Начало после конца

Сеул. Корея.

Существует мнение, что любовь дарит радость, а если человек испытывает страдания от своих чувств, то это — эмоциональная зависимость. Чонгук зависим до кончиков пальцев ног. Безответная любовь на первый взгляд такая же прекрасная, но со временем становится ясно, что она в стократ мучительнее и больней. Болевой порог индивидуален для каждого человека. Один стойко переносит боль, другой плачет и кричит, бьется в агонии, предвестника смерти молит о пощаде, только он обычно не слушает. Хладнокровно хмыкает, добивает, Чонгуку кивает, благодарит за очередную жертву. Чонгук думал у него самый наивысший болевой порог. Сегодня эта мнимость рассыпалась мельчайшей крошкой, что скрипит под подошвой чоновых Том Форд. Она не только на полу, она на языке неприятным белым осадком. А может это собственный яд, что выделяет сердце, что живым оказалось. Этот черный сгусток оживил один единственный в своём роде омега, что сейчас за тысячи километров от Чона. Чонгук стоит у окон в пол со стаканом бренди в руке, вглядывается в ночной город, что освещён миллионом огней. Для Чонгука город темный. Ведь тот, кто служил огоньком для альфы — сбежал. Нагло сбежал, избавился от тяжести со своих плеч. Не выдержал. Свалил все на Чонгука. А альфа выдержит? Все чувства будто притупились в организме, тело не слушается, а мозг будто впал в вечную спячку. Может он давно уже умер, может клиническая смерть настигла его, а альфа стоит, смотрит невидящим взглядом в закат, про себя единственный вопрос повторяет. За что? А сзади высокая фигура смерти возвышается. Она, облокотившись о стол, ногти пилкой подпиливает, на спину альфы поглядывает, ждёт. Она всегда с ним. Тенью ходит, уверена, что придёт ее час, когда она сможет свои костлявые объятия раскрыть для него. Дверь кабинета хлопает, впуская запыхавшегося Хосока. Альфа разминает шею и резко тормозит. Он эту клокочущую боль сразу почуял. Она сизым дымом комнату наполнила, вокруг Чонгука кольцами вьётся, будто сигаретный дым. Альфа не шевелится, даже не думает. Он будто не тут. У Хосока по рукам неприятные мурашки ползут. Единственный раз, когда Чон видел друга таким, когда у него умерли родители. Влетели на скорости в грузовик. Но тогда был тот, кто приласкал, успокоил, разделил эту боль. Сейчас боль делить не с кем. Потому что тот, кто отнимал ее, сейчас является ее источником. — Он все продумал. Влез в нашу базу данных, стёр своё имя, будто Мин Юнги никогда не существовало, — осторожно начинает Хосок. Он прожигает размерно вздымающуюся спину брата, выдыхает. — У Джина ещё есть база всех данных, по типу глаза Бога. Но если он стёр нашу, обойдя всю нашу серьезную защиту... Говорить о другой базе не стоит. Ему кто-то помог. Не мог же он сам... — Хосок осекается, когда альфа поднимает бокал к губам, делая глоток. — Мог, — у Чонгука голос охрипший. Не зная его, Хосок даже подумал бы, что он кричал. Но он слишком хорошо знает Скорпиона. — Но как? И вообще, зачем Юнги сбегать от тебя. — Затем, что он шлюховатая мразь. Все равно сбежал к своему Намджуну. Я клянусь, что когда найду его — сожгу весь город к чертям. А выживших заставлю жрать пепел. Раз мне сейчас так хуево — то всем будет, — бокал с бренди со звоном разбивается в руке Чона. Алые струйки крови капают на тёмный паркет вместе с осколками. Только там не только стекло, под ногами его безответная любовь. Чонгук внешне спокоен, но лишь Хосок видит то ужасное соприкосновение двух сторон Скорпиона. Никто никогда не заставлял столкнуться две личности альфы, Юнги за час это сделал. Он просто собрал вещи и покинул страну, почистив всю базу, оставляя Чонгука спорить с самим собой. Впервые он не знает, что делать. Впервые ему хочется схватиться за волосы, оттянуть и приложиться об стену со всей силы. Чтоб хоть на мгновение забыться. Здравая сторона орет Чонгуку звонить Джину, просить доступ к глазу Бога, но Скорпион шипит, ядом прыскает, приказывает Чонгуку похоронить омегу. Альфа хватается за голову, воет раненым зверем. А Хосоку уши закладывает от пронизывающей боли. Никто не вправе доводить Скорпиона до такого состояния. Но этот маленький омега довел. Он глубоко свои корни в Чонгука пустил. Теперь ему выдирать их без анестезии придётся. Занозу за занозой. Но он вытащит Юнги из себя, хоть на это уйдёт не один год. Хосок делает шаг к брату, мысленно того молит держаться, но натыкается на вытянутую руку. — Закажи могилу из белого мрамора. Пусть на нем выбьют «единственный, приручивший скорпиона». И больше ничего. И помести её на самом краю кладбища, у того обрыва. — Но он же жив... — Хосок пятится назад, когда Чонгук поворачивает свою голову и выжигающе смотрит на брата. — Для меня Мин Юнги умер в час ночи, когда частный самолёт триста пятый под именем Ким Намджуна взлетел с аэропорта Сеула. Внутри все рвется, будто он лаву проглотил, будто кожа лоскутами сходит. У Хосока отчётливо в носу запах горелой плоти, что предвещает об огромном пожаре. Ведь Чонгук спалит город к чертям, он слово сдержит. Сам будет стоять в своём пентхаусе на тридцать шестом этаже и наблюдать за полыхающим заревом, что будет охватывать все здания, людей. А у Чонгука в носу лишь один единственный запах, от которого избавиться до скручивающих конечностей хочется. Терпкий глинтвейн. Единственный в своем роде. — Ты сделал, что я просил? — альфа полностью поворачивается к другу, выуживает новый стакан и плескает туда бренди на два пальца. — Да, те ублюдки, что воровали у тебя уже ждут на складе за городом. Наши ребята поймали их, когда они собирались на контрабандном судне покинуть Корею. — Почему у всех такое чувство покоя просыпается, когда они думают, что будь они не в Корее, я их не достану? — вопрос абсолютно серьёзный, Хосок даже теряется. Но пожимает плечами. — Мне разобраться? — Вместе поедем сейчас туда. Пока не могу добраться до этой бляди, буду пускать кровь этих ублюдков. Они куда не лучше. «Они хуже», — думает Хосок, но молчаливо следует за Чоном, который попутно натягивает чёрное пальто и выходит из кабинета. Повисает звенящая тишина, и лишь у тумбы на полу валяется рамка с вдребезги разбитым стеклом, за которым на фотографии улыбается омега с сахарной кожей, что будто просвечивается на солнце и белоснежными волосами.

🦂🦂🦂

Юнги невидящим взглядом буравит бежевую плитку роскошной ванной комнаты. На ней розы бутонами распускаются, а на картине перед раковиной солнечный день нарисован. Но у омеги внутри метель бушует. Она замораживает все конечности, кожу, миллиметр за миллиметром, оставляя сердце, что от давления готово лопнуть. Юнги не смотрит на раковину, где на углу лежит приговор с двумя полосками. Нет. Не сейчас. Омега хватается за виски, сильно сжимая. Жмурится, в горле отчаянный крик рождается, наружу рвётся. И черт знает, чего именно Мин боится. Наверное, когда Чонгука по какому-то новостному каналу обвиняли в смерти семьи, где было трое детей. Все погибли. Наверное, когда краем уха Мин подслушал разговор по телефону. «Этому отродью род продолжать ни к чему. Пусть все сдохнут.» У Юнги холодный ужас потоками по коже прошёлся. Холодными щупальцами окутал, в пучину, на дно потянул. Юнги никогда так не боялся. Никогда настолько прошибающее чувство не сковывало омегу. Будто на протяжении минуты ударяет все двести двадцать вольт. Внутри завывания северные, будто приветствуют вечную стужу, что грядет. Чонгуку нельзя знать о ребёнке. Мина будто в чан с раскалённым железом опустили, разом все кости переломались. На деле он просто сидит, облокотившись о стену, но внутри он слышит хруст своих костей. Будто те не выдерживают давление тела. Плоть будто кусками слоится, без анестезии лоскутами скатывается. Чонгук в Юнги в самых потаенных уголках. Его за раз из сердца Мина не достать, но тот будет. Раз за разом, кусочек за кусочком, он будет вытаскивать, кричать, биться в агонии, но достанет все до конца. Юнги, придерживаясь о керамические бортики ванной, поднимается на ноги. Они будто свинцом налились, забыли своё предназначение. Омега смотрит пару секунд в отражение, откуда в ответ смотрит бледное создание с мешками под глазами и невероятно бездонной болью в них. Шоколад будто в стократ похолодел. Он не льётся больше растопленным грильяжем, он застыл от температуры внутри. Мин хватает телефон, дрожащим пальцем открывая чат, который никогда больше не надеялся открывать. Но сейчас это единственный человек, что может помочь. Что может вырвать Юнги из цепкой хватки Скорпиона. Ведь тот так просто своё не отдаст. А Юнги до кончиков пальцев принадлежит Чонгуку. Последнее сообщение светиться с датой 2018 года. Омега тогда просил купить ему любимую Анну Павлову в кондитерской в центре города. Не знал, что то были последние секунды, когда сердце Мина принадлежало Ким Намджуну. «Я не остановлю тебя, езжай. Но ты придёшь ко мне опять. Разбитый, потерянный, придавленный тяжестью отношений со Скорпионом. Но я приму тебя даже через десять лет, потому что мои чувства к тебе не заканчиваются простым люблю. Это что-то большее, необъяснимое. Просто напиши мне, я заберу тебя», — эти слова в памяти Юнги застыли навсегда. Последние слова Намджуна перед тем, как он покинул родную Испанию.

«Забери меня пожалуйста»

MG 2020

«Собери все необходимое и езжай в центр. Там тебя встретят мои люди. Дальше следуй их указаниям.»

KN 2020

Три секунды. Где-то поверье было, что если человек отвечает в течении десяти секунд — он влюблён в тебя. Намджуну понадобилось три. Не задаёт лишних вопросов, не перезванивает с нервным «что случилось?». Но Юнги не меняет Чонгука на него. Сейчас эта самая необходимая мера и он единственный человек, который может помочь развивающемуся ребёнку родиться здоровым. И вообще родиться.

🦂🦂🦂

Кортеж из чёрных внедорожников тормозит у огромного здания явно заброшенного цеха. Колёса тормозят по гравию, поднимая столбы пыли. Посередине кортежа черный рэндж ровер велар зверем стоит. В его капоте свинцовые тучи отражаются. Первая капля разбивается об тонированное стекло прежде, чем дверца авто распахивается. Чонгук выходит последним, молчаливо кивает придерживающему дверь Ровера альфе и следует ко входу в цех. Одним движением руки заставляет своих людей застыть на месте, оставляя лишь Хосока, что молчаливой тенью следует сзади. Охрана Чона переглядывается, неуверенно смотрит на Хосока, будто ища подтверждение слов. Чонгук сам никогда руки не марал. Он всегда был зрителем в первом ряду, что с наслаждением наблюдал за муками предателей. Огромное помещение встречает альф звенящей тишиной. Серые стены, уже покрытые мхом, навевают уныние. У бетонной плиты стоит человек Чона, присматривая за тремя пленными мужчинами, которые сидят на стульях с привязанными руками. Альфа, в чёрном костюме, завидев босса, выпрямляется. — Как ведут себя? — подбородком Чонгук кивает на притихших пленных. — Все спокойно, босс, — кивает мужчина, взгляд сразу уводит. Потому что у Чона там оголенные провода, только глянь, долбанет в миллион вольт, спалит дотла. — Отлично, свободен, — Чонгук делает шаг к стульям, разминая шею. Он одним движением скидывает чёрное строгое пальто от диор и поправляет смоляные волосы, что влито уложены назад и собраны в небольшой хвост сзади. — Иди к остальным, тут сейчас дышать будет нечем, — кивает Хосок поравнявшемуся с ним альфе. Тот ничего не говорит, согласно моргает, покидая здание. Он верит. Ибо Чонгук сегодня очень опасный. От него отчаянием за километры веет. А отчаявшийся человек — это самое страшное существо. Скорпион сегодня никого жалеть не будет. Он прольёт кровь повинных, будет пытаться заглушить другую клокочущую боль. Одним движением Чон срывает мешки с голов альф и пока те расфокусированным взглядом пытаются прийти в себя, бьет одного по лицу, что стул откидывается назад. Но Чонгук хватается за дерево, возвращая обратно. — Как вообще в вашу тупую голову пришла мысль, что у меня можно что-то воровать? — Чонгук приближается к лицу мужчины, кривится от приторного запаха кардамона. Затем хватает того за волосы, прикладывая о бетонный блок сзади. Альфа рычит, жмурясь от выступивших слез. — Если нет мозгов, можно было хоть мое имя прогуглить. Чонгук из заднего кармана чёрных брюк достаёт нож и одним движением втыкает его в распятую ладонь, которую прижал к бетону. Чон вкладывает всю силу в удар, что бетон идёт трещинами. Пленный кричит истошно, не сдерживается, а Чонгуку и на долю не легче. Всегда другие вопли служили бетховенской сонатой, успокаивали. Но это было до появления хрупкого омеги в его жизни. Все изменилось. Чону впервые не хочется находиться здесь. Хочется ехать обратно в особняк, прижать Юнги к себе, зарыться в его молочного цвета волосы и вдохнуть такой любимый запах глинтвейна. Хочется прижать его к себе, сидя перед камином, слушать его тихие возмущения по разным поводам. Вот что хочется великому Скорпиону. Зверь тоскует по своему мальчику. — Ты ничего не добьёшься, убив нас! Сейчас многие направили свои силы против тебя, — кричит второй, дергая руками. Чонгук злобно скалится, подходя к альфе, что так злобно плевался словами. Но стоило Скорпиону только шаг в его сторону сделать, как тот весь пыл потерял. — Да что ты? — хмыкает, — Мне не нужно чего-то добиваться. Но вы послужите уроком другим, чтоб не повадно было. А то, я смотрю, до многих не доходит. Чонгук вытыкает свой нож из ладони вновь закричавшего альфы и вонзает его в плечо второму. Тот сжимает зубы рычит, но взгляд не отводит. — Ты жалок, Скорпион. Без своего омеги — ты никто. И ты это знаешь, поэтому и запер его в своём особняке. Но ему не жить, потому что это твоё слабое место. Будучи распятым перед народом, его забросают камнями, и ты... — несказанные слова перерастают в истошный вопль. Чонгук со всей силы обеими руками вонзает два кинжала в глаза альфе. Хосок на секунду жмурится, но продолжает оставаться в стороне. Для Чонгука тема его омеги — запретная. На ней табу под миллионом шифров и замков. А те, кто ковыряет рану Скорпиона, пытаются пробраться в святилище, тому жить останется мучительные секунды. У пленного кровавые слёзы текут, он дергается в агонии, вопит, пытается руками до глаз дотянуться. А у Чонгука внутри пожар разрастается. Он ни на секунду образ Юнги из головы выкинуть не может, но при упоминании его вновь картинки в голове замелькали. Тёплые объятия перед камином сменяются на перепачканного омегу, что в ногах народа лежит. Люди плюются на него, кидают, что под руку попадётся. Юнги закрывается, руку к животу почему-то прижимает, а Чонгук стоит перед панорамными окнами самого высокого здания и вниз смотрит, ничего не делает. Даже на высоте нескольких сотен метров Чонгук этот взгляд ловит. Его передёргивает, сердце лопается, разбрызгивая алую кровь повсюду. Чон вытягивает руку и в неё тут же ложится идеально заточенная катана. Хосок моргнуть не успевает, как правая щиколотка второго пленного отлетает в сторону. Хосок видел много Чонгука, он знает его уже очень много лет, но впервые видит такого. Им сейчас не ненависть или злость правит. Альфа в отчаянии. В нем она волнами клокочет. Его от неё по десятибалльной шкале землятресения трясёт. Он и про третьего не забывает, вдоль распарывает плоть от шеи до бедра. Прикрывает глаза, прислушивается к своему зверю, но ничего. Тишина. Глубокая тишина. От неё Чонгуку рвать волосы на голове хочется. Хочется заорать. Никакого удовлетворения, даже малейшего. Белая рубашка с чёрными подтяжками вся заляпана кровью ещё бьющихся в агонии альф. Чонгуку противно от их криков. Но и тишины не хочется. Ибо если Чон останется наедине с собой, он сожрет себя. Альфа кровавой рукой зачесывает волосы и отбрасывает в сторону катану. Хватает своё пальто и идёт на выход. Хосок смотрит тому вслед, ждёт приказа. Он знает, что надо делать, но все равно ждёт последние слова брата. — Сожги, — звучит будто из самого ада. Голос того, кто на девятом кругу сидит, того, кто уже все остальные прошёл, все видел, все чувствовал. И под конец от него ничего не осталось. Хосоку впервые ужасно видеть такого Чонгука. Разбитого. Вывернутого наизнанку. Чонгук втягивает вечерний воздух, пытается вновь прислушаться. Но внутри лишь быстро бьющееся сердце. Что ещё живо, которое ещё не разорвало. Чонгуку не легче и легче не станет. Время не лечит. Нет, это не так работает. А все философы, кто втирает это — психопаты с розовыми очками. У Чонгука их с детства нет. Не досталось ему на всемирной раздаче. Может, Юнги правильно сделал, что сбежал от Чона. Ему безопаснее вне Кореи. Но вот как Чонгуку жить без того, кто вдыхал в него жизнь каждое утро?

🦂🦂🦂

7 years later. Барселона. Испания.

— Ну и что ты делаешь? — Юнги приподнимает брови, смотря, как его сын встаёт на барный стул и ставит чашку с шоколадным батончиком в микроволновку. — Так вкуснее, па, — улыбается Мирэй, наблюдая за крутящейся тарелкой. Мирэй вылитый отец. У омеги смоляные волосы, доходящие до плеч, которые он наотрез отказывается стричь и такие же антрацитовые радужки, только теплее на несколько тонов. Намджуна передергивало первые года, когда он глядел на мальчика. Все бурчал, что гены не пропьёшь. Зато от Юнги омеге достался очаровательный носик и лисий разрез глаз. Омеге всего шесть, но Юнги иногда ёжится от силы его зверя. Как когда-то сказал Ким: «В нем слились два самых сильных и независимых зверя Кореи.» Омегу часто шарахались люди, знающие монстра Кореи. Поэтому скрывать от мальчика, кто его отец Юнги не стал. Мирэй не спрашивал ничего. Он молчаливо и долго глядел на фотографию отца, а затем прижал ее к груди и обнял Юнги. Тогда Мин впервые заплакал перед сыном. — Отойди от микроволновки. Это опасно, от неё такие радиоволны исходят, — хмурится Юнги и перемешивает овощи на сковороде. — И вообще, для кого я это готовлю? — Для Намджуна. Мы же сегодня на презентацию идём все равно, — когда микроволновка пищит, омега достаёт растаявшую шоколадку и внюхивается в ее запах, закатывая глаза. — Портишь продукты, — качает головой Мин, включая вентиляцию. Мирэй что-то бурчит, усаживаясь за светлый стол. — Презентация — это не место, где можно поесть. Хоть там и будут столы закусок. Это неприлично. — Ещё какое место, па. Особенно, если главный этой презентации Намджун. Кто мне что скажет? — Мирэй отправляет ложку с шоколадом в рот. — Кого я воспитал, — качает головой Юнги и еле сдерживает улыбку, когда мальчик возмущённо воет. — Самого прекрасного омегу! — Так, самый прекрасный омега, ешь и иди в комнату. Скоро придёт стилист. Я тебе вчера такой костюм подобрал. Фисташкового цвета... — Фу, па, ну какой фисташковый? А нет ничего черного? — Мирэй дует губы и поднимается со стула. Кладёт тарелку в посудомойку, которую потом Юнги вручную придётся отмывать от застывшего шоколада. Весь в отца. — А у тебя траур? Какой чёрный, Мир-и? — омега проводит по смоляным волосам сына, мысленно соглашаясь по поводу чёрного. Ему и правда идёт этот цвет. Как и Чонгуку. — Окей, я понял, — бурчит омега и выходит из кухни.

🦂🦂🦂

Презентация нового гиперкара проходит в пентхаусе самого высокого здания Барселоны высотой в сорок восемь этажей. Помещение выкрашено в темно-синие тона с холодной подсветкой, придавая месту особый антураж. Разодетые важные люди ходят по залу, переговариваются между собой. Кого тут только нет. И министр обороны в углу пьёт шампанское, и популярные актеры недавнего боевика, что взорвал мир кино, и знаменитый певец. Все здесь ради одной цели — увидеть новый гиперкар. Ну и насладиться светским вечером, конечно. Юнги видит Намджуна сразу. Тот ходит меж столов, принимает поздравления, кивает знакомым. Ким ловит фигуры омег сразу. Он так и останавливается в проходе, разглядывая тонкую фигурку облаченную в холодно-серую переливающуюся ткань костюма. Его холодный блонд в освещении этого места кажется ещё серее. Мирэй рядом разодет в фисташкового цвета костюм и явно этим недоволен. Намджун хмыкает. Весь в отца. Мальчик с интересом поглядывает на скрытую под плотной тканью машину, затем переводит взгляд на столы с закусками. — Даже не думай, — предупредительно смотрит на него Юнги. — Поздно. Я уже подумал, — заговорщически улыбается Мирэй и ускользает к столам, выцепив взглядом шоколадный фонтан. Мин шипит и мотает головой, краем глаза замечая остановившегося рядом Намджуна. — Ты прекрасно выглядишь, — альфа проводит носом по белоснежным волосам, втягивая его запах. — Спасибо, — Юнги улыбается, но делает шаг назад. Намджун сделал невозможное для омеги и его сына. Альфа забрал его, купил квартиру в центре, оплатил лучшую клинику, где и рожал Юнги. А при появлении на свет Мирэя, подарил малышу самые лучшие вещи для пользования. Юнги долго на шее Намджуна сидеть не мог. С огромной ссорой, но он стал работать в компании Кима по своей специальности. Альфа никогда не давил, не ставил в тупик. Лишь один раз за семь лет он предложил омеге съехаться, на что тот ответил отказом. Больше Ким не предлагал. Зачем ему это было нужно, Юнги не знает. Но он у Кима в долгу. — Надеюсь все пройдёт хорошо. Покупатели уже есть? — омега оглядывает зал. — Да, но он попросил остаться инкогнито. Я ставлю на министра, — хмыкает Намджун, кивая подбородком на мужчину средних лет. Юнги прыскает. — Он любитель всего нового. — Омега у него тоже новая, — хмыкает Мин, слушая, как заканчивается приятная фоновая мелодия. — Мне пора. Встретимся по окончанию, может погуляем, если Мир-и не устанет, — улыбается Намджун и слегка касается щеки Юнги. Тот кивает и шепотом желает удачи. Но даже при самых сильных битах его шёпот для Намджуна будет громче всего.

🦂🦂🦂

Ведущий много говорит, представляет особо важных гостей. Те позируют для камер и телевидения. Репортеров не особо много, Намджун позаботился об этом. Знаменитостям иногда тоже хочется просто отдохнуть, а не держать осанку на камеру. Юнги скучающе прикрывает рот ладошкой, зевая, взглядом выуживая сына, что стоит у столиков с едой. Юнги мотает головой и делает шаг к нему, желая присоединиться. Сердце бухает пару раз, отдавая по всему телу, а потом замолкает. Юнги не знает, что страшнее: замолчавший орган жизнедеятельности или Чонгук стоящий в десяти метрах на другой стороне от машины. Юнги не слышит громких аплодисментов, вздохов шока и свистов, когда с нового авто срывают ткань, оголяя зверя. Он видит лишь два бездонных антрацитовых моря, две воронки, куда омегу с огромной скоростью затягивает. Будто все старые раны вмиг открылись. Юнги даже кажется, что его серый костюм вмиг окрашивается в красный. Дышать нечем, воздуха катастрофически не хватает. Омега хватает ртом воздух, как рыба на суше. Его будто с головой опустили в ледяную воду. И держат, не отпускают. Эти конкретные руки, на ладонях которых скорпион выбит и его имя на указательном пальце. Но Чонгук ничего не делает. Он стоит напротив, их разделяет целый гиперкар. Юнги не знает, что в эту секунду чувствует Чонгук. Его лицо плохо видно в темноте зала, ведь все прожектора направлены на авто. Юнги расстёгивает верхнюю пуговицу и срывается к туалету. Внутри органы все плавятся от такого любимого и родного взгляда. Их выблевать все хочется. Мин облокачивается о раковину, закрывая глаза. Тишина. Он сразу чувствует этот запах. Он, будто щупальцы кракена, медленно вьётся вокруг, окольцовывая. Чонгук подходит сзади вплотную, утыкается носом в загривок, втягивает такой родной аромат. А Юнги глаза открыть не может. Внутри нет страха, лишь невероятный покой за последние семь лет наполняет. — Я все ломал голову, чего ты сбежал от меня, не мог понять, найти тебе оправдание, — тихо заговаривает Чонгук, так и дыша в загривок омеге. Его голос тихий, успокаивающий. В нем нет ни намёка на злость или агрессию. — Ты скрыл от меня моего ребёнка. А Юнги будто пощечину дали. Известный факт, но слышать его из уст Чонгука... — С чего ты взял, что он твой? — Юнги сам от себя готов истерически смеяться. Чонгук хмыкает, резко поворачивая парня к себе лицом. Заглядывает в его глаза, лбом ко лбу прикасается. — Я ложью по горло сыт, сахарок, — выдыхает, — Семь лет... А Юнги передергивает от сочащийся боли в его голосе. Даже самого Скорпиона можно сломать. Точнее это под силу лишь одному омеге на планете. — Семь лет, — кивает Юнги. В голове мыслей нет. Он много раз представлял их встречу, знал, что рано или поздно она случится. Но когда это произошло, когда Мин глянул в глаза альфе, он потерялся, забылся. Чонгук и не требует слов от него. Он рукой притягивает омегу к себе, впиваясь в его губы мокрым поцелуем. Юнги приоткрывает вишневые губы, запускает руку в идеально уложенные волосы Чона и стонет. У Чонгука уши закладывает, а руки ломает ужасно. Ломает так, как ни одна наркота не ломает. Альфа подхватывает того за ягодицы, сажая на стойку раковины. — Зачем ты это сделал? — Чонгук носом проводит по щеке омеги, рукой пробираясь под его блузку. — Ты не любишь детей, — бурчит Юнги, а сам откидывает голову, предоставляя белоснежную шею под клыки хищника. Чонгук замирает, хмуря брови. — Откуда в твоей головушке появилась эта глупость? — Я слышал, — только сейчас Юнги понимает, насколько абсурдно звучат его слова. А у Чонгука на губах улыбка расползается. Он прижимает к зеркалу пытавшегося слезть омегу. — Какой же ты у меня глупый, сахарок, — шепчет прямо в губы. Чон слишком резок на запахи, он чувствует сразу миллион оттенков, находясь на улице. Но лишь один он узнает из множества. Он никогда не заменится ничем теперь. С первого вдоха. За семь лет. Омега обнимает Чонгука за шею и тянется за новым поцелуем, пока с него стягивают серый пиджак и задирают подбородок двумя пальцами. Альфа скользит ладонью по идеально ровной спине. У Чонгука крышу сносит. Все эти годы резко стали ничтожеством. Только сейчас Чонгук осознаёт масштаб потраченого впустую времени. Они бы могли растить ребёнка в полной семье, каждый день наслаждаться друг другом. Но судьба безжалостна. Она решила проверить своих детей на выдержку. — Я скучал, — вновь проводит носом альфа, второй рукой поглаживает живот омеги. У Юнги в голове кометы взрываются. Он верит, понимает. — Я тоже, — выгибается, когда медленно вводит три пальца сразу. Юнги давит в себе громкий стон, прикусывая ладонь. Чонгук отбирает, покрывает укус своими поцелуями. Не щадит, он слишком жаден до этого тела. Тела, что навеки лишь одному ему принадлежит. — Ч-чонгук, — тянет омега, вцепляясь в широкие плечи альфы, отталкивая его от себя. Тот держит крепко и целует так, что все мысли из головы выветриваются. Альфа рычит, подхватывает омегу за бёдра, что тут же окольцовывает его торс и входит на весу. Чонгук не готов вновь отпускать своё. Ни в этой жизни. В этой они и так потеряли слишком много времени. Чонгук двигается плавно и размеренно, дышит жарко, опаляя покрасневшее ушко омеги, и шипит, когда парень сжимает его особенно сильно. Он очень узкий и горячий, и от этого крышу сносит по самое основание. Такой, какой Чонгук его запомнил. Отпечатал в памяти. Альфа толкается в него еще раз и кончает глубоко в омегу, из-за чего по телу дрожь блаженства проходит. Юнги выгибается, прикасаясь руками к холодной поверхности зеркала, запрокидывает голову, из-за чего его белоснежный вихрь откидывается назад. А Чона кроет. Его нагое тело сияет в искусственном освещении. Чонгук хочет ещё, он не насытился. — Не думай, что это конец, мой сахарный. Ты мне за семь лет должен, — Чонгук нагибается к губам, получая поцелуй. Нетерпеливый, пошлый и мокрый. По демонической улыбке Чонгук понимает, что даже не возражает. Юнги кладёт голову на плечо Чонгука, а тот крепко прижимает. Не отпустит. Не в этот раз.

🦂🦂🦂

Юнги выходит следом за Чонгуком в зал, где уже гости вовсю развлекаются под популярные биты диджея. Намджун сразу ловит их взглядом и лишь слегка улыбается. Юнги вряд ли узнает, что именно Ким пригласил Чонгука на эту презентацию, выдав местоположение его омеги. Не то, чтобы Чонгук и без Кима это не знал. Но сообщение альфы Чонгук расценил тем самым звонком судьбы. Мирэй так и застывает с наполовину поднесённым ко рту канапе с ананасом. — Отец, — шепчет, моргает пару раз. Настоящий, не сон. Чонгук часто сыну в сновидениях являлся, но тут он реальный стоит, расставляет руки в объятиях, присаживается на корточки. И Мирэй бежит, по ходу роняя пару хрустальных слез, толкая возмущённых испанцев. — Отец, — омега влетает в объятия отца и тонет в них. Юнги стоит сзади, кладёт руку на плечо Чона, извиняется мысленно перед ними обоими. Чонгук ближе прижимает хрупкое тельце, внюхивается в новый, но такой родной аромат. Одного взгляда на омегу хватит, чтоб понять, чей тот сын. Теперь в его сердце поселился ещё один омега, еще один кусочек разорванной души. Хосок подходит к Намджуну, не отрывая взгляд от Чонгука. — Спасибо, — кивает ему Чон, а Намджун сразу понимает, кивает в ответ. — Я не жалею. Знал с самого начала, что он никогда не будет моим. А ради этой картины можно переступить и свою гордость, — улыбается Хосоку Намджун, вновь переводит взгляд на воссоединение семьи. — Это же он анонимный покупатель? Хосок заговорщически улыбается, пожимая плечами.

У настоящих историй любви финалов нет.