blood

𑁍 𑁍 𑁍 𑁍 𑁍 𑁍 𑁍 𑁍 𑁍 Пуговка за пуговкой, медленно и трепетно, оголяет красивую вытянутую шею. Пальцами по острым ключицам. Единственным источником света служит луна за окном, озаряя большую двуспальную кровать, на которой расположились два парня. Чонин осторожно, словно в его руках фарфоровая кукла, что расколется от малейшего колебания воздуха, откидывает волнистую прядь блондинистых волос. Под его мертвецки холодной ладонью мягкая, тёплая, резко, но от того не менее приятно контрастирующая с его, кожа, а под пальцами сонная артерия, пульсация которой сводит с ума. Когда-то он клялся Хёнджину, что не тронет его. Клыками осторожно ведёт — зачем-то примеривается, хотя всё уже изучено вдоль и поперёк. Хёнджин же, смиренно прикрыв глаза, не знает, куда деть руки — как обычно. Каждый раз боится, что если нарушит процесс своей нервозностью, то может выйти летальный исход. Чонину плевать — лишь бы парню напротив было хоть чуточку комфортней — осторожно берёт руки Хвана в свои и укладывает себе на плечи. Пальцы тут же сжимают ткань чужой футболки; как укол совести каждый чёртов раз. Они сумасшедшие. Чонину слишком нравится вкус крови Хвана. Неизменно на языке вместо привычного металла разливается самый настоящий мёд. Вампиры живут за счёт людской крови, но Хёнджин кажется и не человеком вовсе. Такой неземной: слишком красивый, слишком сладкий, слишком великодушный, раз разрешил Чонину вытворять с собой такое, просто слишком для этого мира. Слишком. Всё-таки вгрызается в нежную кожу зубами. Сильные руки вампира постепенно перетаскивают Хёнджина к себе на бёдра, для удобства. Дыхание сбивается, Хван рот себе рукой зажимает, вроде чтобы не закричать, а вроде, чтобы и не застонать. Он боится, ему больно, но всё это перекрывается каким-то мазохистским наслаждением. Оно вызвано не только всеобъемлющей любовью к Чонину, но и странным волнением, что скапливается в груди и вырывается наружу в момент прокусывания кожи. От облегчения закатываются глаза, только жгучая боль в области шеи напоминает, что получать удовольствие от подобного — ненормально. У Чонина пальцы ледяные, пускают толпы мурашек по телу, а он всё равно — дальше под рубашку. Пока отрывается с жадным вдохом — пересчитывает рёбра. Хёнджин же, как околдованный, наблюдает за собственной кровью, стекающей аккуратной струйкой из уголка рта Яна. Возникает бредовое желание слизать, попробовать, действительно ли он так хорош, что теперь один прекрасный вампир жить без него не может. Не успевает, отмирает только когда Чонин снова кусает, но с другой стороны. Божественное ощущение. И всё же, когда-то Ян клялся, что не тронет Хёнджина. Когда он только выдал Хвану свой секрет, кажется, совсем скоро они ещё встречаться начали. Первое время Чонин боялся, что Хёнджин всем всё разболтает, и его будут гнать вилами и факелами из города. Сейчас он, конечно же, хочет дать себе по лицу за такие мысли, потому что его парень — самый замечательный и даже об украденной конфетке кое-как соврёт. Потом же, Ян боялся, что не сдержится. Набросится, съест целиком или высосет всю кровь из молодого тела, как умалишённый. Ведь от Хёнджина так невероятно пахло, заранее было ясно, что кровь его — далеко не самая обычная. По правде говоря, первые полгода Чонин действительно держался. Перебивался разными заменителями или, в крайнем случае, когда совсем невмоготу, подкарауливал кого-нибудь в подворотнях или возле баров. Выглядел не очень, конечно, но зато Хёнджин был жив. Только вот этот же самый Хёнджин, наконец решивший поговорить о болезненном виде вампира, просто предложил свою кандидатуру, сам не зная, как на Яна это подействовало. В их первый раз он действительно чуть не убил Хвана. Хёнджин определённо считает лучшим решением в своей жизни предложить себя в качестве источника крови. Всё кажется таким правильным сейчас; салюты перед глазами, а рука вот-вот готова опуститься и явить всем соседям громкий стон удовольствия. Он рассыпается в руках Чонина, крепко вплетает пальцы свободной руки ему в волосы, мир вокруг постепенно угасает, до сих пор не привычна кровопотеря. Ян же продолжает упиваться, пьянеть от этой медовой крови, он был бы не против захлебнуться ей, это была бы самая сладкая смерть для него... Они оба помешаны. Никому из них никто другой не нужен; они сливаются в единый организм, вжимаются друг в друга, их дыхание переплетается, а кровь одна на двоих. Для них, это больше, чем любовь. Это одержимость.