Ты Бунина-то читал?

Дочь, однако, с тревогой взглянула на него в эту минуту: сердце ее вдруг сжала тоска, чувство страшного одиночества на этом чужом, темном острове…© Лес… Такой пугающий своей неизвестностью и, одновременно с этим, такой волнующе прекрасный. Находясь в нем, невольно чувствуешь трепет, легкость бытия, будто аскет, бродя по безлюдным уголкам мира. Слава любил гулять по лесу с отцом. Любил представлять себя первооткрывателем всяких далеких земель, как Васко да Гама или Америго Веспуччи, найдя свою личную «Америку» в этом укромном местечке. Слышится незатейливое пение птиц; стук дятлов разносится эхом по всей округе; солнце лучами падает на незакрытые ветками деревьев полянки. И хочется ходить по чаще, думая, какой же мир все-таки ненастоящий, нереальный — восхитительный. Вот, например, черника разместила свои ветви рядом с громадным, величественным деревом. Мальчик никак не может достать взглядом до его макушки: у Славки не хватает роста, да и шея слишком коротка для таких махинаций. «Ему, наверное, лет триста!» — думает Слава, широко разинув рот. Через мгновенье, потеряв всякий интерес к дубу, он отходит от этой громадины к кустику и срывает с него горсть черники. Подбегает к отцу, улыбаясь от уха до уха, показывает свою находку. Отец заглядывает в крохотную руку сына и, удивленно ойкнув, треплет Славу по голове. — Сынок, это волчья ягода. Ее кушать нельзя, — добро смеется он. — А что будет — если съем? — Слава с интересом в глазах смотрит на горстку ягод у себя в руке, затем обратно поднимает взгляд на папу. — Они смертельные, что ли? — Нет, дурачок, не смертельные, но от них пронесет, мама, не горюй, — отец забирает из рук Славы ягоды и, отвернувшись от него, бросает их в какие-то кусты. Мальчик хмурится, не понимая, что имеет в виду папа, но через несколько секунд, позабыв и о ягодах, высматривает какое-то движение на дереве. Он хочет, чтобы ему повезло. А ему повезет, если он встретит настоящую белку. Вот ее он и высматривает сейчас на широких толстых ветках дерева, хмуря брови и держа пальцы «крестиком». И вот маленькая, быстрая, словно тень белочка пробегает по веткам прямо рядом с головой мальчика. Он охает, начинает звать папу, показывая пальцем на метающийся комок. Но зверек, слыша посторонние звуки, тут же исчезает в дырке на дереве. Слава опять хмурится, зло глядя на это злополучное дупло, ударяет ботинком по дубу и догоняет отца. Слава надеялся не только на белку: он лелеял надежду встретить настоящую лисичку! Мальчик видел ее всего раз в жизни, и то — в зоопарке, но запомнил этот момент на всю свою жизнь. Лиса была такой живой, ярко рыжей, с острыми зубками, будто бы только что вышла из настоящей сказки. А Слава любил сказки. Когда его мама ещё не уехала в какую-то долгую командировку, она приходила в Славкину комнату с огромным сборником русских народных сказок, садилась на стул рядом с кроваткой своего сына, обязательно гладя того по голове, и начинала читать. Слава с интересом слушал ее каждый раз, но никогда не держался до победного конца, засыпая. Мама все обещала почитать ему сказку днем, чтобы он героически выстоял и дослушал наконец-то ее полностью, но возможности так и не представилось. Когда Слава смотрел на ту лису в зоопарке — он думал о маме: они обе были рыжими. За два года до отъезда, мама покрасилась в рыжий цвет, а Слава часто сравнивал ее у себя в голове с лисичкой. Все-таки уж очень они были похожи. Мальчик, слишком рослый для своего возраста, плелся за отцом по туманному лесу. Было раннее утро. Они шли по еле видимой тропинке, осматривая каждый кустик, что встречался им на пути: искали ягоды и грибы. Слава очень любил такие походы. Неожиданно все вокруг мальчика начало крутиться, а пятой точке становится резко как-то холодно, мокро и больно. Так вышло, что Слава, так озабоченный спрятавшейся белочкой, тем самым не видя ничего на своём пути, плюхнулся в маленькую лужицу, образовавшуюся от недавно прошедшего дождя. Отец, пыхтя какие-то непонятные Славе слова, возвращается к нему. Начинает причитать, что «надо быть аккуратнее, а то серьезно пострадаешь», ставя сына на ноги. У мальчика мокрые грязные джинсы, но он все еще с горящими глазами высматривает на деревьях белок и хочет, чтобы папа им гордился и не ворчал все время из-за пустяков, так что, кроме белок, он также ищет глазами грибы или неободранные людьми кусты с ягодами. У папы вечно плохое настроение. Оно редко бывает хорошим, после начала маминой командировки. Он мог напиться и сидеть за своим крутецким новомодным компьютером часами, к которому Славе путь, конечно же, был закрыт. Но мальчик часто смотрел, чем занимается его папа: на экране мелькали то громко ревущие танки, то громоздкие подводные лодки, то разного вида оружия. И Славе нравилось. Он часто просил у папы, чтоб тот дал ему поиграть. Но тот доходчиво объяснял сыну, что для его возраста  — это очень опасное занятие, что у него может сломаться психика, и он станет хулиганом. А Слава не хотел быть хулиганом. Славе одиннадцать, он любит туманный лес, стихи Есенина о природе и тишину. Мальчик чувствует утопическое спокойствие, когда ходит по лесу, слыша его жизнь. У него нет друзей в школе. Его не очень-то любят одноклассники за его внешний вид, молчаливость и некую отстраненность от окружающего мира. Но сам Слава не очень-то понимал, в чем же был его недостаток: он был таким же, как и все дети. Любил те же фильмы, игры, — такие же увлечения, как у детей его возраста. Но была в нем одна особенность, и считалось, что с людьми, у которых она имелась, — зашкварно дружить. Он был слегка полным и имел россыпи ярко красных акне на щеках, лбу, подбородке и немного на шее. Слава не видел в этих нюансах никаких недостатков — в душе он был хорошим человеком, а это, думал мальчик, самое важное, что должен иметь ребёнок. Славу начинают травить уже с первых дней перехода в новую школу. Школа была простенькая, но внешний вид здания Славе нравился. Около входа росли большущие кипарисы, под ними же располагались маленькие кустики фикусов. Огромное поле для занятий на свежем воздухе было похоже на ипподром. Несколько площадок были разбросаны по территории учебного заведения. Все это завораживало. Но, зайдя внутрь здания, Слава менял свой детский инфантилизм на безграничную грусть и чувство несправедливости. Мальчик думал, что если он довольно добрый, классный честный парень, то ему не составит труда найти новых друзей. Ведь скорый перевод отца в другое отделение фирмы, находящееся за сотню километров от их города, заставило Славу распрощаться со всеми старыми приятелями. Но он не отчаивался, теша себя надеждой о новом городе, новых впечатлениях, здоровских знакомствах. Лишь пятый класс — вся жизнь впереди. Легкие домашние задания — много свободного времени. Он уже готов было записывать номера телефонов новых друзей, дабы названивать им по вечерам или во время смертной скуки, но его мечты о своеобразном счастье были истреблены почти мгновенно. Лишь пятый класс, а дети уже такие злые. — Мелкий, пидор Слава-прыщ, — брюзжа слюной, мальчики в унисон кричали прямо Славе в лицо едкие гадости, смеялись, даже не думая, приличия ради, прижать ко рту ладонь, дабы Слава не лицезрел их дырки от кариеса в зубах. Они прижали его к стенке рядом с умывальниками, прямо перед столовой. А это значило, что почти каждый учащийся в этой школе увидит их издевки. Славе было неприятно. Он смиренно стоял и ждал, пока эти гадюки, смачно наплевавшись ядом, уползут обратно в свое логово. Также он боялся, что хулиганам взбредет в голову использовать на нем свои карате приемчики: Слава знал, что все они, словно под копирку, ходили в эту секцию. И он не имел понятия, что говорить папе, если бунтари воспользуются своими дурацкими навыками. Он не хотел, чтобы отец думал, что он — слабак. — Слава пахнет как отрава! — короткостриженый курносый пацан тыкал в него пальцем, больше всех смеясь с только что придуманной им рифмы. Считал себя гением, наверное. Слава же считал, что этот паренек «самый глупый» в этой компании. Больше всех выделывался, скорее всего, дома вниманием обделяли. Славе даже стало немного его жаль. От своих мыслей он беззвучно захихикал. А этот мальчик, вдруг потянул пригвоздившегося к стене Карелина на себя, Слава же от удивления охнул, и начал уж было падать, но его резко схватили за портфельчик с трансформерами и потянули на себя. Он в этот момент был очень благодарен своему спасителю. Впервые кто-то в этой школе отнесся к нему, как к человеку, а не куску бесчувственного говна. — Фу, че у тебя с ебальником? Выглядит, как гнойник, — хрипя, выдает спасший его старшеклассник. Тоже короткостриженный, не очень высокий для своего возраста, с большим носом с горбинкой, будто бы с клювом — спаситель выглядел как обычный, ничем не примечательный подросток. Застегнутая на все пуговицы рубашка в красную клетку очень подходила к его большим рыбьим глазам. В руках он держал книгу — Слава не мог разобрать название. Класс десятый, наверное. Его ставят на ноги и отпускают портфельчик, предварительно по нему хлопнув. — Спасибо большое вам! — Слава уже хочет улыбнуться и предложить свой номер телефона, думая, что наконец-то нашел друга, который не оставит его в трудную минуту. Ведь тот спас его от падения, спас от всех этих мальчиков, помог ему. Даже защитил. Слава был вправду ему благодарен. Остались же хорошие люди среди детей! — Гнойный, штанцы подтяни, а то трусики видно, — улыбаясь, громко говорит его спаситель, сильно хлопая по Славиному плечу. — Мирон! — зовет его со стороны столовой писклявый женский голос. — Да, детка, уже иду, — кричит ей в ответ старшеклассник и, зло скалясь, уходит в сторону буфета. Дети же, услышав, как назвал Славу тот парень, решили, что это очень смешное и остроумное слово, и начали звать его так на постоянной основе. — Гнойный! Гнойный! Гнойный! — хором скандировали его «друзья-каратисты». Слава тогда впервые заплакал в этой школе. Забежал в туалет, прячась от чужих глаз, заперся в кабинке, рыдая горькими слезами. Славе было уже двенадцать, и он не имел понятия, как можно ненавидеть и восхищаться одним и тем же человеком одновременно. Мирон был таким тупым, мерзким и не притягивал к себе ни капли, и Слава никак не мог понять, почему тот был очень популярен у слабого пола. Как-то их учитель физкультуры заболел, и им на замену поставили учителя литературы, который во время их урока должен был ставить что-то типа литературного вечера. Именно поэтому класс Славы в данный момент ютился на задних рядах в актовом зале: некоторым не хватило места, и они стояли, облокотившись об батареи, которые были расположены по периметру. Славе, конечно же, места не досталось: он стоял, забившись в самый дальний угол, держа все тот же портфельчик в руках. Стоял и думал, как бы свалить с последнего, седьмого урока. Тихо начинает играть классическая музыка. Низкая пухлая женщина маленькими шажками доходит на середины сцены, объявляя, участников, так называемого, литературного вечера. Слава вообще не обращает внимания на людей, полностью абстрагируясь от действительности, опять думая о маме, о ее схожести с лисой, так безмятежно, грациозно бегающей по лесу. Думает об отце, впавшем в очередной запой. До сих пор частички злобы плотно сидят в Славе из-за папиного вранья. Он так хотел уберечь своего бедного сынишку, что даже не подумал, что тот рано или поздно узнает правду. Но боль и ненависть медленно угасала, да и мальчик все равно никуда не мог деть свою любовь к отцу, хоть тот и был редкостным козлиной. В последние время у отца все вообще плохо: он днями на пролет сидел со своими друзьями на кухне, распивая алкогольные напитки, после же валяясь в беспамятном сне. И с мальчиком больше никто не ходил ни в какой лес собирать ягоды и искать белок. А Слава лишь в лесу мог почувствовать себя свободным. Он каждый день грезил о выходных, чтоб сходить в лес, хотя бы погулять, надеясь, что отец наконец оставит все свои дела и пойдёт с ним, как раньше. Лица на сцене меняются, и Слава, уже от безделья, вполуха слушает второсортные стишки какого-то очередного недопоэта. Скучающе вздыхает, с грустью смотря на выход. — Следующим на нашу сцену выйдет ученик одиннадцатого «Б» класса Мирон Федоров. Он прочтет стихотворение «Ворон» Эдгара Аллана По. Встречаем! — зал дружно хлопает, легко поймав ритм, а Слава удивленно смотрит на сцену. Не показалось ли ему? Хулиган, дразнящий его уже год, читает стихи на школьном литературном вечере? Да это же смехотворно! Слава раньше был не уверен — умел ли тот читать вообще, а тут целое стихотворение. Он прилепил взгляд к сцене, нетерпеливо ерзая на одном месте. Вышел и вправду тот самый Мирон. Одиннадцатиклассник Мирон. Мирон: «Я ебал твою мамашу, Гнойный, пока твой папа учил в библиотеке физику». Мирон, сейчас стоящий, яро жестикулирующий на сцене, передающий этими движениями все свои чувства, томящиеся глубоко внутри. Слава сам не заметил, как заслушался. Как его повело от голоса Мирона: такого резкого, агрессивного и одновременно с этим успокаивающего. Мирон декламировал стихи. Когда он профессионально читал заученные строфы — весь зал молчал, глядя с восхищением. Стихотворение было длинным, Федоров ходил по сцене туда-сюда, то хватаясь за голову, то прижимая руку к сердцу, продирая в груди Славы огромную дыру. В заключении он просто лег на гребанную сцену и замолчал. Мальчик наблюдал как вздымается грудь старшеклассника, с каким рвением тот читал. И тут Славу оглушило громкими аплодисментами. И ему вдруг надо было срочно узнать — можно ли тут голосовать за чтецов. Он подходит к незнакомой учительнице, стоящий у выхода из зала, не выпускающей ребят домой до конца урока. — Нет, тут не голосуют, мальчик мой — не имеет смысла. Все мы знаем, кто тут король, — она улыбается Славе. В тот день он впервые приходит домой с мыслью выучить что-то, кроме Лермонтова «Бородино». Слава не может отделаться от мысли, что ему нравятся стихотворения, которые Мирон выбирает для литературных вечеров. Он выступает на каждом. И Слава убеждает себя, что — это стихи просто очень хорошие, и у Мирона — вкус нормальный такой, и Слава не тащится тупо с манеры читать, интонации, голоса Мирона. Это все стихи. Точно они. Как-то его послали отдавать журнал в какой-то там одиннадцатый класс. Он шел к кабинету, не торопясь, растягивая свободное время. Найдя нужный кабинет, Слава стучит предварительно и заходит внутрь. Первое, что он видит — стоящий у доски Мирон с учебником литературы в руках. Его серьёзное лицо на миг принимает удивленное выражение, прямо в тот момент — когда Славка показывается в проеме двери. Он, видимо, только что запорол Мирону чтение наизусть. И, кажется, для Мирона — это равносильно смерти. Из-за укоризненного взгляда старшеклассника, Слава понимает, что — он реально помешал чему-то очень важному. И решает не усугублять ситуацию ещё сильнее. Он стремительно пролетает, как бы, сквозь Мирона. Бормочет что-то учителю, отдавая журнал. И так же стремительно летит в сторону выхода. Но  когда он несётся мимо Мирона — случайно задевает его плечом. Учебник, который старшеклассник держал своими невыебически красивыми, аккуратными руками, летит на пол. Слава, смущаясь сразу всеми фибрами души, быстро поднимает учебник и протягивает его владельцу, смотря на того снизу-вверх. Мирон смотрит на него с презрением. — Гнойный, убери культи от учебника. Они погрязнее, чем пол будут, — зло шепчет тот и вырывает из рук Славы учебник. Мальчик, широко открыв глаза, пялится на Мирона добрых секунд пять и оборачивается уже, чтобы позорно уйти, но замечает на себе чужие взгляды. Кто-то показывает на него пальцем, кто-то просто странно ухмыляется, надменно смотря на Славу. Он замечает одно свободное место на задней парте. Там, скорее всего, сидит Мирон. За этой же партой, вульгарно разместившись, разлеглась какая-то, очень шлюханского вида, девчонка. Слава делает для себя определенные выводы и в состоянии полной опустошенности выбегает из кабинета. Залетая в туалет, тут же заходит в свободную кабинку, пытается держаться гордости ради, но все же, смотря на голую дверцу, опять начинает плакать. Это был второй и последний раз — когда он плакал в школе. Кое-как придя в себя, Слава выходит из помещения и уже хочет пойти обратно в свой класс. У него сейчас была биология, и учительница, которая вела у него этот дурацкий предмет, была не очень-то дружелюбной. Но Слава никуда не идет, стоит на одном месте, не двигаясь. Дверь в класс, в котором сейчас находится Мирон была открыта, и Слава слышит все. Слышит, как Мирон читает наизусть какой-то отрывок из произведения какого-то русского классика. Все внутри сжимается, и Славе очень хочется заглянуть в класс, хоть краем глаза увидеть, как выглядит Мирон при такой энергичной, эмоциональной читке. Она звучит нереально, эта манера, эти интонации. Слава уверен — Мирон, как всегда, яро жестикулирует и ходит по кабинету туда-сюда, с огнями в глазах рассказывая эту историю. Мальчик, находясь будто бы в трансе, берет в руки телефон, включает диктофон и позорно стоит рядом с дверью, записывая эту квинтэссенцию красоты. Это одновременно и стыдно, и так правильно — Слава уверен, что он еще сотню раз пожалеет, что стоял там и записывал это дерьмо на диктофон. Но все же, в самые грустные, отчаянные моменты своей жизни, он будет включать в наушниках эту самую историю. Славе четырнадцать, и он понимает, что надо меняться. Мирон окончил школу уже как два года назад, и про Славу и издевки над ним уже все забыли. Но из-за вечных оскорблений, длившихся так невыносимо долго, Слава самостоятельно угробил свою самооценку. Мало, кто может похвастаться нормальной, адекватной самооценкой после стольких лет гнета. Смотря на красивых девочек, что бегают за худыми мальчиками, на лицах которых не было ни одного изъяна, Славе становилось тошно от самого себя. Он заперся в себе окончательно, а во взгляде, казалось, навсегда погас огонек радости. Бездумно гуляя по лесу, мальчик думает о Мироне, которого, наверняка больше не увидит никогда в жизни, думает о своих проблемах — таких мелочных для многих людей, но, одновременно с этим, таких важных для него самого, о своей любви к чтению. И тут его озаряет. Все, что он делал все это время — это думал. Но не делал, при этом, абсолютно ничего! Гордый своим новым открытием Славка радостно бежит домой. На следующий день Карелин встает в пять утра и идет на пробежку. Через два дня он отказывается от мучного и сладкого. Через неделю же записывается в спортзал. Славе пятнадцать, и он немного остывает к Мирону. Точнее, пытается остыть. Иногда это чувство сродни с манией, а иногда становится как-то немного похуй. Все зависит от количества алкоголя в крови и количества человек в окружении. Его отец начинает пить пуще прежнего и почти не выходит из дома. Слава иногда подкрадывал у него ту или иную баночку пива или, если повезёт, вина, и сидел в гордом одиночестве, редко глотая прямо из горла алкоголь. Еще он перестал так часто бегать в лес, после каждой мелкой стычки. Иногда, когда Славе было немыслимо грустно, он все же шёл в лес. Садился на одиноко лежавшее на поляне бревно, включал Мирона на полную громкость и думал. Ему становилось лучше. Он уже похудел и вытянулся. На него начали обращать внимание девчонки, обижавшие его несколько лет назад, и Славе от этого дурно. Он размышлял о культе внешности днями напролет, не понимая, как сам увяз в этой трясине стереотипов, но, тут же, спешно оправдывая себя словами: «Это из-за здоровья. Я менялся лишь из-за здоровья». Каждый раз махинация срабатывала, и он успокаивался. Его школа находилась далеко от дома. И всегда, когда Слава ехал туда или обратно, он открывал карманный томик Есенина, сидел и вызубривал по новой все стихи цикла «Москва-Кабацкая», который так яро расхваливал Мирон какой-то девчонке в столовке три года назад. Славе шестнадцать, и он попадает в плохую компанию. За ним в школе бегала одна девчонка. Вика Островская. Слава изредка перекидывался с ней парой фраз во время перемен лишь из-за того, что у нее фамилия была такая же, как у Славиного любимого драматурга. В один момент Вика просит Славу дать ей свой вк, а Славе неудобно, ибо он не знает, что это такое — вк. Он сообщает ей об этом, а она добро смеясь, рассказывает ему, что да как. Через несколько дней после освоения вк, Слава звонит Вике и зовёт ее на свидание. Та говорит, что была бы рада сходить куда-нибудь с ним, но день, на который Слава уже наметил свидание, у нее занят. Но буквально через пять минут перезванивает, сообщает, что ничего страшного, и приглашает Славу погулять с ее друзьями. Слава, не поняв ничего, соглашается. В компании абсолютно все похожи на ненормальных отморозков. И Славу там, что странно, принимают. Он привык, что к нему или плохо, или никак. А тут даже оскорблять не начали с ходу. Подлили правда что-то в первый день да так, что Славу потом тошнило часа три, но это так — издержки производства. Они назвали это «Вдшка с клубникой плюс водка». Слава до этого дня пробовал из этого списка лишь клубнику. В тот вечер Слава познакомился с довольно хорошими ребятами. На самом деле хорошими, хоть на первый взгляд так и не казалось. Вообще, Слава понял, что первое впечатление — хуйня ебаная. В тот вечер ему в первый раз дали сигарету. Сделав первую тягу, он тут же заходится в сухом кашле, думая, что выплюнет нахер свои легкие. Не ебаться как здорово! Его слабо похлопывают по плечу, приговаривая, что «в первый раз так у всех». И со слезами на глазах Слава стоически продолжает время от времени мусолить губами папиросу: хочет создать хорошее впечатление для друзей Вики. Да и для самой Вики, что уж там. Через несколько дней Славу ставят на школьный учет из-за прихода в нетрезвом состоянии. Через несколько недель Слава познает, что значит словосочетание «трахаться в пьяном угаре». Через несколько месяцев у Славы в день уходит целая пачка сигарет, а иногда и один косяк. Но он все же не забрасывает любовь к литературе. Славе семнадцать, и он заебался жить. Вечные крики отца, доебы в школе, нехватка денег на сиги и всякие мелкие траблы и рефлексии достают его до пизды. В гуманитарном классе не ебаться сложно: из всего гуманитарного он шарит лишь в литре. Его достают с историей и английским, со всеми этими датами и временами, презент симплами-хуимплами всеми этими. Также совсем недавно, на зимних каникулах, он вписался со своей девушкой Викой по блату в какую-то нихуевую хату. Слава был ваще человеком простым. Короче, был на все согласен — если это ему нравилось и, если оно еще и бесплатное. С Викой они уже мутили, вроде, как год — Слава был не уверен. Но, кажется, это и звалось «любовью на века». Но Карелин, почему-то, не ощущал себя Желтковым с его бесконечной страстью. Он вправду ничего такого не чувствовал. Но Вика светилась, значит, все было «окей». На той вписке Славу здорово так въебало. Островская тогда почти не пила, но все равно — когда Слава взял ее на руки и потащил в свободную комнату — была, в общем-то, не против. И в самый разгар их, так называемой, ебли, а точнее — когда Вика оформляла ему первосортный отсос, и ему было настолько, до дрожи в коленях, хорошо, что он случайно забыл, как зовут свою девушку. Ну, не совсем забыл. Так получилось, что просто назвал ее другим именем. Именем одного ботана-литератора из его школы, который в ней, вообще-то, лет пять уж как не учился. Вика, слава Господи, вместо «Мирона» услышала, что-то, типа, «Маши», и радушно, без тени сомнения, со Славиной спермой на губах начала выяснять отношения. Конечно же, криком. А Славу так все заебало почему-то резко, что он просто и со вкусом послал ее нахуй, оделся и ушел домой. Пришли они на эту вписку вместе, как пара — ушли раздельно, как чужие друг другу люди. Гуманитарный класс полон ботанов-долбоебов, и Слава уверен, что ему к ЕГЭ по литре по-другому подготовиться не удастся. Ладно, в прошлом году он как-то еще терпел эту чернь, этих блевотных девочек-стервочек с дырой в башке, этих замызганных ботанчиков-игроманчиков без мнения в штанах, огромные задания на дом по ненужным предметам, но сейчас это начинало реально заебывать. У него пять часов литры в неделю. Слава бы хотел минимум часов тридцать. — Дети! — высокая худая женщина входит в класс, с ходу начиная нести хуйню, судя по заходочке. Класс встает, безмолвно здороваясь с учителем.  — Я как ваш классный руководитель, хочу вас обрадовать! Слава знает — после таких слов Татьяна Георгиевна несет ебаную чепуху. — У вас новый учитель литературы и русского языка. Николай Егорович уволился по личным причинам. Прошу не уточнять: я сама не знаю — почему, — держа руки в замке где-то в районе груди, громко декламирует классуха. Весь класс начинается дружно перешептываться. Ясен-красен, Татьяшка врала. На всю школу уже гудела инфа о интрижке Егорыча с десятиклассницей. Многие, услышав это, сразу начали презирать учителя. Славе было, как обычно, похую. Ему нравился этот добрый мужик с еле проглядываемой лысиной, и таким же взглядом на жизнь, как и у Славы. И последний был раздосадован его уходу. Манера преподавать у Егорыча была хорошая. Слава верил, что сдаст с его методами экзамен. Хотел даже на допы к нему записаться, а тут такая досада! Татьяна Георгиевна громко кашляет, выдержав театральную паузу, осматривает весь класс, заглядывая в глаза каждому ученику. — Так вот… У вас будет новый учитель литературы и русского языка. Его приставили сюда на практику, так что он еще совсем молод. Даже не думайте! — гаркает она, с укором смотря в глаза Славе, — Даже не думайте, в особенности Карелин, — Татьяшка тычет пальцем в Славу, — над ним издеваться. Я сама обучала его, когда он еще учился в нашей школе. Это был один из самых выдающихся учеников за всю ее историю. Слава хмыкает и опускает взгляд, смотрит в тетрадь с конспектами по литре. Из чуть приоткрытого окна дует холодный январский ветер. На улице еще темно; все нормальные люди спят. Все, но не школьники. В первый день после зимних каникул одиннадцатый «Г» пришел почти целиком. Некоторые выглядели очень помято, другие же были в хорошем расположении духа. Слава нервно щелкал пальцами и ждал урока литературы, который стоял четвертым в расписании. Сейчас же была история. Он отсидел урок в полной прострации на периферии сна и реальности: до последнего верил, что отец не выгонит его из дома в школу в первый же день после каникул. Поэтому не спал ночь, играясь во всякое дерьмо в телефоне. А утром его мечты разбили в пух и прах словами: «Вали, в школу, шкет. Дай в тишине побыть». Ну Слава и пошел. А сейчас чуть ли не умирал от недосыпа, но — сам виноват, ничего не попишешь. Но, кроме вечных дум о сне и дурацких рефлексий ни с хуя, Славу беспокоил новый учитель литературы. А точнее, его смущают слова классухи: «…учился в нашей школе…» и «…одним из самых выдающихся учеников…». Он начинает задыхаться только от одной мысли, от одного ничтожного предположения, что это тот человек, о котором он думает постоянно вот уже шесть лет. Были периоды, когда эти мысли пропадали, но они были так скоротечны и несерьезны, что Слава выл. Эта девочка-пиздец по имени «Мирон Федоров» исчезала из его головы только посредством употребления алкоголя или других веществ. Но — когда Слава просыпался на следующей утро после очередной пьянки — мысли возвращались. Закрадывались внутрь, прямо во все чертоги его мерзкой душонки, уничтожали Славу медленно, мучительно. В наушниках отрывок из произведения Бунина, которой зачитывал Мирон шесть лет назад. Славу кроет, ибо — ну, так не бывает. Это не глупый фанфик течной девочки-фанатки, а реальная суровая жизнь пацана с района. Он так и сидит, опустив голову. Внутри пустота, ни единой мысли на иную тему. Скоро в кабинет войдет новый учитель, и Слава не знает — переживет ли этот момент. Он не понимает, чего хочет. Если войдет Мирон, то хорошо это или плохо? Слава будет рад или опечален? Ему сейчас очень хочется курить, а еще орать. Желательно, стоя в безграничном поле, желательно — под дождем, и без единой души на двадцать километров. Поорать и поплакать от двоякого чувства где-то в районе сердца. — Эй, эй, тихо, пацан, не трогай его. Надо уметь находить альтернативные методы решения проблем. А кулаками ты ничего не решишь. Загляни ко мне после уроков, устроим поучительную беседу. Двести шестнадцатый кабинет, — Слава слышит этот голос будто бы впервые. Резкий, четкий, злой — такой знакомый. У него трясутся коленки. «Не может быть такого. Это невозможно, черт возьми, да какого хуя». Он сидит в двести шестнадцатом кабинете. Ваня — его сосед по парте, трогает Славу за плечо, мол: «Начало урока, вставай давай». Он встает на ватных ногах. — Здравствуйте, — входит учитель, заглядывает в какую-то папку, которую он предварительно где-то надыбал, — Одиннадцатый «Г»? — видя кивок ученицы, сидящей за первой партой, он лучезарно улыбается и идет в сторону учительского стола. — О, прошу садитесь, — кладет папки на стол, садится в кресло. Весь класс выполняет просьбу. Карелина же сажает Ваня, потянув за рукав толстовки. Слава дрожит. Дышит загнанно, рвано. Ему холодно, всего знобит, тремор рук сильный такой. Он вообще не изменился. Будто бы вышел из воспоминаний шестилетней давности. Такие же большие глаза, та же рубашка в красную клетку, застегнутая на все пуговицы, аж до горла. Он выглядит как гребанный подросток лет семнадцати, но не как гребанный двадцатидвухлетний препод русского и литры. — Вы извините меня, все это так волнительно. Давайте, для начала познакомимся. Меня зовут Федоров Мирон Янович. А теперь, давайте: начиная с первого ряда первой парты, прошу назвать свое имя и фамилию. И так поочерёдно до конца. Надеюсь действия ясны? — он достает чистый лист бумаги в клетку, другой рукой, точнее, этими чертовымипальцами, обхватывает ручку, и выжидающе смотрит на девку, сидящую за первой партой. А Слава сидит за третьей в этом же ряду. Славе плохо чертовски. Он реально залип на Мироне. Не на хулигане Мироне. Не на чтеце Мироне. А на чертовом учителе литры. Не ебаться пиздец какой. Ваня вновь трясет его за плечо, ибо настала Славкина очередь имя говорить, а он «как труп выглядит» и «Слав, чёт тя знобит» вместе с этим. — Ау, имя и фамилию скажите, — Мирон глядит прямо Славе в глаза, и ровно две секунды проходит, как до его великого ума доходит — кто перед ним тут сидит. — Эээ, Вячеслав… Карелин, — Слава пялит на Мирона в ответ, и кажется видит саму душу. И тот резко, почему-то в кашле заходится. Втягивает воздух шумно, показательно, сквозь зубы, стремительно отводя взгляд в сторону. — Приятно познакомиться, Мирон Янович, — Слава не имеет понятия — откуда у него берется смелость сказать это с такой иронией в голосе, так яро обозначая локальность фразы. Но по Мирону заметно, что Слава попал дротиком точно в цель. Федоров зависает секунд на десять, обдумывая дальнейшие действия, наверное. После возвращается в убогие реалии, вежливо улыбается Славе и начинает с невыебическим спокойствием спрашивать следующих в ряду. Нет, ну, Слава бы не сказал, что он в ахуе. Но он в ахуе. Мирон решил делать вид, что они незнакомы. Вот так значит. Славе смешно. Ему искренне смешно от того, что в сраном гуманитарном классе, лишь он сдает сраную литературу. Какой предмет ты сдаёшь — на такие допы и ходишь. Это значит, что он обязан ходить на обязательные допы к Мирону. Ну, пиздец. По кислому ебальнику Федорова было, однако, понятно, что у того, от их дуэтика восьмым уроком в четверг, настроение тоже пасодобль не пляшет, скорее, блять, данс-макабр ебаный хуярит вместе с нижним брейком без передышки. Славу опять дергает за ниточки двоякое чувство ненависти и обожания. Мешанина у него в голове была, будто миксером проехали. Ничешная диффузия такая заебенилась, короче. Сердце стучит резко, быстро, оставляет огромные невидимые гематомы где-то в районе груди. Мирон начинает читать произведение Бунина. Он даже, блять, не смотрит в книгу, и Слава знает — почему. Карелин беззвучно, одними губами, произносит вместе с ним строчки про «Дьявола, сидящего на Гибралтарах» и про «Млечный вертеп». И Федоров это замечает, улыбаясь краешком губ. Он также, точно, блять также, ходит по классу, размахивая руками, хватаясь то за голову, то за грудь. Славу флешбэчит не по-детски. Вскоре, он замечает их. Взгляды его тупорылых одноклассниц, выжигающих в Мироне нехилую дырень размером с их широченные пезды. Слава их имен даже не знает. Все они, точно, как под копирку: одинаково размалеванные лица, длинные волосы, обязательно выпрямленные плойкой, короткие юбки, каблуки сантиметров, так, пятнадцать, один и тот же цвет волос — одна сдохнет, не заметят, блять. И Слава, смотря на них ревнивым взглядом, вдруг понимает — он со стороны выглядит точно так же, как эти текущие суки, хоть, блять, трусы выжимай. Его нехило так ведет, даже — когда Мирон кончает, именно «кончает» — слово «заканчивает» к нему в данный момент применить кажется нереальным, Слава до сих пор сидит в чистейшем ахуе. Сглатывает вязкую слюну. Во рту резко сухо как-то становится. Мирон говорит, что примерно так же, как он зачитал, они должны подготовить этот отрывок, и что — через неделю он будет вот это вот все спрашивать. Слава может ответить хоть сейчас. Мирон ранее попросил остаться его после уроков, чтобы решить, что Славе надо подготовить к допам. Они в кабинете сейчас вдвоем, и тишина такая едкая, жгущая бушует, сразу ясно — обоим неловко. — Ну, что ж… Вячеслав? — Мирон начинает с пристрастием, дабы руки занять, складывать бумажки кончик к кончику, стукая их о стол. Нервничает. — Ой, блять, не делай вид, что имя мое забыл, — Слава совершенно по-хозяйски приземляется пятой точкой на первую парту, прямо напротив Мирона. И думает, откуда у него такая уверенность в движениях, в голосе. Делает вывод, что находится в состоянии аффекта, ибо по-другому этот порыв смелости он объяснить не может. Ну, вот, вообще, никак! — Ты чего себе позволяешь, а, Гн…— секундный порыв агрессии резко прекращается — Мирон осекается. — Да че ты ебло-то прикрыл? Давай договаривай уж, что ли. Или тебе помочь, а, Мирон Янович? Давай вместе, — Слава вдруг понимает — ему нравится. Он сильнее Мирона, шире, выше. Тот ничего не может ему сделать. Славе нравится власть. — Г. Н. О. Й. Н. Ы. Й. После каждой буквы Мирона трясет все сильнее, а Славе смешно как-то, и еще он во вкус почему-то входит. Делает акцент на каждой букве, чуть ли не выкрикивая их прямо в лицо Федорову. — Че, давай, как в старые-добрые, ебашь, — Слава начинает болтать ногами, миролюбиво смотря на своего, так называемого, учителя. — Карелин, — его голос дрожит — Слава в восторге. — Встретимся на допах. Надеюсь, вы обдумаете свое ужасное поведение. До скорой встречи, — шумно встает, быстрым шагом доходит до двери, тут же скрываясь за нею. — А вы точно продюсер? — крик Славы Мирон уже не слышит. Карелин прется от выражения лица, которое так мило демонстрировал ему Федоров на протяжении их интеллектуальной беседы. Он будто поменялся с Мироном местами. Слава шумно вдыхает сквозь зубы такой густой, холодный, вязкий, блять, аж на языке ощущается, воздух. Сердце ебашит в ритме танго и корриды вместе взятых. У него стоит. Четверг. Первым уроком стоит общага. А Слава недоуменно пялится в телефон уже минут пять. Потому что общага не можете быть в этом блядском кабинете. Кабинет двести шестнадцатый. Какого хуя общага в Мироновском обителе? Сука, единственный же день — когда нет ни литры, ни русского. — Вань, че за хуйня? — Слава подлетает к своему другу, подпершему дверной косяк около входа в Миронов класс, и, чуть не падая, останавливается прямо напротив него и выжидающе глазеет. Весь Славин вчерашний пыл, все превосходство, гордость, надменность, и все остальное дерьмо кануло в лету. Он опять дрожащий перед Мироном шестиклассник, которого тот сравнивает с грязью под подошвой. — О, дядь, утреца доброго, — Ваня отрывает глаза от телефона, и Слава видит, насколько все-таки его друг заебался: глаза красные, наверное, от недосыпа, харя опухшая, будто он не просыхал недель пять, волосы же мутят жалкий косплей на воронье гнездо. — Замена, че непонятного? Слава хуеет реально. В среду начались уроки. Сегодня допы с Мироном. И сегодня общага с Мироном. Почему так резко в жизни Славы Мирона стало так много? Он же не выдержит, в конце концов, сердце просто сдохнет от перенапряжения. Алло, «Книга рекордов Гиннесса»? Я б хотел сообщить о новом рекорде. Тут у мальца одного сердце скачет, как проклятое, блять, 140 BPM. С чечёткой может спокойно гастролями по миру катать. Карелин заходит в класс, всеми своими силами стараясь не пялиться на это уебанство, так вальяжно восседающее на своем своеобразном трончике. Звонок. Слава планирует ничего не делать. Так сказать, порефлексировать. Но Федоров разрушает его грезы о такой сладкой праздности. Ебаный Танатос. Он и забыл, что значит: «Ненавижу и восхищаюсь этой хуйней одновременно». — Открываем учебник, у нас раздел «Право». Ребята, я понимаю, что вам не хочется ничего делать, но я обязан вам преподнести материал, оставленный Валерией Ивановной. Это мой долг учителя, — Мирон выглядит, будто ему искренне жаль. А Слава пытается делать вид, что ему похую на все и вся. Даже учебник из рюкзака не достает. Сидит молча, в глаза Мирону пялит, ждет ответа, испуга, да хоть какой-нибудь реакции. Будто по зову сердца, Федоров замечает это, смотрит на Славу с укором. И тут его взгляд на парту Карелина падает, и глаза загораются злобой так резко, что Слава аж вздрагивает. — Итак, первый вопрос Карелину. Вячеслав, напомните мне, что такое «власть»? Слава, блять, искренне не ебет, что такое «власть» в понимании Мирона и что он ему там напомнить должен. Для Славы же «власть» — это грубо жать очередную суку к кровати, это рукой за горло держать и трахать так глубоко, сладко. И думать. Думать, блять, не об этой малышке, так красиво стонущей под ним, а — о сраной агрессивной манере читки и Бунине. Славе пиздец. Эти мысли летают в его голове стаей воронов, и он реальное не ебет, что ему на этот вопрос поганый ответить дельного. Так что просто смотрит куда-то мимо Мирона — в стену, и думает о власти в своем понимании. А что такое «власть» для Мирона? Какой-то примитивный обществоведческий термин, который мелкий скинхэдик услужливо выписал до начала урока в свой блокнотик и сейчас, типа, сидит, знает все на свете? Или, вот, как у Славы: рука на шее, и в кровать втрахивать? Но чтоб не он, а его. Блять, Слава так ярко видит перед глазами это дерьмо. Все очень не очень. Переслушал Бунина он, кажется. — Карелин? — Я не знаю, — Слава жует губу, лишь бы не заорать от этих мыслей пошлых, сраных, ничтожных. — Встал, — голос Мирона резкий, грубый. Как обычно. Блять только не он, только не это. Слава не выдержит. Точно сейчас замертво свалится. Ищите дефибриллятор, блять, копайте могилку, колотите гроб и выносите вперёд ногами. У него все-таки выходит встать, хоть и на ватных ногах. Слава фокусирует взгляд на учителе, надеясь, что со стороны выглядит вполне интеллигентно-прилично. Он стоит, ссутулившись, молча глядит на Мирона где-то секунд двадцать. По всему классу разносятся шушуканья его тупых одноклассниц. Бесит. Слава вытягивает шею, смотрит наверх, закатывая глаза: надевает костюм похуизма и многогранной заебанности. — Ну что, Карелин? Понимаете, теперь, что значит «власть», — Мирон смотрит на него, глаза в глаза, скалясь, а Славе пиздец. Он кивает, плюхается обратно на стул и ждет, ждет, ждет чертовой перемены. После звонка же, только выйдя из кабинета, срывается чуть ли не на бег. Влетает туалет, в котором лет пять назад первый раз плакал. И дрочит, двигая чуть обслюнявленной ладонью по члену, надеясь, как можно быстрее закончить эту жалкую попытку в экстремизм. Какого хуя? Учителю себя так вести, вообще, можно? Ебать, «власть» в понимании Мирона — это, че, командование? Командование над Славой? Ну, он не против, если что. Любит задиристых, дерзких. Сука, он же ненормальный, ему просто все кажется. Ебаный шизофреник. Слава не против, чтобы Мирон показал ему, что такое «власть» немного в другой обстановке. Сидит на толчке, в руке бумажка, которой он только что вытер свою сперму с дверцы кабинки, в груди — черная дыра, размером, блять, с марианскую, не иначе. Сидит и думает, как смотать по-тихому с допов, после седьмого. Ибо Мирон какой-то ненормальный. Или это все Слава? Все остальные уроки Слава сидит с мыслями о странном поведении этого учителя года, не иначе. Он, считай, ни с хуя, косвенно с ним флиртует. При этом пять лет назад над Славой, таким жирным, прыщавым, он издевался. И не было похоже, что Слава Мирону тогда нравился. Это же не сраное «Подергаю девочку за косички, потому что она мне нравится». Тили-тили тесто, ага. Это же, блять, не педофилия. Ну тогда, что за параша, Федоров? Ты, блять, солнечный удар схватил волей случая, Бунина перечитав. После седьмого урока Слава спускается на второй этаж к злополучному кабинету. Он надеется, что тот закрыт. Если же нет — то Слава просто не знает, что делать. Как себя вести, чтобы не кончить от одной мысли о этом уебанстве с его «властью». Славе нужен секс. Простой такой, примитивненький трах. В больной голове родилась мысль, что это все спермотоксикоз. Недотрах, блять, зови как хочешь. Это все на нервной почве, и Слава себя просто накрутил, как мышь в колесе. Но сколько бы он себя не убеждал во всей этой высосанной из пальца хуйне, он знал — нет. Это не недостаток чего-то там, не еще какое-то там заболевание. Хотя нет. Это ебанная чума. Сраная обсессия. Лихорадка, аритмия, сука, да его инфаркт скоро хватит. Он уже не может. Мирон в школе второй день, а у Славы уже перенасыщение. Кабинет закрыт. А Слава не может определиться — ему хуево или держится пока. Типа он хотел этого, типа вот чтоб Мирона не было на месте, но в груди все равно какая-то пустошь разъедающая. С грустью на лице, он накидывает куртку и выгребает из здания. — Карелин, — Мирон стоит около ворот школы с сигаретой в зубах. — А вы, вижу, смыться хотите. Слава немного выпал. Значит, это Высочество решило тут передернуть сигаретку втихую, а он его еще ждать должен? Ахуевшая принцесса, блять. Он вмиг натягивает на себя ту спесивую масочку, которую уже ранее предъявлял Мирону Яновичу в классе. — А вы, Мирон Янович, — Слава цедит его имя с таким ядом, что Мирон сам слегка приахуевает. — Чего тут забыли? Вы, вроде бы, если мне не изменяет память, должны уже как, — Слава смотрит в экран своего мобильника, — десять минут сидеть вместе со мной в кабинетике учить литературу. Чего же вы тут сижки тонкие мусолите? Сигареты, кстати, реально какие-то тонкие были. «Кисс» какой-нибудь. Максимально бабский, со вкусом, блять, шоколада какого-нибудь. Слава почему-то перестает думать о сигах, и его мысли скачут немного в другую стезю. А че еще бабского есть в жизни Мирона? Какие-нибудь вещицы, типа, клубничной гигенички, или он женское белье носит. Слава ржет про себя с этих мыслей, но, кажется, смешки в его глазах Мирон все-таки ловит. — Вы чего смеетесь? — Федоров кидает окурок на асфальт, сразу же наступая на него ботинком, и идет обратно в школу, рукой показывая, чтоб Слава шагал за ним. — Да, так, Мирон Янович, мысли дурацкие в голову лезут, — Слава короткими шагами плетется рядом. — Например? — А че у вас еще бабского имеется? — Чего?! — Мирон резко останавливается. Настолько резко, что кроссы издают скрипучий звук. — Ну, сиги-то бабские. Думаете — не шарю? — да Слава уже в открытую угарает от такой «милой» реакции над его псевдосмешными шутейками. — Карелин, мне кажется, вас это волновать не должно. — А че вы меня по фамилии зовете, а не как в старые-добрые? — Слава пихает руки в смежный карман толстовки, начиная покачиваться на мысках от скуки. Куртку он, конечно же, не застегнул, от этого — рукам немного холодно. Максимально пытается делать вид, что ему чисто похую на пиздеж этой лысой карлицы. Он умеет накидывать на себя образы. — Карелин, вы чего добиваетесь, я не понимаю? — Ну, Мирон Янович, в грязном белье копаюсь, че не видно, что ли? — Я отменяю наши занятия, можете готовиться, как хотите, — Мирон свою тушу на сто восемьдесят поворачивает и ко входу пиздует. — Бадибэг, урыл. Слава смотрит, как его учитель скрывается за дверью и, усмехаясь, идет следом.  — Мирон Янович, ну че вы обижаетесь? Понимаете, же, что вам в минус пойдет, если я всру? Не чужие же друг другу, — Слава врывается в кабинет, замечая, как только что, сука, покуривший Мирон, сидит в своем кресле и дымит ашку* розового цвета. «Блять, клубничная» — Ну нихуя себе, — вырывается необдуманно, но горе-учитель ничего не слышит: в ушах плотно сидят наушники, из них тихо фоном визжит какая-то панкуха. Сидит такой весь из себя расслабленный, в ушах наушники, глаза закрыты. Весьма странно, ибо Слава его только что выбесил. Так вот, сидит в кресле (зачеркнуто) троне, голова откинута на его спинку. И Карелин пялит на эту всю красотищу жадно, секунд пять не меньше, пока не заметили. Смотрит на кадык, который так хорошо, так правильно выступает на такой тонкой, пиздецки тонкой, шее. Мирон сглатывает слюну со вкусом ебучей клубники, и кадык вздымается вверх, а Славу, блять хуярит. И когда Мирон вновь затягивается своей клубничной ашкой — Славе резко хочется почувствовать вкус клубники на языке. Он тихо подходит, становится рядом и облокачивается пятой точкой о стол рядом с Федоровым. Смотрит. Мирон одними губами зачитывает текст песни, играющей в наушниках, рука с электронкой болтается где-то в районе паха. Слава ждет. Когда Мирон вновь тащит в рот электронку, не открывая глаз, Карелин тут же выхватывает ее у него из руки, сильно затягиваясь. Вот чтоб в рёбра въелось. Федоров же широко раскрывает глаза, пялит прямо на выдыхающего дым Славу. На лице появляется секундное облегчение, тут сменяющееся на враждебную отстранённость. — Скажите спасибо, что не позвал администрацию, — Слава обхватывает двумя пальцами ашку и трясет ею перед лицом Мирона. — Возьму как презент, — напоследок выдыхает дым прямо в его красную от злобы харю. — Карелин, у вас с мозгами все в порядке? — Мирон злится. Именно этого Слава и добивался, строя из себя бестактного идиота. Как бы еще от этой агрессии стояк не случился. — А, что я? Это я, разве, минутой ранее совершил административку? Не я, так что, Мирон Янович, повторюсь — скажите спасибо. У Славы во рту привкус клубники. Где-то на отшибе сознания крутится мысль, что у Мирона — тоже. Еще от этой штуки приторной вставляет неплохо так, дополняя картину. — Чет у вас слишком много всего бабского, Мирон Янович. А белье какое? Стринги какие-нибудь, да? Или трусики с дырочкой на пятой точке, чтоб ебать было удобнее? — Славу ,кажется, развезло от этой клубники хуевой. Голова тяжелая какая-то, и на душе легко слишком. И Мирона он совсем не боится, как раньше. Вновь возникает то чувство превосходства, как вчера. Мысль, что его, так называемый учитель, сделать ничего не сможет, в общем. Никому пожаловаться даже, ибо — че он скажет? «У меня тут в классе мой ученик отнял мою электронную сигарету?» Пусть попробует. Мирон не ведется на провокацию, шумно дышит, выдыхая ртом. Потом молча встает, смотрит на Славу, пиздец, не въебаться, каким злым взглядом. — Отдай, — подходит близко-близко, пытаясь выхватить эту несчастную электронку, и близость нормальная какая-то уже. Слишком неформальная. Слава поднимает руку с ашкой над головой, потому что, Мирон слишком ростом не вышел, чтобы достать. Он это понимает, но все равно лезет, лезет, блять, сучка, за ней. Прижимается к Славе, чуть ли не дерется, руку его пытается опустить. А Карелин голову поднимает, затягиваясь, потом вновь смотрит в глаза Мирону, будто дыру выжигая, и выдыхает эту клубничную дрянь прямо в лицо его злое. По мутному взгляду Федорова, Слава вдруг понимает — того прет. Блять, тоже прет от этой ситуации. Он меняет их местами. Быстро. Пока оба не опомнились. Вдавливает Мирона в поверхность такую жёсткую и, чуть медля, поднимает его за бедра, сажает на стол. Тот же расставляет ноги, и Слава так идеально правильно встает меж них, будто бы они для этого и созданы. Они пребывают в такой позе несколько секунд — рассматривают друг друга. Мирон все также шумно дышит, и взгляд такой расфокусированный, а еще Славины руки до сих пор у него на бедрах, и Карелин чувствует — его девочка дрожит. Новая попытка начать мандить с крахом проваливается, когда Мирон понимает, что Слава тоже. Тоже дрожит. Карелин перемещает одну руку на тазовую косточку, другую же, с электронкой, подносит к своим губам и затягивается, после, со звонким стуком кладет ее на стол. Подносит руку к лицу Мирона, очерчивая контур губ, и надавливает, прося приоткрыть рот. Тот с тяжелым выдохом, так и не оторвав мутного взгляда от Славиных глаз, открывает рот. Карелин приближается к его губам и выдыхает прямо в них этот сладкий дым. Мирон затягивается. Они играют в цыганочку. Федоров выдыхает и облизывает свои ебанные, ох, какие, ебанные в рот, пухлые губы. Слава смотрит на это дерьмо, рукой чувствуя чужое возбуждение, и тащится. Не отрывая взгляда от Мирона, он приближается к его губам, кусает сначала нижнюю, потом верхнюю. В наушниках теперь играет какой-то граймовый репчик. Они валяются где-то на столе, но музыка такая громкая, что слышно даже так. Мирон поддаётся вперёд, ещё ближе, резко, Слава сам ахуевает от его рвения. Он в него прям-таки вгрызается, кусает, лижет. Бешеная сучка. Карелин оглаживает его бедра, случайно время от времени задевая вставший член, скрытый тканью джинс. На таких «случайностях» Мирон тихо стонет в поцелуй. Пиздец. Закидывает свои ахуенные руки Славе на шею, притягивая к себе еще ближе. Карелин уже задыхается, ибо — это уж слишком. Нет, не от нехватки воздуха, а от Мирона рядом. От этого, блять, мелкого пидора, который шесть лет бесит его своим существованием. Он мягко отстраняет от себя Мирона. Тот сразу же переключается на Славину шею: мокро целует, кусает, кажется ставит засосы, дышит громко и холодно. Слава кладет руку на шею Федорова и несильно сжимает, другой же гладит его член сквозь одежду. Мирон начинает поддаваться навстречу руке, через раз тихо постанывая Славе куда-то в плечо. Карелин его за шею берет и от себя отстраняет. Опять в глаза смотрит, ищет мотивы, лезет в подкорку головного мозга. У Мирона взгляд расфокусированный, пьяный. Слава глазами жрет, пытается ухватить взглядом все до мельчайших деталей — запомнить. — Смотри в глаза, — шепчет агрессивно, чуть сильнее сжимая шею, и Мирон смотрит. А Слава тонет. Ухмыляется, одной рукой расстегивает пуговицу и ширинку на чужих джинсах. Залезает под резинку трусов, обхватывая член, начиная медленно надрачивать. Мирон тоже прется, это видно невооруженным взглядом. Слава тащится от этих стонов, от попыток не отводить взгляд, потому что сказали смотреть. — Ты словно течная девчонка, даже смазка не нужна, — Карелин говорит синхронно с движениями руки, а Мирону плохо, он Славу не слышит, не выдерживает, опять роняет голову тому на плечо, и все еще так, блять, шумно дышит. Карелин чувствует руку на своем члене так ярко, что перед глазами мелькают фейерверки всех цветов на свете. Он убирает руку с шеи, и жестко берет Мирона за волосы, отрывая от своего плеча, и кусает за скулу. Тянет того на себя, стаскивает со стола, одной рукой надавливает на голову другой же на плечо, опуская своего, блять, учителя на коленки его такие худые. Тот падает с глухим звуком, но Славе так похуй сейчас, да и, кажется, Мирону тоже. Он чуть припускает свои штаны, и блядский Федоров хватает своей блядской рукой его блядкий член, двигает ею, размазывая смазку. Славе пиздец, колени подкашиваются. Мирон берет сразу глубоко, расслабляя горло и, Карелин, искренне не хочет знать, откуда он этому научился. Вскоре Славе надоедают попытки Фёдорова уйти в самоволку, и он сильнее сжимает руку на его волосах, начиная трахать этот ебанный рот. А Мирон, кажись, и не против, и, вообще, тащится, вроде бы. Слава чувствует его гортанные стоны, и это, — пиздец как, заводит. — Давай, девочка, кончи без рук, лишь с моим членом, — Слава не понимает, что несет. Ему плохо, у него животные рефлексы, ему можно. Мирон после этих слов как-то протяжно стонет, мелко дрожит и, блять, плачет. Карелин видит эти крупные капли в уголках глаз. И его прогибает. Он кончает Мирону на лицо, тот, уже отошедший, недовольно пыхтит что-то про испачканную рубашку, вытирая пальцами капли, после слизывая их. И если Слава продолжит смотреть на эти «безобидные» махинации, то реванш обеспечен, и жопа Федорова точно в проигрыше. Он хватает Мирона под руки, резко ставит на ноги и, блять, засасывает, будто бы в последний раз. Тот протестующе мычит для вида, слабо ударяя Славу кулаком в грудь, но после сдается, расслабляется и приоткрывает рот. Слава не брезгует сосаться, после своего хуя. Целует глубоко, возбужденно, грубо, но пиздец, как правильно.