Как выжить, если ты волшебник. Книга первая.

      Рональд Уизли был шестым сыном в семье Уизли, что наложило на его личность неизгладимый отпечаток.       Пока все мечтали стать аврорами, директорами Хогвартса и председателями Визенгамонта, малыш Ронни просто хотел выбраться из этой семейки. Личного пространства категорически не хватало. У него, можно сказать, и не было ничего своего. Одежду он часто донашивал за старшими. Пергаменты, перья, книги — тоже братьев.       Это Джинни девчонка, с ней так не получится, а он… Да что он. Просто. Шестой сын.       Единственное, что у него было личным — шахматы. Волшебные, подаренные склочной тёткой Мюриэль еще в детстве, на четвертый день рождения. Судя по её рассказам, доставшиеся ей самой от какого-то там пра-пра-пра-прадеда. Наверное, именно они и стали той самой отправной точкой невозврата, с которой через несколько лет все началось.       А было все так.       Рону было не с кем играть. У мамы была Джинни, у папы была работа и его маггловские изобретения. У Фреда был Джордж, а у Джорджа — Фред. У Билла и Чарли была учёба, а Перси для своего возраста был слишком взрослым занудой, с которым и играть не очень-то и хотелось.       Впрочем, иногда Билл, — его самый старший и самый любимый брат, — отрывался от учёбы, чтобы выиграть у него партию-другую.       — Если я выйду на этот раз с Биллом в ничью, — мысленно загадал сам себе Рон, поднимаясь по лестнице на второй этаж в комнату старшего брата, — то попытаюсь что-нибудь кардинально поменять в своей жизни.       Рон едва подавил тихий вскрик, когда на его руке тонким золотым обручем зажглась нить Обета.       — Твою же мать… — тихо прошептал он себе под нос.       Рону уже одиннадцать, он уже взрослый мальчик, — этой осенью пойдёт в Хогвартс, — и он знает, что подобное никогда и ничем хорошим не заканчивалось.       Рон все-таки сумел свести ту партию в ничью. Драккл с ним, будь что будет.       Зачастую, когда Рону было жизненно-необходимо побыть наедине с собой и подумать, он забирался в сарай отца со всякими маггловскими штучками.       Рон сидел в кресле-мешке, лениво перебирая штепсели, пока его голова была занята мыслями. Когда ему прямо на голову внезапно свалился какой-то странный, — и тяжёлый! — пыльный гриммуар и открылся где-то на середине, Рон понял, что это судьба. Нить Обета на запястье вспыхнула. Наверное, он идёт в правильном направлении.       Будто в трансе он начал читать незнакомое заклинание. Слова текли плавно и легко, удивительно-правильно получаясь с первого раза. Будто кто-то чужой говорил его голосом через его же рот. На удивление, это не вызывало ни тревоги, ни опасений. Все будто-бы шло именно так, как и должно идти. Рон охотно поддался этому неестественному спокойствию, предпочитая плыть по течению.       На деревянный пол капнула кровь. Рон растерянно взглянул на свою руку.       Когда он успел порезаться?! Открытая страница тоже была немного запачкана. Наверное, это просто был острый край листа. Рон закончил читать заклинание и машинально сунул пораненный палец в рот. В голове было бесконечно пусто.       Обморок застал его неожиданно. Вот Рон сидит, лениво растекшись по креслу, со странной книгой в руках, вот он режет палец об острый край листа, а вот он уже на полу.       Рон лежит на спине, бессмысленно пялясь в потолок, а в голове властвует странная пустота. Разглядывая стыки деревянного потолка, мысленно считая мелкие трещинки, сбиваясь на третьем десятке, он все не может понять, что же только что произошло.       Мальчик сел, тяжело опираясь руками о деревянный пол. Было холодно и немного знобило. Рядом лежала открытой какая-то странная книга. Он растерянно на неё посмотрел, будто бы в трансе глядя не на сам предмет, а куда-то сквозь. Недоуменно пожал плечами и одним резким движением захлопнул, после чего толкнул рукой под рядом стоящий стол к куче всякого хлама и прочего мусора вроде огрызков проводов, перегоревших электроприборов и нерабочих штепселей. Непонятная книга была забыта. Невероятно болела голова.       Разум не отпускала ватная дымка, будто бы все мысли выкачали, а новые, — обычно возникающие сами собой, — загрузить забыли. Голова продолжала раскалываться. Первая осознанная мысль: — «Где это я?» И, тут же, ответ: — «В сарае, приспособленным папой под мастерскую для переделки маггловских изобретений. Как со смехом говорит мама, в «игровой» отца. Мой дом, Нора, а еще большое, заросшее дикой сорной травой поле и куряник.»       И, видимо, «я» — это не совсем «я». А точнее, «совсем не я». Чудесно. Просто чудесно. Так, дышим на счёт, спокойно. Главное — без паники. Хлынули потоком воспоминания. Мигрень вспыхнула с новой силой, — в голове будто бомбарду взорвали, — после чего неожиданно отступила, не оставив после себя ни следа. Накатило огромное чувство облегчения. Как приятно, оказывается, сидеть на полу, не чувствуя пульсирующей в висках боли.       С тихим вздохом она перебралась на кресло.       Да уж, действительно, нехило ее приложило. А всего то хотела попробовать научиться ездить на велосипеде. Врезаться на всей скорости в фонарный столб с заклинившими тормозами, зацепившись штаниной о цепь? Могем, умеем, практикуем. И, кажется, что-то с головой, точнее, с памятью, с головой у неё по жизни беда. Только бы не сотряс. Нет. Какой, к чертям, велик. Он же просто, — совершенно случайно! — прочёл незнакомое заклинание из упавшей на голову книги?! (Ну да, то-то часто тебе, дорогой я, что-то на голову падает.) А вот этот вот разговор с самим собой уже изрядно попахивает шизофренией.        — Ужинать! — из дома на весь окрест раздаётся громкий и звучный женский голос. — Рон, где ты?!        — Иду, — чисто на рефлексах орёт в ответ Рон и в панике зажимает себе рукой рот. Черт. Это она сейчас кричала? Это точно не её голос. Определенно, незнакомой женщине, — «маме», эхом отзывается в подсознании, — ответил мальчик, лет десяти. Уж никак не двадцатилетняя студентка филфака. Только не паникуй и держи сейчас в руках, просто отложи это на потом.       Ноги сами несут к дому, на лицо машинально натягивается улыбка. Сейчас главное — не выдать себя, почему-то она, — он, надо привыкать думать о себе в мужском роде, — подсознательно думает именно об этом. Ладно. С самим собой разобраться можно позже, сейчас главное — вести себя максимально естественно. ***       Хорошие девочки не ругаются, хорошие девочки не дерутся, хорошие девочки не перечат старшим.       Гермиона хорошая.       Она самая умная не только в классе, но и во всей школе. По крайней мере, так говорят ее мама, папа, и учитель математики.       Гермиону с детства часто и много хвалят. Не только родители и учителя. Мамины подружки. Тёти, дяди, прочие родственники, иногда — случайно знакомые взрослые.       Её хвалят, значит — любят. Странно, конечно, что одноклассники не хотят с ней общаться, но это ведь не так важно. Она умная, значит — хорошая. Только надо, чтобы это увидели и другие. Не взрослые. " — Всезнайка и зубрилка! Заучка. Эта Грейнджер — ходячая библиотека!» — и громкий смех. — Вот то единственное, что доставалось ей со стороны одноклассников. Гермиона мечтает стать президентом. Тогда, наверное, у неё точно будет много-много друзей!       Гермиона с головой погружается в книги. Тысячи выдуманных историй пленяют её юный ум.       Гермиона с детства полюбила читать. Книги давали не только новые знания и возможность погрузиться в иной, не похожий на настоящий, мир, — пусть даже это был мир примеров и формул, как в математике, — но и дарили прекрасное чувство не_одиночества.       Странно, наверное, чувствовать себя одной в комнате, полной взрослых? Какая разница, что никто не хочет с ней играть? Какое ей дело до того, что для игр она слишком умная и взрослая?       Гермиона, извинившись, уходит в свою комнату и тихо закрывает дверь.       Что бы ей почитать сегодня? Чего-нибудь легкого и интересного, чтобы все лишние мысли тут же вылетели из головы.       Гермиона закрывает глаза и наугад берет с полки книгу и открывает её где-то по середине.       Обложка на ощупь приятно-мягкая, будто бы кожаная.       И это невероятно странно, потому что таких обложек ни у какой из её книг никогда не было.       Смотря на незнакомые письмена на неизвестном языке, Гермиона думает, как же это попало в её комнату.       Язык чем-то похож на латынь. Гермиона припоминает, что похожие буквы были во многих медицинских книгах и справочника родителей, что в огромном множестве стоят в книжном стеллаже в гостиной.       Гермиона пытается вспомнить, как же это читается.       Нараспев наугад проговаривая странные слова, ей кажется, будто это какое-то странное заклинание. Как в сказке.       Вот сейчас она прочитает его до конца, комнату озарит вспышка света, и у неё станет много-много друзей.       Никаких светоиллюминаций не происходит. Гермиона разочарованно захлопывает книгу и аккуратно ставит её на место. Чуда не произошло. На что она вообще надеялась? Магии не существует.       Расстроенная, она идёт чистить зубы и ложится спать в рекордные для себя девять вечера.       Она просыпается на рассвете.       Лениво потягивается, отстраненно отмечая, что солнце почему-то не светит в глаза.       Взгляд привычно скользит по знакомо-незнакомой комнате. Стоп, что? Где она? Вчера же она… А что было вчера? В голове сплошная мешанина из каких-то воспоминаний и своих-чужих мыслей. Странное ощущение неправильности навязчиво звенит на краю сознания натянутой тетивой, готовой порваться от чрезмерно-сильного напряжения, но что именно не так… Она пытается понять.Но тщетно. Накатывает сонливость. Не в силах держать глаза открытыми, да и попросту, думать, девочка проваливается в сон.       Утро начинается не с кофе, особенно если ты десятилетняя дочь стоматологов.       Притворяться Гермионой оказалось легче, чем думалось изначально. Она молча завтракала с родителями, послушно ходила в школу и продолжала изображать идеальную дочь.       Вчерашняя каша в голове меньше не стала, даже наоборот. Добавились воспоминания её-Гермионы, десятилетней пай-девочки, и её-попаданки, двадцатилетней программистки. Чтобы безболезненно слиться двум совершенно разным личностям, должно было свершиться чудо. Чуда не произошло.       Каждая пыталась перетянуть метафорическое одеяло на себя. Бороться за контроль над телом стало почти также естественно, как дышать.       Раздвоение, незаметное остальным, сильно отдавалось на её собственной психике.       Разные черты характера ревностно отстаивали свое право на существование.       Иногда выделялся оригинал, иногда — попаданка. Единственное, было у них общего, так это безумная любовь к книгам.       Ходить в школу совершенно не хотелось, но Гермиона была вынуждена это делать, чтобы не выбиваться из образа. На уроках было безумно скучно.       Год прошел спокойно.       Гермиона ходила в школу, училась на отлично и даже не пыталась подружиться с одноклассниками.Они были слишком маленькими для неё. Родители не замечали изменений в дочери. Да и чего там замечать? Как была замкнутой в себе отличницей, так и осталась.       И что с того, что дочь прекратила грустить по поводу отсутствия друзей? Гермиона всегда была умницей. Наверняка, она просто поняла, что ей не нравятся все эти детские глупости.       Время до прихода письма пролетело незаметно.       И вот, наконец, они с семьёй празднуют её одиннадцатый день рождения.       И вот Гермиона уже держит в руках заветный конверт с сургучной печатью и уверяет родителей, что это не шутка.       И вот профессор Макгонагал ведёт её за покупками на, — О, Мерлин! — Косую Аллею, и Гермиона еле сдерживает свой визг фанатки. Все-таки, в душе она та ещё маленькая девчонка, мечтающая стать настоящей волшебницей, сколько бы жизнь не пыталась это из неё вытравить. Жизнь постоянно выбивает из неё дурь, но она знает где достать еще. Будь взрослой, — говорили они. Будь серьёзной. Ха, выкусите!       От волшебной палочки по руке распространялось приятное тепло, проникшее, кажется, в самое сердце.       До заветного поступления в Хогвартс остаётся чуть меньше года. ***       Гарри Поттеру десять, и он считает себя самым несчастным мальчиком в этой вселенной.       Ну, не совсем десять. Пока только девять лет, одиннадцать месяцев и тридцать один день, а десять только будет. Скоро. Через несколько минут.       Хотелось настоящего дня рождения, а не вот этого. Хотелось, конечно, много всего, но… Как говорила тётушка, сердито сверкая глазами: — <<Перехочется!»       Мелок, утащенный из школы, — Гарри попросту незаметно сунул его в карман штанов, когда проходил мимо доски, — неприятно крошился в пальцах.       Рисуя на стенке своего чулана торт с десятью свечками, Гарри искренне мечтал о том, чтобы его жизнь изменилась.       В рисунке чего-то не хватало. Точно!       Накорябав кривое пламя, — в сумраке чулана Гарри на миг показалось, что оно движется, извивается, да почти горит как настоящее! — он завороженно уставился на воображаемый огонь, так живо стоящий перед глазами и загадать желание:        — Вот бы встретиться с родителями. И чтобы они забрали меня от Дурслей навсегда, — тихо прошептал он себе под нос.       Чуда не произошло. Глупый-глупый Поттер, чудес не бывает. Слушай лучше дорогую тетушку.       Расстроенный, еле сдерживающий слезы, Гарри рукавом стер со стены рисунок и лёг спать. Заснулось на удивление быстро. И даже привычные плохие сны не преследовали его этой ночью.       Во сне ему светло улыбалась мама и протягивал руку папа, зовя за собой. Гарри крепко обхватил широкую тёплую мужскую ладонь, обещая себе, что не отпустит её никогда-никогда. Мама мягко потрепала его по волосам, не переставая улыбаться. Во сне Гарри счастливо рассмеялся. Наверное, иногда чудеса все-таки случаются.       На следующее утро в доме номер четыре по Тисовой улице в чулане под лестницей проснулся кто угодно, но не Гарри Поттер.