиспечённые муж и жена – Гамбит и Шельма.       Друзья глядели на них с недоумением, порой хмурым, хотя и натягивали время от времени улыбки для приличия – не огорчать же молодых, не омрачать же их никому непонятное счастье.       Мужчины, попивая игристое из бокалов, никак не могли определиться: завидуют они Лебо или всё-таки сочувствуют. Да, он взял в жёны, пожалуй, самую прекрасную девушку из Команды, но что толку, если даже поцеловать он её не может, уж не говоря обо всём остальном. А к чему тогда это празднество? Что так радует его? Неужели красота этой женщины совсем помутила ему рассудок?       Женская половина приглашённых не просто недоумевала – негодовала! Как могла Роуг согласиться на такое? Ведь это бред! Сумасшествие! И просто чудовищная несправедливость. Почти все юные студентки спали и видели себя в роли мадам Лебо, и точно подошли бы на неё куда больше Роуг с её-то женской никчёмностью.       Но, но, но…       Именно её, прекрасную, точно упавшая с неба звезда, кружил счастливый Реми, именно её обнимал бережно, как сокровище, именно ей улыбался, как долгожданному лучу солнца во мгле.       Как так можно, Шельма? Ни себе, ни другим…       В стороне от шипящих вполголоса девушек была одна – излишне полная и некрасивая лицом Кристина. Её, как и прочих, не миновала участь, которую студентки Школы имени Чарльза Ксавье в шутку называли «гамбитоманией», но в отличие от прочих, Кристи и думать не смела ни о зависти, ни об обиде на Роуг. Дурнушка прекрасно знала своё место, и от воображаемой картины, где она вместо Шельмы стояла бы рядом с Гамбитом, её передёргивало, и она с грустью отгоняла от себя непрошенные видения. Как же нелепо, уродливо и оттого… противно.       Вот со своей Руж он просто бесподобен.       Ох, какая же невероятная пара! Как будто отлиты из одного огромного золотого самородка. Нет, из какого-то сказочного звёздного вещества. И потому, наверное, светятся так – аж просто слепят своим притяжением друг к другу.       Кристина любовалась ими. Искренне любовалась, пока держала на руках маленькую Мадемуазель…       Девушка, которая всё своё сводное время отдавала изучению педагогики, уже целый месяц занималась с приёмной дочкой Лебо, и та в награду за труды своей воспитательницы делала кое-какие успехи. От хорошего питания, гимнастики и массажа девочка немного окрепла (хотя ходить самостоятельно ещё не могла), пыталась произносить отдельные слова и пользоваться столовыми приборами.       Девчушке подобрали имя, заверив, что ей несказанно повезло – ведь можно было взять то, какое ей самой понравится. Имянаречением занялась едва ли не вся Школа: каждый наперебой называл женские имена, и на одном из них – Ребекка – маленькая целительница вдруг оживилась и тихонько повторила: «Ека». Так и решили.       Один только Гамбит упорно продолжал звать малышку «ma belle mademoiselle», и прозвание это «приклеилось» к девочке крепче официального имени. Ребеккой Лебо она только числилась в файлах и документации Школы, звалась же исключительно Мадемуазель.       - Mademoiselle, - Реми, обычно немного растрёпанный и небритый, но всё равно притягательный, а сегодня в честь столь знаменательного события просто невероятно красивый, подошёл к Кристине и её воспитаннице и перехватил малютку на руки.       - Па-па, - радостно пролопотала кроха, как истинная француженка, делая ударение на последний слог.       Гамбит от такого совсем растаял, заулыбался ещё шире (хотя, казалось, шире-то уж было и некуда) и, задорно подмигнув Кристине, закружился с приёмной дочерью и прекрасной женой в чём-то наподобие вальса.       А девушка, оставшись одна, привычно ощутила стеснение в груди, резкий спазм внизу живота и горечь во рту. Горечь всегда появлялась. Наверное, из-за разочарования и из-за тоски по не своему, но такому любимому человеку. Интересно, догадывался ли он, что вызывают в ней эти его невинные подмигивания? Навряд ли. Да и вообще сомнительно, чтоб это его хоть сколько-то занимало. Впрочем, Кристина, как и прочие девушки, ни на что не променяла бы эти милые знаки внимания. Ведь от них всегда как будто что-то расцветало внутри, и хотелось летать, словно именно ты – да, именно и только ты! – и есть та самая прекрасная бабочка во вселенной, которую жаждут поймать чьи-то тёплые, осторожные руки…       Реми уже вовсю показывал дочурке свои чудесные фокусы с картами, сделав из этого целое представление: выбрасывал веерами красно-чёрные масти, и те сгорали в искристом лиловом пламени. Одних колод извёл, поди, десятка с два.       Мадемуазель визжала от восторга, гости хлопали в ладоши, а картёжник расходился всё больше, и Кристи ничего не оставалось, как только вместе со всеми любоваться зрелищем, стоя в сторонке. Она ещё раз бросила взгляд на любимого, а потом устремила его к прекрасной Роуг. Та блистала в таком невероятном платье, что аж захватывало дух.       Об этом наряде, который до рези в глазах сиял отблесками стразов, золотого шитья и глубочайшим декольте, уже успели вдоволь посудачить после девичника. То ли Гамбит украл его из дорогущего свадебного салона, то ли выиграл в покер целое состояние, но в мире, который с каждым днём всё больше и больше походил на дурной горячечный сон, такая роскошь казалась как будто чем-то инопланетным.       Вообще, Кристи всегда казалось, что Шельма и в телогрейке была бы умопомрачительно красивой, а вот её, Кристину, не спасло бы и это чудо-платье. Хоть из самого лунного света шей, а на корове всё одно седлом сидеть будет.       Девушка тяжело вздохнула и, пройдясь вдоль фуршетного стола, присоединилась к Джубили, с которой, пожалуй, только и общалась здесь хоть сколько-то близко. Ли была смелой и доброй, с живым характером, очень, надо сказать, симпатичной, но и в её карих глазах в тот вечер мелькали самые неоднозначные чувства.       Джубили задумчиво разглядывала коктейль в своём бокале, но видно было, что ни цвет напитка, ни его вкус нисколько не волновали её. Где она витала?       Верно, в том злополучном памятном дне, когда её девочкой-подростком угораздило свалиться прямо на руки Гамбиту. Конечно, куда ж девице падать, как ни в объятия мсье Лебо?       Любила она его, давно и сильно. С того самого момента, когда взглянула в добрые, с хитринкой, чудные глаза на улыбчивом лице и услышала завораживающее «ma petite» в свой адрес. И вся беда её состояла в том, что взрослый дяденька не смотрел на неё как на женщину. Хотя теперь и мог бы, конечно. Малышке Джубили давно уже исполнилось девятнадцать.       Рядом с «грозой электроприборов» стояла злая на весь свет цыганка Шукар и как-то угрожающе вертела в тонких смуглых руках шпажку для канапе.       - Прокляну гадину! – цедила она сквозь зубы, с остервенением ломая одну за одной деревянные палочки.       Обманчиво хрупкая, Шукар была чрезвычайно опасной для тех, кого ненавидела, и действительно могла если и не наложить проклятие, то загипнотизировать и заставить навредить самому себе – уж точно. Сила внушения у неё просто поражала. И пугала даже. Никто в здравом уме не пожелал бы ссориться с нею. И единственное, чего не могла сделать цыганская девушка – так это внушить Гамбиту страсть к себе. Над этим даже её «колдовская» сила оказалась не властна.       - Если ты сделаешь плохо ей, - рассеянно пробормотала печальная Джубили, очевидно, имея в виду Роуг, - то будет страдать он. Ты хочешь этого?       - Он всё равно будет страдать, - змеёй прошипела Шукар, дуясь ещё больше. – Долго не выдержит – пойдёт… хм… колядовать уже к Рождеству. А Шельма не простит, и они разведутся. Вот увидите. Помяните моё слово. Это ж как день ясно – ни по ладони смотреть не нужно, ни расклад делать.       Кристина хотела было что-то сказать, да передумала. Слишком много правды было в ядовитых словах отвергнутой цыганки. ***       Гамбит, немного устав от праздника, вышел покурить. Давно хотел избавиться от этой привычки, да всё срывался время от времени. Запах табачного дыма всегда мешал ему во время заданий и собственных тайных дел, выдавая, что называется, с потрохами.       Большинство прелестных мотыльков, что вечно слетались на огонёк его обаяния, морщилось от прогорклой вони, давно и насквозь пропитавшей одежду, да и здоровье у Реми Лебо было отнюдь не как у того же Росомахи, которому всё нипочём. А для того ли крошка Мадемуазель едва не отправилась на тот свет, спасая жизнь ему, чтоб он столь бессовестно сокращал отпущенные годы? Нет, это дело надо было бросать. Нечего Руж и Мадемуазель дышать отравой. А эта сигарета – последняя. Точка!       Просто уж очень тяжко, когда хочешь зацеловать жену до потери пульса, но, увы, та сделает это куда вернее, и, простите, в самом прямом смысле слова. Гамбиту совсем не хотелось омрачать торжество собственной безвременной кончиной.       У них всё было ещё впереди – Реми верил в это. И если б только не раскалённая лава, бьющаяся в висках и в паху, он мог бы сказать, что совершенно счастлив.       Затянувшись в последний раз, он резко выдохнул и потушил окурок о парапет балкончика, где стоял. Потом смял и, напитав потоком разрушительной энергии, выбросил пачку с остатками сигарет. Та, ярко вспыхнув, сгорела в воздухе. Лебо со смешанным чувством досады и облегчения собрался уже было вернуться к обожаемым жене и приёмной дочке, как вдруг услыхал шорох в вечерней темноте за спиной.       Резкий выпад с разворотом на почти что двести семьдесят градусов – и некто уже бьётся в его руках, раня чем-то жёстким, как шипы на одежде.       - Отпусти, я не драться с тобой пришла, - донёсся до слуха приглушённый грубый женский шёпот, и недоумевающий Реми убрал руку с шеи незнакомки.       - Гамбит с женщинами и не дерётся, - включив «того самого Гамбита», по которому сегодня рыдало полшколы, проговорил он. - Ты кто такая, красавица?       - Ещё одна подобная шуточка, Гамбит, и я забью тебя насмерть, - хрипло огрызнулось существо женского пола и, встав, наконец, перед мужчиной, тяжело и жёстко посмотрело ему прямо в глаза.       Новоорлеанский вор открыл было рот, чтоб какой-нибудь непринуждённой шуткой или комплиментом смягчить суровый нрав непрошеной гостьи, но тут же застыл с присохшим к нёбу языком.       На него из-под желтоватых костяных наростов на лбу и острых скулах смотрели недобрые зелёные глаза. У Руж тоже были изумрудные радужки, в которых порой закипала злость и негодование, но этот взгляд под странными розовато-рыжими космами колол, точно иглы, пропитанные ядом. Колол памятью о том страшном из прошлого, что так хотелось, но не получалось забыть…       - Ты… - шепнул остолбеневший Гамбит и осёкся, ощущая, как леденеют пальцы.       - Я, - бросила жутковатая девушка. - Эээ, только не вздумай упасть на меня, как тогда. А то, смотрю, побелел уже.       А у Реми и впрямь всё поплыло перед глазами. Как тогда. Да, именно, «как тогда»…       Горы трупов вокруг него… Горы. Трупы мужские, женские, детские… Кровь. Он стоит в луже крови. Кровь на нём. В глазах тоже – кровь. Вонь подземелий сливается с кошмарным запахом смерти. Его мутит, а пальцы немеют.       На него смотрят незнакомые лица. Лица расплываются, фигуры мутнеют. Люди, прогнавшие убийц из смрадного обиталища Морлоков, что-то говорят ему, а он не слышит. В ушах какой-то мерзкий звон, в теле свербящая невесомость. Только девочку, испуганную и зарёванную, он пока ещё видит отчётливо. У неё на лице какие-то костистые бляхи, на руках, которыми она в ужасе обняла себя, страшные выросты в прорехах одежд. Везде, где есть суставы, ВЕЗДЕ оголённые кости. В темноте подземелья они как будто бы светятся, фосфоресцируют...       «Но она жива… Жива… А они все мертвы! Мертвы!»       А виновен Реми.       Виновен… Виновен. Винове-е-ен!       Он делает шаг вперёд, через тёмную лужу крови. Шаг от мёртвого к живому. Но тут всё исчезает куда-то, стремительно тонет в багряном глухом тумане…       Реми нечасто припоминали тот позорный обморок. В конце концов, он был тогда совсем молодым, да и повод «сплоховать», как ни крути, имелся. Но теперь прошлое само пришло к нему, и оно совсем не тактично в отличие от товарищей по команде.       - Честное слово, Гамбит, до сих пор не знаю: благодарить тебя или ненавидеть.       Девица-морлок подошла ближе и положила ладонь на плечо Реми. От частого дыхания всё ещё немного кружилась голова, но в глазах немного прояснилось. Скосив глаза к плечу, Лебо невольно засмотрелся на бледную кисть, совсем неизящную и неженственную, с шипами выступающих костяшек и бугорками воспалённой кожи вокруг них. Своего рода кастет, который хозяйка никогда не потеряет, но и снять, увы, не сумеет.       Он дотронулся до костных выростов, спрятал ладонь в своей. Девушка, до того пытавшая его тяжёлым взглядом, опустила глаза и отдёрнула руку.       - Прости меня… Сара, - голос до того счастливого, а теперь будто бы раздавленного мужчины охрип и был почти неслышен.       Лебо понимал всю бесполезность этих слов, которыми никого и ничего уже не вернёшь, но с губ они всё равно сорвались.       - Да причём тут я? – девушка принялась прохаживаться взад-вперёд по балкону, но быстро бросила это занятие, так как постоянно стукалась шипами на спине и плечах о кирпичные стены. – Меня ты спас, и перед тобой-то я как раз в долгу. Вот поэтому и пришла… И не надо меня Сарой звать. Дурацкое имя. Я – Мэрроу. Понял?       Гамбит кивнул и вопросительно на неё воззрился. Тяжкие воспоминания потихоньку отдалялись, прячась до поры до времени в тёмных закоулках сознания. Из полутьмы на него вновь зыркнули зелёные глаза в обрамлении костяной маски, и Мэрроу продолжила, сухо и грубо:       - Тебя Злыдень ищет.       В горле у вора вновь пересохло.       - Эссекс?.. Зачем? – кашлянув, спросил он. О гениальном моральном уроде вспоминать тоже ой как не хотелось.       - Тебе лучше знать, - буркнула девушка из подземелий, вновь саданув Реми по самому больному – по прошлому на службе у Зловещего. – Я понятия не имею, зачем, но сто пудов ты ему очень нужен. Я теперь сама по себе, у меня своя стая, но к Морлокам, бывает, заглядываю. Недавно узнала, что в подземке прибили кого-то из шестёрок Злыдня, но перед этим вызнали, что Эссекс обещал большую награду за живого Реми Лебо. Не знаешь такого?       - Знаком немного, - отозвался Гамбит, хотя ему сейчас было и не до шуток.       - Короче, я тебя предупредила, - Мэрроу, желая, наверное, показать, что их «милая» беседа подходит к концу, ткнула ему в грудь костлявым указательным пальцем и вновь одарила своим то ли обжигающим, то ли леденящим взором. - Будь начеку. К Морлокам тоже не суйся – они либо расправятся с тобой по старой памяти, либо психу этому сдадут для опытов. Ты, надеюсь, не хочешь ни того, ни другого?       - Чисто по справедливости, ma fille, - вновь пригорюнившись, проговорил Лебо, - мне бы давно надо было прийти в подземелья, чтоб ответить за всё. Тогда бы уж точно полегчало.       - Хорош пургу гнать, Гамбит, - сплюнув, отозвалась Мэрроу и скрестила руки на груди, отчего гипертрофированные части её скелета как-то неприятно для глаз упёрлись в небольшие бугорки грудей. – Какая справедливость в том, что ещё и твоя кровь прольётся? Из неё убитые, что ли, восстанут? Не, не вздумай, а то собственноручно урою. Разве б я сейчас была здесь, если б не знала, что ты на самом деле неплохой парень?       - Спасибо тебе, - искренне поблагодарил Реми и задержал взгляд на юной мутантке.       Испуганный зверёк вырос в опасную хищницу, но было в ней и что-то от прежней девочки, что-то трогательное и даже неуловимо прекрасное. Вот именно в тот миг, когда она печально смотрела в темень под балконом.       Гамбит в который уже раз поймал себя на мысли, что и впрямь ужасно слаб до женского пола. Эту его особенность давно и безнадёжно измочалили всевозможными шутками и прибаутками, обычно довольно скабрезными и в основном плоскими. Но что ж он мог поделать с собой? Ведь как только в поле его зрения появлялась какая-нибудь (хоть какая) особа с мягкими округлостями вместо твёрдых грудных мышц, где-то внутри него тут же включался если не любовник (в силу возраста, например), то уж добрый друг и галантный рыцарь – точно. И каждая женщина была ему мила. Буквально каждая! Даже безобразная на первый взгляд девчонка с костями наружу.       - Чего я жду, не знаешь? – вдруг рассеянно спросила та своим пацанским голосом.       - Может, вот этого? – Лебо, ощутив приступ внезапной нежности, приблизился к девушке и обнял её.       Под пальцами его были совсем не девичьи мускулы да кости в дырах потёртой куртки, и всё равно захотелось погладить Мэрроу по плечам и прижать покрепче.       - Может… - шепнула та и, отстранившись, быстро спрыгнула с балкона.       У Гамбита при этом ёкнуло в груди, но всерьёз волноваться о Саре причин у него не было – уж чего-чего, а впечатления простушки, которая может убиться, спрыгнув со второго этажа, она не производила.       Беспокоиться Лебо стоило теперь о другом.       Вновь дико захотелось закурить, да от спалённых им сигарет уже давно и дымка не осталось. Ну, значит, оно и к лучшему.