Лань Цижэнь и его 40 кошек

Характер у дяди был отвратительным настолько, что людей, желающих делить с ним одну комнату, не находилось вот уже который десяток лет. И ни одна живая душа не знала о том, что запрет на нахождение любых животных в Гу Су появился не просто так. В тайные комнаты, имеющие выход в отдельный сад, не было доступа никому. Новые правила клана Лань гласили, что там покоятся духи предков, потревожить которых было верным способом навлечь несчастья на всю семью, до восьмого колена. На самом же деле, всё обстояло несколько иным образом. Именно здесь Лань Цижэнь держал свою отраду – свой кошачий пансион. Кошачья жизнь в Гу Су текла вполне мирно, тоже ведомая строгими правилами и запретами. Кошки не покидали сада и дарованных им территорий, но были накормлены и ухожены, причем, у каждой породы имелось свое место для игр и отдыха. Разумеется, самое красивое – на белоснежном мраморе и плитах с подогревом, было отведено сиамам. Эти изящные кошечки и коты с голубыми глазами символизировали сам клан Лань: идеально воспитанные и смертельно опасные, с острыми когтями и пронзительным взглядом про все запреты на свете. Еще у них был порой отвратительный голос, когда они бывали чем-то недовольны, но Лань Цижень старался не проводить параллели. Самое лучшее место, куда весь день доставали солнечные лучи, было отведено невероятно пушистым и дорогим персидским особям. Это были коты-рекордсмены с красными точками на лбах, они могли одним своим присутствием выиграть любую выставку. Но, разумеется, никогда не занимались подобными глупостями, проводя время в трапезах и вычесывании. Место с наилучшим обзором территории занимали камышовые серо-полосатые коты. Самый старший из них, матерый, одноглазый и с ободранным ухом, держал в страхе всё кошачье царство. По пятам за ним всегда сновал маленький серый котенок, со слабым здоровьем, который часто падал без сил и получил прозвище Пушистик-Хуайсан. Были тут и рыжие бенгалы с дурными характерами, которым всё время казалось, что другие кланы обирают их во время трапез и всячески принижают, посему они периодически ходили метить чужую территорию. Усатые, агрессивные и очень злые, они готовы были делать кусь при малейшем подозрении на то, что кто-то смотрит в их сторону. Ступеньки возле пруда с лотосами облюбовали шотландские вислоухие и их лидер с печальными лиловыми глазами, который совершенно не умел плавать, но почему-то продолжал упорно лезть в воду. И потом истошно мяукал из пруда, обвиняя в своих несчастьях весь мир. В результате чего всегда сидел один-одинешенек и уныло хлестал хвостом мошек. Но, в целом, жизнь кошачьего стада была бестревожна и счастлива. Ровно до того момента, пока через забор, абсолютно наплевав на все три тысячи правил, не влез дворовый, совершенно непородистый, наглый и блохастый черный кот с алыми глазами. И как Лань Цижэнь его не гнал и не лупил шваброй, кот упорно возвращался. Вскоре стало очевидно, что он повадился захаживать в сиамский будуарчик, да не к кошке, а к молодому котику, чье воспитание было особо дорого Лань Цижэню. Кроме того, черный кот дурно влиял на Пушистика-Хуайсана и вообще вносил смуту в размеренный порядок кошачьего царства. Пришлось принять самые кардинальные меры. Устроив подлую ловушку, в которую было подсыпано кошачьей мяты, Лань Цижэнь поймал кота в коробку, после чего отправив ее плыть по течению Великой Реки, помахав на прощание кружевным платочком. Из такого путешествия никто не возвращался, ибо река заканчивалась крутым и высоким водопадом. Успокоив себя мыслью о том, что он сделал это для общего блага, мира и спокойствия в Гу Су, Лань Цижень отправился отдыхать. Ровно через шестнадцать дней черный кот вернулся снова. На этот раз на нем был противоблошиный ошейник, а шерсть лоснилась так, словно все это время он провел в руках первых красавиц Китая. Кот подрался сперва с бенгалами, раскидав их по двору так, что желание метить территорию у них пропало надолго. Потом выгнал персов с насиженного места, усадив на него вислоухих (но их лидер всё равно остался недоволен). Пушистика-Хуайсана назначил главным по общежитию, схватил за шкирятник своего сиамского кота и был таков. С тех пор в питомнике было ровно тридцать девять кошек. И надо отметить, что характер дяди лучше не стал.