Сильнее смерти

— Ты смог бы любить, зная, что не сможешь прикоснуться? — палка в крепких пальцах Обито хрупает с жалобным звуком, предваряя и остерегая от шуток. Но друзья не смеются. — Я и любил… — Какаши поворачивает голову к девушке, ловит взглядом прячущуюся в шелковистом шоколаде озорную улыбку и, словно признаваясь в чем-то тяжком, кивает: — спроси у Рин, она знает. — Рин?! — убийственные глаза бывшего разрушителя мира похожи на озера слез, а голос резок до мурашек на сгибе локтя. — Ты любил Рин? Он так открыт и недоверчиво-наивен в своем удивлении, что это поистине прекрасно. Смех все-таки рассыпается яркими искрами на полянке вокруг хороводов огня, смущая и без того красного Учиху. — Дурачок, — тихонько шелестит девичий голос, — какой же ты дурачок… Ее взгляд исполнен внезапной грусти, которую так и не повзрослевшая куноичи пытается вылить в костер, ее плечи опускаются вслед за руками, поддерживая такую тяжелую от бессмысленной и жестокой правды голову. — Обито, — Какаши опрокидывает взгляд в прошлое и находит там лишь бледно-розовые мазки воспоминаний, затерянные среди тысяч лишних и упущенных возможностей. Знаменитый Копирующий ниндзя умолкает, с удивлением замечая, что даже здесь — в ином мире, в объятиях смерти — внутри так гулко и надрывно бьется сердце при одной мысли о девушке, которая осталась «там». Или это не сердце, а душа, что тянулась навстречу счастью, преодолевая раз за разом каждую возведенную им самим добротную стену? — Так это… не Рин, — до гениального стратега и бессердечного убийцы наконец доходит внезапная грусть сидящих у костра друзей. Смущаясь своей неловкой выходке, Обито садится рядом с Какаши и протягивает ему палку с нанизанным зефиром. А загробный мир не так уж плох, здесь пространство и время подчиняются лишь желанию человека: хочешь — сиди у костра, хочешь — подрумянивай воздушное лакомство. — Тогда, может, и мне расскажешь? Я бы хотел тебе помочь с этим… — Я что, похож на бабулю с огромными сумками? — Какаши строго глядит на друга, напрасно пытаясь удержать лучики смеха, разбегающиеся из краешка глаза. Рин снова смеется, и Обито, глядя на счастливое лицо любимой, тоже улыбается, широко, как в детстве. Его обезображенное лицо так напоминает сейчас того мальчишку, который был слишком добрым, чтобы справиться с безумием мира. — Это совсем неинтересно, мой друг, — Какаши поводит плечами, снимая резко накатившее напряжение, стараясь оборвать нить, что дергает его за самое нежное, светлое, сладкое воспоминание, причиняя мучения — ни вернуть, ни прожить заново. — Я выбрал одиночество, я был уверен, что ваших смертей мне хватит через край. Любая привязанность была угрозой. И я отказался от них. Работа, дом, Майто с его глупым соперничеством. Многие мои знакомые погибли, но я не переживал их смерть так сильно, как вашу. И я был уверен, что смогу так до самого конца… — А потом появилась она. — Рин подхватывает брошенную на ветер недосказанность, помогая по-дружески облегчить боль утраты. — Не бойся, Какаши. Расскажи ему о Сакуре. Костер догорает, делая тени глубже и сильнее. Лицо Какаши, даже здесь скрытое маской и протектором, теряется в густой тьме небытия. — Сакура… — ее имя на его губах горчит тысячами несорванных поцелуев. Тысячами упущенных моментов и несказанных слов. — Знаете, я рад, что она никогда не узнает о моих чувствах. Было бы ужасно глупо и жестоко оставлять ее одну, да еще и с разбитым сердцем. Обито вздрагивает, вытаскивая палку со сгоревшим зефиром из рук Рин. Девушка плачет, погруженная в сопереживания другу и его нескладному счастью. Потому что есть кое-что, о чем не догадывается этот гениальный дурачок. — Она знает… Рин говорит тихо-тихо, но сидящие на полянке у костра посреди Вечности Какаши и Обито слышат каждое слово. Слышат. Чувствуют. Какаши наклоняет голову и крепко сжимает челюсти. Палка в его руках жалобно хрустит, пытаясь выдержать навалившееся осознание. Обито переводит взгляд с Рин на Какаши, с Какаши на Рин, и в его груди так по-земному закипает обида. — Я не понимаю… — он пытается сдержать справедливое негодование, чтобы не обидеть друга, но получается плохо. Обида разгорается, захватывая его душу, заставляя гореть алым огнем гнева, таким ярким, что за его сиянием не видно костра. — Я не понимаю, почему ты не сказал ей? Почему не пытался? Почему ты все упустил, Какаши? — Молчи уж, — Рин дергает Обито за руку, заставляя сесть рядом, и выразительно смотрит широко распахнутыми глазами, — сам-то хорош! Когда тебя придавило камнем в пещере, когда ты был на пороге смерти, много ты мне рассказал о своих чувствах? Или, может, до этого пытался? Обито садится, уткнувшись лицом в ладони, и тихонько ворчит что-то себе под нос. Какаши помешивает угли, старательно отводя взгляд от друзей в надежде, что застрявший в горле ком рассосется, что он сможет отшутиться, как обычно, и замять неприятную тему. Обмануть тех, кто так переживает за него. Вот бы еще самого себя получилось уговорить не расстраиваться. Стереть сожаления о собственной слабости, о том, что долгие годы ходил рядом с Сакурой, упивался звучанием ее голоса, нечаянными прикосновениями, теплым сладким запахом ее волос, но так и не смог сказать о главном. Не нашел в себе сил. Испугался потерять ее. Навсегда утратить доброе дружеское отношение. Струсил. — Теперь уже бессмысленно говорить об этом, Обито, — Какаши бросает свою палку вместе со сгоревшим зефиром в костер и встает. Он засовывает кулаки в карманы по старой привычке, поднимает голову вверх, словно хочет посмотреть на усыпанный звездами небосклон, закрывает глаза. — Эти разговоры ничего не исправят. Гнетущая тищина, зависшая над полянкой, разрывается осторожным вопросом Рин: — Ты можешь видеть ее? Пробовал посмотреть, как она там, среди живых? Она встает позади в полушаге, тихонько кладет руку на плечо друга, в ее голосе странная интонация. Какаши оборачивается, смотрит в доверчивые карие глаза, грустно улыбается. — Посмотреть, как она счастлива с кем-то другим? Нет, Рин, не пытался. Я, конечно, благородный рыцарь, но не настолько… Врать здесь бессмысленно. Ложь за гранью смерти обретает ужасающий привкус, кажется, будто внутри заливают протухшей водой едва тлеющие угли костра. Холодно, мокро, мерзко. — А если бы ты мог вернуться? Обито все еще сидит у костра и смотрит на полуобугленную зефирку, спасенную из рук Рин. Его голос непривычно серьезный, твердый. Для подростка, которым он вдруг обернулся, это так странно, что Какаши оборачивается и внимательно смотрит на друга. — Ты что-то знаешь? Если да, то не тяни! — Нет, Какаши, сначала ответь, что бы ты сделал, если бы смог вернуться? Так и провел остаток жизни, нарезая круги вокруг любимой девушки, боясь признаться, подойти, попытаться? Так и жил бы в страхе, что она откажет? Так и… — Что, черт побери, ты пытаешься мне сказать? Что есть возможность вернуться? Какаши в два шага оказывается рядом и хватает Обито за отвороты его синей курточки. Мысли, посеянные неосторожно-глупыми вопросами, будоражат. Заставляют надеяться. Надеяться там, где надежды не может быть в принципе. За чертой. За гранью смерти. Там, откуда никто никогда не возвращается. — Если ты ее правда любишь. — Говори! Рин отворачивается от двух вцепившихся друг в друга мальчишек. Взрослый Какаши, сенсей 7 команды, прямо сейчас стал ровесником Обито. С этой раздражающей челкой, вечно выглядывающей из-за протектора, которую так и хочется заправить под ткань. Она улыбается и плачет, сжимая за спиной пальцы. Если бы это были настоящие, живые пальцы, ей сейчас было бы очень больно, но телесная оболочка доступна живым, а здесь… здесь есть лишь образы и воспоминания. Очень похожие на земные, вот только все равно лишенные чувств. Настоящих чувств. Однако Какаши и впрямь злится на Обито. Пылает ярче костра. Того и глядишь, сгорит. Рин снова улыбается воображаемому звездному небу: «злится»… — Сначала поклянись, что расскажешь ей о своих чувствах! Обито отталкивает Какаши и разбрасывает руки в стороны. — Ты можешь отсюда уйти! Можешь! Я не могу! Рин не может! А ты — да! Твоя любимая жива! И Ты можешь вернуться к ней! Я помогу, только поклянись, что расскажешь ей все! Признаешься во всем! Какаши смотрит исподлобья, дышит тяжело и пытается выдавить из себя нужные слова. Он не хочет верить, не хочет надеяться. Слишком часто в его жизни все шло прахом. Слишком часто его мечты осыпались золой к ногам. Но ведь врать бессмысленно. И Обито знает, как вернуться. Значит, что? Способ есть? И он сможет… — Клянусь. Обито довольно утирает рот, подходит к другу и кладет ему руку на плечо. — Только у всего есть своя цена, Какаши. Помнишь, о чем я спросил тебя в самом начале? Боль звонкой стрелой пронзает душу, утыкаясь в самую середку, разрывая на части всходы глупой надежды. Так и знал. Знал. Черт! Вернуться нельзя. Снова стать живым невозможно. Это все зря, все так глупо! — Нельзя прикоснуться? Мне будет нельзя к ней прикоснуться? Обито хмурится, пытаясь подобрать слова для ответа, но Какаши уже несет. — Я должен буду признаться ей во всем, да? Скажу, что люблю, люблю так сильно, что заключил сделку с дьяволом, чтобы вернуться! Скажу, что она — все для меня! Что одно ее присутствие дает мне силы, наполняет радостью! Что я готов вечно быть просто другом, лишь бы она была рядом, потому что просто не могу поверить, что такого как я можно любить?! Скажу ей… Скажу все, о чем думаю. А потом? Потом что? Что потом?! Какаши кричит, кричит в пустоте Вечности, и голос его наполнен слезами. Рин смотрит на Обито. На бесконечную грусть в его глазах, на опущенные плечи и крепко сжатый кулак. Она подходит, кладет руку на второе плечо Какаши, берет Обито за свободную руку, замыкая круг объятий. — А дальше вы будете жить долго и счастливо. Запомни, Какаши. Ты обещал рассказать ей. Ты поклялся. — Стой, Рин! Что если я коснусь ее, что тогда? Она умрет? Да? Если так, то я не хочу возвращаться. Нет… — Такой умный и такой дурачок, — Рин смеется, запрокинув голову, но в ее глазах все ещё слезы, — так и не понял, что есть кое-что посильнее смерти? Яркая вспышка ослепляет. Только мгновенье еще друзья стоят рядом, синхронно повернувшись друг к другу и странно улыбаясь. А потом все вокруг заполняет тьма. Мокрая и холодная, словно купание в той реке, где его настигла вражеская техника. Пустота вне пространства и времени рассыпается острыми осколками. Боль заполняет тело до самой последней клеточки. Режущая, невыносимая боль. Горло раздирает холодным, забирается внутрь, подступая к сердцу. Кашель такой силы, что кажется, сейчас вместе с водой вылетят легкие. Кровавыми сгустками на землю. У самых ног, обутых в высокие коричневые сапоги. Кашель не успокаивается. Доводит до судорог онемевшее на холоде тело. Мокрая одежда заставляет дрожать, крупным ознобом бьет от дрожащих губ до самых пяток. Какаши поднимает руку и лупит себя со всей силы по лицу — больно… Так больно, словно он снова жив… — Что вы делаете, сенсей? Успокойтесь, я вас сейчас подлечу! Пожалуйста, постарайтесь не шевелиться, я с таким трудом завела вам сердце! Какаши замирает, наплевав на грозящие разорвать его позывы тела: на кашель, дрожь, боль… Голос рядом. Ее голос… — Сакура? — Пожалуйста, еще немного, мне нужно вылечить эту рану, кунай почти достал до сердца, еще бы чуть-чуть и я бы ничего не смогла! Помогите мне сейчас, полежите спокойно! Я прошу вас! Пожалуйста, только не умирайте больше… Какаши закрывает глаза, пытаясь привыкнуть к мысли, что он снова жив. Что прошло всего несколько минут между тем как он умер и снова воскрес. Что Сакура… Сакура рядом, беспокоится за него, пытается спасти, плачет, вымазавшись в его крови по самые глаза. Время снова вернулось. Чувства вернулись. Жизнь… «Ты обещал рассказать ей» — голос Рин звучит в мыслях с невообразимой четкостью — «Она знает». Так громко и близко, словно ей удалось залезть к нему в голову. «Долго и счастливо», — резко врывается звонкий Обито. Их голоса все еще звучат эхом, когда внезапное чувство пустоты накрывает тяжелым пониманием. Их больше нет. Рин и Обито. Нет нигде. Словно именно это цена, которую пришлось заплатить, чтобы Какаши мог вернуться… Он улыбается сквозь слезы. Протягивает руку и ловит розовый локон, нависший над глазом. Отводит за ухо, застывает на мгновение пальцами на испачканном кровью контуре челюсти, проводит линию вдоль, остановившись у припухлых губ. — Я люблю тебя…