Морозко

Крепко прихватил морозец землю русскую, ни людей, ни зверей не щадя. Изо рта вылетали облачка пара, а пальцы примерзали к трости, но Иван сжимал ее лишь крепче, подозрительно оглядываясь по сторонам. Вон Стенька Рожков никак не мог привязать к седлу собачью голову, с которой ещё капала кровь, Васька Грязной пытался спрятать под веником фляжку с брагой, надеясь, что никто не заметит, а Малюта торопливо крестился, повернувшись в сторону Александровской слободы. Псы как они есть, зато свои родные. За царя самому черту голову отгрызут и ни свата, ни брата не пожалеют. Иван подошёл к саням и ещё раз огляделся. Не хватало кого-то. Вон и конек чёрный одиноко стоял, ушами прядая. Не успел царь хватиться пропажи, а и вот уже и бежит она, шапку придерживая. Раскраснелся Федор от бега, а черные кудри инеем прихватило, что глаз не оторвать. — Что, румянился небось? — захохотал Васька. — А шубу где забыл? — Ты что сказал, пьянчуга! — взбеленился Фёдор и вытянул из-за голенища нож. Васька отшатнулся, так как не понаслышке знал, что Басманов ножом орудовал не хуже басурманина какого. — А ну уймитесь, черти, с обоих шкуру спущу, — прикрикнул на них Иван Васька живо ретировался за коня, а Федька нехотя убрал кинжал. Их взгляды с царём скрестились, но вот Иван нахмурился, и Фёдор отвёл глаза. На лицо он был краше любой девицы, а вздумает кто посмеяться над этим, так волчонком смотрит да к ножам своим тянется. Забавлял он Ивана безмерно этой своей дикостью, за то его и любил. Вон и шубу где-то позабыл, бесенок. Вот Фёдор опять украдкой поглядел на царя, проверяя смотрит ли тот на него ещё. Иван и правда смотрел. — Привяжи свою кобылу к саням. Со мной поедешь, — сказал он и отвернулся. Резво летели сани по полю, но путь до Москвы был неблизок. Кутался Иван в соболью шубу да о боярах опальных думал. Мучали его сны дурные, не иначе как новый заговор вокруг него плёлся. Опутали его тенетами изменники: Курбский в Литву бежал, Макарий против него честной народ настраивает, а Глинские на трон метят. — Подавятся! — стукнул Иван посохом. Сидевший напротив Фёдор аж подпрыгнул от испуга, но тут же сделал вид, что на лесок смотрит. Тоже тот ещё фрукт заморский. Весь нахохлился, зубами от холода стучит, но виду не подаёт, чтоб за неженку какую не приняли. Начал было снова Иван об опальниках думать, но Фёдор все никак из головы не шёл. До опальников еще доехать надо, а этот совсем рядом сидит. Околеет совсем чертёнок, а у Ивана и без того грехов на душе столько, что вовек не отмолить. — Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная? — насмешливо спросил у Федора царь. — Тепло, — буркнул Фёдор и еще сильнее зубами застучал. Нахмурился Иван. Царю врать посмел, стервец этакой. Угостить бы его посохом, чтоб неповадно было. — А ну сядь, — сказал Иван, указывая на место подле себя. Фёдор еще сильнее насупился, но не посмел перечить государю. Сел он на самый край, что того гляди с саней свалится. Но не успел он и ахнуть, как царская шуба его с головы до ног укутала. Хотел Иван повеселиться, на его смущение глядя, но даже под шубой юноша так дрожал, что сердце защемило. До насмешек ли тут? Сидел Федор как деревянный, словно боялся ненароком задеть государя, да украдкой глазами в его сторону стрелял. — Гордец ты, Федор, — вздохнул Иван. — Что ж плохого в моей гордости, государь? — отвечал Федор. — Не живут долго гордецы, Феденька, гордость им глаза застит. Согрела бы тебя твоя гордость? — Я не змей ползучий, чтобы царскую милость выпрашивать. Я ее честно заслужить хочу. Иван усмехнулся. Алексею Басманову было бы чему у сына поучиться. Надо бы ему сказать при случае, пусть почешет себе репу, думая что к чему. Задорно звенели бубенцы. Русь-матушка обрядилась в белое и красовалась теперь перед путниками словно девица на выданье. То ли почудилось царю, то ли оттаял его опричник и даже голову ему на плечо сложил, в тепле нежась. Глядь, а он уж и спит сладким сном. Видать, разморило на свежем воздухе. Рассердился Иван на него, а потом на себя. Хотел было согнать завравшегося юнца, но лишь поправил сползшую шубу. Люб ему гордец этакий, доигрался старый дурак. Пригрел на груди змею да еще и радуется. Ох, грехи его тяжкие, вовек не отмолить будет…

***

Возвратившись в Александровскую слободу, Иван огляделся, ища Федора, но того уже и след простыл — затерялся в опричном воронье, что со вторых саней опальных бояр стаскивала. Неспокойно было на душе у Ивана, словно не люди, а черти вокруг, и все его милости выпрашивают. Отошел он подальше помолиться в тишине. Уже закончил он читать молитву и осенил себя крестным знамением, прося господа ниспослать знамение доброе, когда услышал тихий писк. Что-то черное к стене церквушки прислонилось, зверя дикого напоминая. Приблизился Иван и осторожно ткнул посохом в нечто. Нечто зашевелилось, и его взору предстали щенки, аккуратно завернутые в соболиную шубу.