Неизбежность

Цзинь Гуанъяо сидит на совете кланов, позволяя Цзян Чэну вести пламенную речь, не пытаясь взять на себя инициативу, как Верховный заклинатель. Да какой он, к бесам, Верховный? Давно пора кому-нибудь торжественно передать этот титул, а то получается невесёлая насмешека: Верховный заклинатель Цзинь Гуанъяо со всеми артефактами и знаниями самого богатого из великих орденов нежелательного ночного визитёра из собственной спальни выставить не может, силёнок не хватает. За эти злосчастные полгода Цзинь Гуанъяо перепробовал всё. Ничто не работает, как надо, на его ночном наваждении. С тела Гуанъяо не сходят отпечатки пальцев, ремня, верёвки, синяки, укусы, засосы и гематомы, а отверстие меж его бёдер всё время растянуто частыми изнасилованиями и саднит. Имя Не Минцзюэ стало синонимом неизбежности. Цзинь Гуанъяо кивает, когда от него ждут согласия, не желая принимать участия в обсуждении, пряча за золотым веером весьма удрученное выражение лица. Солнце уже село, а ему не удалось убраться с совета, чтобы переживать свой позор в достойном одиночестве. Его ночная напасть может заявиться в любой момент, поэтому Гуанъяо отговаривается головной болью, приносит самые краткие из изящных извинений Ланьлин Цзинь и спешно покидает собрание. Но до своих покоев добраться не успевает. Не Минцзюэ преграждает ему путь. Сегодня на нём белые одежды Гу Су Лань, в которых он смотрится как... грязный нищий в одеждах императорского сына - столь же дико, странно, неуместно. «Будь праведен.» Какая уж там праведность на тёмной стороне? Вырядился. Даже налобная лента на месте и сабли, которой трахает свою жертву, когда не в настроении, не видно. Должно быть, на лице Цзинь Гуанъяо сейчас от неожиданности особо эмоциональное выражение. Его мучитель лучится довольством. Цзинь Гуанъяо отступает на шаг назад, прекрасно понимая бесполезность предприятия. Всё бесполезно. - Неужели никогда не думал о том, чтобы поразвлечься на ложе с этим... праведным? - вкрадчиво интересуется чистое зло с лицом Не Минцзюэ. - Может и думал... - кисло соглашается Гуанъяо, отступая ещё на шаг. Но больше не думает. Ему за эти полгода хватило «мужской любви», чтобы на ближайшую сотню-две лет стать ориентированным исключительно на женщин. И про уважаемого Лань Сичэня старается не думать. Не далее, как сегодня днём тонко чуящий эмоции Сичэнь как раз предполагал, что Цзинь Гуанъяо так печален из-за смерти старшего названного брата, и предлагал ему сыграть на гуцине исцеляющую душу мелодию. Как раз ту самую, из-за которой Гуанъяо в таком положении оказался. Не научил бы его Сичэнь той дряни, - не изменил бы Гуанъяо её фрагмент, и жив был бы сейчас Не Минцзюэ. Его вообще не следовало убивать. Цзинь Гуанъяо в его убийстве сильно и очень искренне раскаялся, даже принёс молитвы всем богам вместе с очень щедрыми дарами за упокой души - не помогло. Не Минцзюэ хватает его за руку, - и неживые пальцы впервые на памяти Цзинь Гуанъяо ощущаются тёплыми вместо привычного могильного холода. Он и так может? Хотя что эти фокусы с температурными ощущениями по сравнению с трансформацией реальности? Ту ночь с четырьмя стражами в покоях Гуанъяо не забудет никогда. Как неистово он кричал сорванным голосом, пока Не Минцзюэ столь же неистово в него вбивался. А стражи стояли на постах, смотрели прямо на его страдания и видели мирно спящего господина Цзинь. - Тебе понравится, господин Цзинь. - говорит его мучитель, столь явно копируя высокопарную и кроткую риторику адептов Гу Су Лань, и тащит его за руку в купальни. Цзинь Гуанъяо не сопротивляется, идёт в купальни, позволяет себя раздеть, связать руки белой лентой, затащить в тёплую воду и покрывать поцелуями. Сегодня Не Минцзюэ нетипично нежен, в основном только ластится, ну и пусть - всё равно получит, что желает. Цзинь Гуанъяо опыту знает, от сопротивления только хуже будет. Всё равно его трахнут этой ночью, и следующей, и послезавтра, и через неделю... и хорошо, когда только членом, не слишком резво и не до рассвета. Справедливо. Заслужил. Сам был дураком, что настолько погряз в своей мелочной драме, в обиженном желании мести, что подло убил единственного человека, который по-настоящему его, дурака драматичного, любил. Любил настолько, что вернулся к Гауанъяо монстром, которого нет ни в одной книге.