Клуб юных самоубийц

      Ушедший день оставил в себе мою прошлую жизнь и представления. Мой скучающий серый мир. Его больше не было. Под покровом ночи, в компании чудака-героя, горе-поэта, священнослужителя, маньяка-убийцы и двух гномов – ворчуна и весельчака – я вернулся в их логово. Серый невзрачный подвал, увы, едва ли был чем-то похож на домик семи гномов, но со спуском в него меня, нас оказалось именно столько. Я, вошедший вперёд всех и, не пройдя и нескольких шагов, развернувшийся, мешаясь при проходе остальным; Ромео, тут же плюхнувшийся на диван у входа, избежав необходимости протискиваться мимо улыбающегося в тридцать два зуба Героя; Иннокентий, не останавливаясь прошедший вглубь помещения, сумев невербально подвинуть «красную стену»; Беся, доставшая ножи, точно собираясь прирезать помеху, но тут же обезоруженная им на месте и пнутая в спину по направлению к углу с кроватью; Феня и Песик, спустившиеся плечом к плечу и остановившиеся перед Героем. Мне пришлось встать прямо за ними, как последнему в очереди, наблюдая перестрелку взглядов: Феня закатил глаза, стараясь не пересечься со сверлящим его взором; Песик же, подпрыгивая на месте, широко открытыми глазами пялился на Я, надеясь перенять хоть крупицу внимания, уделяемого его ближнему.       В поднятых на уровень груди «гномов» руках Героя расположилось по ножу. Отнятые у Беси в одно мгновение, за которое я успел только моргнуть, затупленные и окровавленные, несмотря на столь частое вылизывание, они оказались уперты рукоятями в одежду мальчишек, по-разному отреагировавших на этот причудливый жест. Песик, слегка отлетевший назад от резковатого толчка в грудь, резво схватил нож обеими руками, внезапно вскинув его над головой. Феня же не спешил принимать подаваемое, жалобно пискнув от боли. Руки, свисавшие вдоль тела, неуверенно приподнялись, пальцы подогнулись, голова судорожно задергалась из стороны в сторону. Нерешимость тянулась секунда за секундой и, казалось, не отступила вовсе: Феня вытащил из-под свитера содержащий в себе «добычу» с похода узелок, настороженно, дрожащими руками передавая его Герою под собственным пристальным надзором. Уже освободивший одну руку Я забрал узелок, тут же выкидывая его далеко за спину. Резкий жест показался странным, но то, как брошенное удачно влетело в открываемый Иннокентием шкафчик, заставило переосмыслить происходящее.       И, видно, не одного меня. Песик резво заметался взглядом от лица Героя до ножа, Фени и, наконец, шкафчика, прежде чем звонко рассмеяться, вытянуть из пухлого кармана просторных шорт такой же узелок и выкинуть его вперёд. Но не так сильно, далеко и прямо, как Я, а послабее, относительно близко и по дуге. Выпрыгнув вперёд с кувырком, хохотун едва попал голенью по самодельному мешочку, отчетливо попытавшись пнуть его, но под таким углом, который я и описать бы не смог. С приданным ему ускорением узелок громко впечатался в пол, слабо отскочив, больше проехавшись, и в итоге остановился в нескольких шагах от Пятого, державшего дверцу металлического шкафа открытой. Песик, наблюдая за этим в падении, не позаботился о том, как ему приземляться, даже учитывая, что в его руках был нож. И потому удар низом спины о жесткий бетонный пол стал для него полной неожиданностью, выбившей не только сбитый безголосый крик, больше похожий на кашель, из него, но и нож из его хватки. И тот угодил бы Фене в плечо, не слови его не менее резкий, чем Песик, Герой.       – А теперь о погоде, – внезапно дикторским тоном затараторил он, сжав в ладони пойманное лезвие. – В Упадке сегодня пасмурно, небольшая вероятность… ножей!       Натянув на лицо дурашливую улыбку, тот засмеялся. Ненадолго, но громко. Уверенно, чуть выпячивая вздымающуюся грудь. Без намека на то, что ему больно. И в то же время с его руки закапала кровь. Песик, вероятно не видя этого, разразился хохотом, катаясь по полу от шутки Героя. А Феня, искоса смотрящий на стекающее по чужой ладони, виновато сгорбился, доставая из-под кофты серый бинт. Нож, что ранее был прижат к его груди, уже свисал вдоль тела в левой руке. Полагаю, пока я отвлекся на «собачье шоу», он забрал его, закончив своеобразный «обмен». Хотя не совсем – окончательно завершиться процессу позволил лишь бинт, выменянный на другой нож.       – Прости… – пробормотал Феня, свесив голову на грудь. – Это всё проклятье, не стоило так рисковать.       – Чего? – с улыбкой воскликнул Герой, разводя руками. – Я не слышу! Хочешь доложить, что пойдешь на кухню?       Кровь капала, он не смотрел. Не подавал виду, будто правда не знал, вовсе не чувствовал. Но улыбка чуть дрогнула, а глаза, едва ли способные на обман, закрылись. Да только и так выражение лица выдавало притворство. Мне это было видно, Фене это было видно. Не скажу за Песика, продолжавшего валяться на полу, посмеиваясь уже тише.       – Мне нужно было сделать всё быстро, и тогда бы этого не случилось… Наверное, – продолжал Феня, с тяжестью выдавливая из себя слова, точно им навстречу в открытое горло проталкивали тот самый узелок. – Прости. Мне не хотелось…       Повисло молчание. Герой ничего не говорил, сжимая в ладони бинт, напитывающийся красным. Но этот темно-красный, почти коричневый цвет, вовсе не цеплял к себе взгляда, и я смотрел выше… И мимо Я. Меня обдало неясным предчувствием, перебившим ритм дыхания. Мягко розовый вздох, перебиваемый скрипом пружин:       

Так Я знает, иди!

      

Дел ещё много, уж поспеши!

      

Готовка, посуда, уборка, заточка…

      

Та, что настоящая, а не скрык-скрык,

      

Мозгу твоему кирдык!

      Затянул Шекспир под создаваемую его скачкообразными движениями «мелодию», активно подталкивая и подпинывая Феню, не вставая с дивана. Его тонкая полуулыбка отдавала насмешкой, но была бережна и нежна, как пуховая подушка. Плавный, казалось блаженный и расслабленный, взгляд украдкой преследовал уходящего через уголки глаз тот краткий миг, в который это было возможно. И после, располагаясь удобней на диване, поэт усмешливо выдохнул, утопая в синеве дивана. Эта улыбка, этот взгляд, этот вздох… розовые. Точно сердечки на его рубашке, ставшие выделяться своей плюшевостью.       Гладь мыслей в голове исказилась, расходясь учащающейся рябью, вот-вот готовая закипеть. Над поверхностью уже поднялся пар, когда вдруг что-то коснулось моей спины. Едва-едва, слабо упершись и с тем отстав назад. Розовый рассеялся в смешении прочих волн, возвращая привычную серость. И я обернулся, не сразу обнаруживая перед собой человека. Это было общим знаменателем нашего восприятия друг друга.       – О, нагнал Ты! – вперёд нас обоих прокомментировал ситуацию Я, наконец отступая с прохода. – И быстрее обычного. Видно, мало активничал, вот и не устал! В следующий раз нагружу, как следует.       Резко подняв перед лицом кулак, сжимающий бинт, Герой с самодовольным видом широким шагом подошел к пустой барной стойке. Шумно топнув ногой, стопорясь на месте, он вскинул голову к потолку, сбросив с себя капюшон. Причудливая резкость движений магнитила внимание мелкими алыми вспышками. Но его окружение напомнило мне о человеке, которого я уже успел забыть. Обернувшись к Соне, я поднял на него голову. Стоя ко мне вплотную, прежде «врезавшись» в меня, парень продолжал апатично смотреть в пустоту. Или же, точнее, в свой ватный мир, виденный ранее и мной.       Сон Сони? Мой сон? Что это вообще было? Тогда не успевшие оформиться вопросы вскипятили разум теперь, подстегиваемые новыми. И пока меня снова не отвлекли, я решился взяться за них, касаясь предплечья парня, одновременно с обращением:       – Хэй, можем с тобой отойти, Хэй- - обращением, прерванным грохотом и смехом.       Свалившись на пол, попытавшись боком, без опоры рук, с места перепрыгнуть стойку, Я распластался на полу с громогласным хохотом, снова притягивая к себе внимание. Словно цепляя мою переносицу крючком, тут же выдирая её с всплеском крови. Когда я смог отвернуть взгляд, увидел, что и Паря обернулся к Герою. Это было кстати, и я двинул за Я, ведя вечно-отстающего за руку.       – Хоть-как, как собирался, задам тебе пару вопросов.       – Надо? – спросил он с едва различимой долей смятения. – Отвечал же…       – Отвечал? – я чувствовал, что тот был искренен. И сам понимал – ощущение верное. Ответы были даны. — Да, но то были не все. А потому… Надо! – выделил я это слово, чтобы оно наверняка дошло до сознания Сони. – На чем мы остановились?       – Не знаю… – на выдохе ответил он. – Помню, Ты спросил – ответил. Спросил – ответил. Два раза… десять? Не помню. А потом… уснул.       – Я?       – Нет, Я ушел, – указав взглядом на Героя, покачал головой Соня. – Уснул Ты.       – А ты?       – Наверное… мы, – светло-серый туман его апатичной речи обволакивал зачатки смысла, пытавшиеся взрасти в этой беседе. – Мы уснули.       – Ладно… – я задумался, прежде чем спрашивать дальше. Задумался над тем, что я узнал и чувствовал после нашей беседы. – И что же отвечал?       – Не помню…       – Ну же, ответь, Хэйл! – воззвал я к человеку, которым будто бы ещё недавно был сам. – Называл своё имя?       – Не помню… – непоколебимо ленивое лицо содрогнулось в напряжении. Туман сгущался, отдаляя Соню от меня. Нежелание продолжать разговор ощутимо крепло. – Наверное.       – Кто такой Хэйл? – почти одновременно воскликнуло три голоса с разных углов, пронзая окруживший его бледный туман копьями насыщенных оттенков.       Красный, розовый, желтый. Одинаковые слова несли в себе разное. Встретившись в конечной точке своего назначения, они потеряли точность выражения, но, несомненно, добились желаемого результата.       – Меня так… – прерывая короткий ответ глубоким вдохом носом, Соня посмотрел на меня прояснившимся взглядом. – Звали.       – Ого! – всплеснув руками, разразился Песик. – Веселое имя!       – Ну и ну! Сначала просишь отойти с тобой, потом за руку водишь… а теперь и по имени зовешь, – перевалившись со спины на бок на своем диване, Ромео присвистнул. – Ох, точно, ещё и переспать успели. Тут уж и додумывать не приходится, в пору серенады сочинять. Так… Это у вас с первого взгляда? За один день такое развитие! Или это всё ночь, проливающая свет на истинную природу человека? Ах, как поэтично!       – Аж тошнит… — вклинилась в безостановочную речь поэта Беся. – Может заткнешься, а?       – Согласен, – щелкнув пальцами в сторону девушки, кивнул он. – С первым, насчет второго – сама постарайся.       Дважды её просить не приходилось, и с её щедрой руки около дивана шмякнулся склизкий кусок некоей массы. Достаточно плотной, чтобы не растекаться, но и имеющий в себе что-то жидкое – падающий на него теплый свет лампочки отражался бликами. За этим куском из-под одежды девушки выскочила упитанная черная крыса. Скребущие по асфальту лапки создали ритм, в который постарался попасть Ромео       – Ой-ой-ой… Какая мерзость! – затараторил поэт. – Но мне уж, увы, не встать. Смерти подобна усталость. Храп мой не даст соврать…       Перевалившись с бока на живот, парень свесил руку с дивана, не глядя погладив хвостатого гостя, принявшегося грызть подачку. Наблюдая за происходящим, я терял путеводную нить, ещё недавно ухваченную. Хэйл… его имя, звучавшее точно наяву. Ответы, что не ответы, но фрагменты жизни. Где был Хэйл, Кошка… и Герой. Да, он был там, где и теперь. У этой самой барной стойки. Поднявшись на ноги, он повторял свой вид из сна. Красное пятно, а возле… никого. Но тогда был. Об это я его спросил:       – Кто был в клубе, когда вступила Кошка? – Герой и до того, как я обратился к нему, пристально смотрел на меня, но после этого вопроса его взгляд будто вспыхнул.       – Ты у нас историком заделался? Похвально! – расправив плечи, Я вскинул голову, ударяя кулаком по ладони. – Стремления должны поощряться… Но дай-ка припомнить, – скосив брови к переносице, он стиснул зубы, обнаженные в натужной улыбке. – С ней нас стало восемь. Помимо неё, тебе бы встретилось лишь одно незнакомое лицо.       – Мила девица да хрупка. Тряслась та на ветру, – затянул лицом в диван Ромео, отчего слова доходили приглушенно. – Точь флаг она любой – тряпична. Трепалась-то она прилично… С одним лишь Феней это было. Расскажешь Тени, как любила-       – Молчи! – истошным воплем разразился Феня, стискивая до дрожи ладони на черепе, точно желая смять его раз и навсегда. – Молчи хотя бы иногда! Болит…       Показавшись в проходе кухни, он, видно, выронил крупный мусорный пакет, зазвеневший у него под ногами. Его косой взгляд, избегающий пересечения с чьим-либо другим, стремительно заплыл слезами.       – Болит твоя душа? За тряпочку? За неженку? Твою ушедшую сердечную подругу… – настукивая ритм костяшками пальцев об пол, Ромео не внимал просьбам вопящего.       – Голова… – стенал тот, сворачиваясь клубком подле мусора, высыпавшегося из мешка. – Голова моя.       – Ах, романтика, ах, поэзия! – вовсе перестав обращать на него внимание, поэт ушел в собственные мысли, горланя ни для кого. – Штука подлая, штука мерзкая. И жестокая, и бесчестная. Отнимаешь и не даешь. Раздаешь… а обратно всё не берешь.       И пускай это отвечало на мой вопрос, весь спектакль, разразившийся за словами Героя, не смог сбить меня со следа. Ведь он не коснулся образа из сна. Мальчик… одуванчик?       – А что насчет светловолосого мальчика? – вновь оглянулся я на Я.       Героя точно ударило молнией. Глаза его раскрылись как нельзя шире, а улыбка задергалась. На миг показалось, что его лицо кривиться с каждым мерцанием лампочки, что было, конечно, невозможно. Помимо лица, его фигура не искажалась, застыв во весь рост монолитной плитой. Ладони, лежащие на боках, будто бы вросли в ткань кофты, краснея с каждой секундой. Герой словно перестал быть человеком, обернувшись статуей самого себя. На пьедестале бы написали: «Герою Упадка». Но что в действительности героического было в этом парне, застывшем от моего вопроса? Мне захотелось узнать и это. Не терпя более и мгновения, я подошел к стойке, что осталась единственным препятствием между нами, и потянулся к его руке, чтобы попробовать привести его в чувства. Но резкий размашистый удар оттолкнул меня, обжигая ладонь.       – Светлый мальчишка! – со смехом крикнул Герой, вскинув вытянутую руку над собой. Ей он и шлепнул меня. – Да, находил такого! Сопелька, забавный паренёк.       – Сопелька? Да разве же! – встрял тут же плюхнувшийся под ноги Песик, влетевший колесом в барную стойку по мою сторону. – Беся и Шекспир по-другому говорили! Неужто врали? Врать ведь плохо! А с плохими врунами играть нельзя – радости от того не будет!       – Пес… – в противовес дурашливому тону Песика, Герой зазвучал непривычно тихо и серьезно. – Нет, они не врали. Просто… Я назвал другое его прозвище.       Улыбка оставалась отпечатанной на его губах, но взгляд напомнил Феню. Точно так же его взор «сторонился» встречи с кем-либо. Но я не понимал, отчего так случилось, и стал искать ответ в упомянутых именах. Беся встретила мой взгляд оскалом.       – Сыкушник! – прошипела она. – Тупая малявка с тупой причиной… Запарился жить – не ссы умирать, чего тут думать?!       Песик залился хохотом, барабаня ногами по полу. И вроде бы громко, но безынтересно. А потому приглушенно, на далеком фоне. Куда ближе и ярче разлилась песня:       

О том, кто дорог сердцу!

      

Не прикажешь ему.

      

О том, кто будет скучать…

      

Горько плакать по тебе, страдать.

      – Ага-ага, да только мне – насрать! – прыснула девушка, наотмашь ударив костяшками каркас кровати, под которой она сидела.       – Оно и ясно. Не тебе его понять.       Беся зарычала, брызжа черной слюной. Мой взгляд схватил краткий миг, в который она отчетливо готовилась вскочить на ноги… и на руки – на все четыре конечности, и броситься разодрать кого-нибудь на части. Глубокая ненависть разливалась болотом в её глазах, готовая сожрать очередную жизнь. Как тогда в круге, когда меня уже не было. Как тогда на окраине, когда я ничего не мог сделать. Решительно, жадно, но без страсти. Ненавидя.       С прохода в кухню безмолвно показалась серая фигура. Его глухой шаг словно остановил время. Всё стихло. Никто не посмел двинуться, стоило Иннокентию ступить в пределы зала. И он так же не проронил ни слова. Лишь слабо улыбнулся, оглядываясь. Замком из рук тот держал мешочек, прижимая его к груди. Поклонившись, он продолжил свой путь через комнату, удаляясь в другую, ранее мной не замеченную – у дальнего от меня конца барной стойки. У этой комнаты, в отличие от кухни, была дверь. Закрывшись, она заперла за собой не только верующего самоубийцу, но и все дрязги, унесенные его проходом. Повисшая тишина оставила всех при своем деле.       Но тишина в Упадке не несла в себе спокойствия. За эти две недели я ясно понял это. Пускай и успел забыть. Среди песен и смеха, среди крови и грязи… он потерял отчетливость. Но не прошло и минуты в молчаливой апатии, как голову снова сдавило гудение. Обволакивающее череп, тянущее к земле. Выжимающее из груди самый легкий воздух… и оставляющее осадок густого дыма. Мой взгляд опустился, встречая бесцветный лик. Кто это?       – Гав! – скучающие глаза округлились в неясном испуге, стоило Песику увидеть меня.       Мальчик широко улыбнулся, резким толчком вскакивая на ноги. Но в его улыбке не было цвета. Глаза поспешили спрятаться от моего взора, ноги понесли Пса прочь. Понесли бы, не упав тяжелая ладонь Героя на его макушку.       – А как Ромео говорил? – слегка погладив мальчишку по голове, спросил Я. — Про того… мальчика.       Сдержанный тон, обнажающая зубы улыбка. Взгляд ровный, пронзающий. Меня. Переставшие прятаться глаза своей глубиной смотрели в меня. И я не мог не смотреть в эту глубину. Черную бездну… которая с глубиной отчетливо напитывалась красным.       – Сынок, – раздалось издалека, приглушенно. И бренчание аккомпанементом. Помянешь поэта, готовься к концерту. – Так его чаще всего звали. Чуть более двух месяцев ходил с нами. А потом…       – Не надо! – крикнул Я.       И я... Я чувствовал это «не надо». Не хочу, не хотел. Ни тогда, ни сейчас. В налившейся краснотой бездне я разглядел окольцованную серость. Знакомую серость Упадка. Знакомую крышу, знакомый вид. И голос знакомый, звучащий крик…       

***

      – Почему… – едва слышно хлюпал мальчишечий шепот. – Почему «не надо»?       В его светловолосой голове гудел серый, назойливый гул. Маленькие ручки не могли подняться под тяжестью, давящей на плечи. И это детское тельце, тонкое как флагшток, служило таковым для колышущихся на ветру майке и шортах. Плюшевый мишка, удерживаемый мальчишкой за лапку, покачивался куда меньше, дразня своей улыбкой. Будто только неживое в Упадке может сохранять в себе улыбку. Сделанное таковым, искусственное… Но не о том следовало думать у края крыши.       – Почему? – с усмешкой бросил… я? Я? – Я думал, ты не из глупых, мальчик!       – Ну да… Учусь хорошо, – обернувшись ко мне лицом, криво улыбнулся этот печальный одуванчик. – Чтобы мной могли гордиться, чтобы не расстраивались.       – Твои родители? – серость сузилась в пределах красного кольца. В нём мне виделся только мальчишка, босиком стоящий там, где ещё вчера был я. – Они ведь тебе мишку подарили? Нелегко такого найти… Красивый!       Слова, не имеющие точной цели, но кружащие вокруг задачи. Цепляющиеся за то, что попадется в прицел. Сбивчивые, разные по твердости, гибкости, весу, длине. Стрелы, не из колчана, но склеенные прямо на тетиве. И тем не менее…       – Да, красивый… – слезинка блеснула под его глазом. Шмыгнув носом, он улыбнулся, подымая руку с мишкой к груди. – Это их способ сказать «мы тебя любим».       – Ну вот, разве не-       С широкой улыбкой взмахнув рукой, он выбросил его себе за спину. Плюшевый мишка полетел вниз, не сопровождаемый даже взглядом мальчика.       – Теперь они точно разочаруются, – облегченно вздохнул он. – Ведь я ужасный сын.       Плечи расслабились. Как и ноги. Колени согнулись, переставая держать. Но красный… не даст упасть! Ни мне, ни ему, никому! Жжение в груди, руках, в ладони, схватившей непомерный вес. Но за красной пеленой смерти нет. И долгий спуск сменил собой экспресс. Тот мог отбиваться, стучать кулаками о грудь. Однако Я – Герой – на насилие не знал ответ. Слова же вопрошали одно:       – Почему? – опять «почему». Растирая сопли и слезы, сидя на моих плечах. – Я ведь так не могу! Я разочарование, никудышный сын. И буду таким, хочу быть таким… чтобы не быть живым.       – Ой, себе-то не ври! – взяв передышку, пробормотал Я. – Отличный сынок. Уронив дурацкого мишку, за ним погнал! Наибыстрейшим путем. Да вот только я мешаюсь, прости… Одному было бы скучно назад ползти.       – Да нет же…       – Да-да! Дядя Герой, не успей, сам бы прыгнул за тобой. И клуб не дождется, дурак он такой…       – Клуб?       – О, увидишь, сынок ты не мой.       По лестнице спуск, по одной, по другой. Подвала те стены, гитара, ножи. «Уроки» махания ими вместо школы. Общение с Бесей, Ромео и Феней. Еда, что пуста, Иннокентием подана. Опасности клуба – не мимо, но в профиль. Шрам на коленке, порез на щеке. Мальчику весело, не грустно уже. Месяц, другой… он всё с нами ходил. Новое что-то для себя открыл…       – Могу я… Нет, не ты, но я сам, – смешливо поправил себя Сынок. – Уйти. Домой, к родителям. Они уж скучают, наверное, по мне.       – Что ж тут «наверное», какие сомнения? – с довольным смехом Я отвечал. – Сынок их любимый пропал. Иди, покидай нас, назад не иди. Скучать мы не будем, лишь смерть впереди.       Расстроит родителей – было причиной. Душно и скучно, жить невмоготу… Всем было и будет в Упадке, но странно – в клубе за время нашел тот искру. Как свечка зажегся, в то верил и Пятый. Нашел в себе силу подольше пожить. И вот он ушёл…       

***

      Ушла краснота перед глазами. Взгляд сошел с бездны, возвращая в реальность. Обрывки образов расплывались в сознании. Сынок, член клуба… Тренированный с Бесей владеть ножом. Героем. Давно, до меня. Когда это было? Нет, что важнее, он ушел…       – И остался жив? – спросил я нетерпеливо, сжав кулаки.       Я стоял передо мной, недоуменно моргая. Когда мой вопрос дошел до него, он осторожно ответил:       – Давай-ка отойдём, – бросил Герой, потирая глаза. – Я всё расскажу… – не оставляя мне выбора, он схватил меня за плечо, волоча за собой. – Слово героя.       Верить ему или нет – вопрос не стоял. Вопрос у меня оставался всё тот же. Судьба Сынка, вот, что меня волновало. И он мог дать ответ. Отчего-то, я чувствовал это. И выведенный ко входу в клуб, я поспешил повторить вопрос:       – Сынок оста–       – Нет, – холодно перебил меня Герой. – Ушёл он меньше чем на день.       – Только на день? – удивился я.       – Меньше. Чем. Слушай же, Ты, – Отчеканил он. – Уйдя вечером, вернулся на утро. Сказал, что ещё думает, как рассказать маме с папой, где он пропадал. Как поубедительнее, чтобы не волновались. Они ведь у него хорошие были, любили, никогда не били, во всём поддерживали, просто мечта! – тараторил Я, постепенно звуча раздраженнее – Ради них и держался, не унывал. Небось и не прыгнул бы даже не будь меня там.       – Но я видел! – возразил я.       – Да, я видел, но ты! – выведя наружу, он не убрал руки с моего плеча. Даже более, сжал другой и второе, осаждая меня. – Ты – ни черта! Ни черта ты не знаешь, Тень. А Я расскажет, я расскажу! Сынок вернулся, да не потому…       – Не потому?       – Не потому, что думал… Но потому, что думать было поздно, – дыхание Героя участилось. Голос дрогнул. – Один последний раз пошел с нами, на вылазку. И умер…       – Умер? – с интересом я взглянул в его глаза. В бездну…       – Нет… – шумно сглотнув, Я заговорил тише. – Убил себя.       Звучание голоса утопало в глубине глаз. Вместе со мной, уходя в красноту, из которой показалась сцена. Мальчик, лежащий в грязной луже. В Упадке редко шли дожди. Лужи здесь чаще крови. Блеклой, как и всё остальное в Упадке. Грязной, смешавшейся с землей. Сынок… холодный, бездыханный, подготавливаемый к посыпанию Пятым. Попал под удар. Сам того добивался. Поглядывал краем глаза, подбирал момент. Улыбался, неискренне. Смеялся, обманывая. Но почему?       Ответ гадок, но прост. Дома у него Я был… В темной квартире нашел «почему». Простое, дурацкое, неисправимое – отсутствие причины. Её больше не было. Ведь для родителей – он сам был ей. Записка: «Спасибо, что отпустил нас. Прости, что держали тебя». Теперь их держала веревка. Одна на двоих, так близко. Друг к другу лицами, на высоте табуретки от пола.        Одно мановение века, и я выпал из бездны. Колени напряглись, удерживая увеличившийся вес – мой и Героя, навалившегося на меня. Тяжело дыша мне под ухо, он судорожно моргал, потерявшись в происходящем. Собравшись с силами, я упер руки в его грудь, медленно отталкивая его от себя. И он запоздало подключился, выпрямившись во весь рост и разведя руки в стороны. Губы свело в улыбке, глаза зажглись огнём. Из вздымающейся груди с очередным вздохом вышли и слова:       – Черт! Да что же это?! – со смехом воскликнул Герой.       – Что же? – вторил я, как Тени следует.       – Ага, отлично… И Ты не знает. Но, скажи мне, что ты знаешь? – с возносящим к небу руки потоком энергичности разразился он.       – Ничего, вроде…       – Ложь! – его пальцы налились красным, стоило хлестнуть ими по моей щеке. И в белках глаз заструилась паутина тонких красных нитей. – Герои такого не любят! Что же ты знаешь? Об Упадке, о клубе, о Соне, в конце-то концов!       – Что… знаю? Почти ничего, – так я думал, не понимая его. – Не помню, что было раньше, до двух недель назад. Но узнал… Соня – жил в семье. Был ленив, не любил учиться, работать. Но если просили, говорили, что надо, он старался. Учился, работал. Ему тяжело… Наверное потому, что ничего не имеет смысла. Все вокруг – куклы, которые играют, смеются и плачут, не приходя ни к чему в итоге. Игры могут быть веселы, но это ведь не для всех. Кому-то они не нравятся, кому-то могут надоесть… – неуверенно бормотал я, изливая неясные размышления. Мне это не нравилось, но Герой ведь требовал ответа. Значит… надо? – И Хэйл просто остается в стороне, когда выходит. Оставался-       – Хэйл! – громко произнес он без видимого мне умысла.       – Да, Хэйл… Его имя, его прочитала на бейдже девушка, Абигэйл. Ради неё он хотел бы попытаться, но…       – Стоп! – хлопнув в ладони, он сложил их перед собой. – Хватит… Достаточно. Всё уже предельно ясно.       Пальцы переплелись в замок, вжимаясь в кожу. Комок рук вбирал в себя напряжение, содрогаясь и будто готовясь взорваться. Герой рассмеялся, бормоча себе под нос:       – Так быстро, так просто… Всё Ты узнал. О том, о другом, – зрачки его глаз, точно маятники, качались из стороны в сторону, вторя слову. Яркому, напитанному красным. – Об имени и мальчике… О мальчике? Как же?       – Как? – следя за ним, я не думал, но тянулся к ответу.       – И всё спрашиваешь! – словно ругая, Герой пожурил меня пальцем, продолжая смеяться, распространяя свою красноту. – Спрашивать любишь… Но и вне слов найдешь ответ. А знаешь что?       – Что? – будто стоило протянуть руку, как всё окажется ясно. Под его красным светом.       – Не подходи ко мне.       Что?       – Даже не смотри на меня. – с твердостью камня произнес он. Бодрая улыбка обернулась презрительным оскалом.       Грубо прижав мою голову к стене, отворачивая от себя, Я протяжно вздохнул. Его красные слова выжигались во мне заповедями. Боль сдавливала череп с двух сторон, запирая всякое возражение или противодействие. Холодный бетон и горячая ладонь давили с одинаковой силой, но не были одинаковы. Теперь я знал и это, мог бы ему рассказать. Однако и его слова всё же дошли до сознания. Вопрос «что» сменился на «почему». Только задать его не дали.       – Я ушёл. Так и передай, – бросил он, толкая меня обратно к логову, вдоль стены. – Пятый за главного, чтоб к моему возвращению устроили пожар.       Его тон на ходу возвращался к прежнему, простодушному. Но момент злобы оставил отпечаток – его удаляющаяся фигура стальным молотком стучала о землю. Каждый шаг отдавался глухим грохотом. Возвышаясь надо мной на вершине лестницы, Герой кинул взгляд через плечо.       – Что я тебе сказал? – тихо, но будто у самого уха раздался голос, разливаясь перед взором красной пеленой. За ней – лишь две ярких вспышки, давящие не повторённым приказом.       – Не подходить, – из груди не по моей воле поднялся голос. – Не смотреть. Передать.       – Так иди, Тень.       И я пошел. И Я пошел… Вниз и вверх, назад и вперёд. Оставив того, кто показал нечто странное. Наши пути разошлись, вне моего над этим контроля. Но не то, чтобы это что-то значило. У меня оставался указ, который не позволял думать о первых двух. Пройдя в клуб, я сразу направился к закрытой двери, за которой скрылся Иннокентий. За пеленой красноты до меня не могли достучаться чужие взгляды и слова. А я – постучался в дверь.       – Войдите… – точно не голос, но тончайший выдох. Покойный, неживой.       За скрипом двери показался мертвец. Как тот, которого я видел на обочине дороги. Осыпанная серым голова, освобожденная от привычной темницы одеяния, а с ней шея и руки. Пятый, сидящий на коленях перед свечой и горстью пепла, который облаком окучивал его волосы. Веки опущены и тело недвижно. Слабейший вдох, легчайшее сокращение мышц лица, тем не менее, поднимало в воздух пыльные крохи, ореолом парящие круг мертвеца, отчего-то живого.       – Иннокентий, – несмело, лишь потому, что того требовала краснота, протянул я. – Я ушёл. За главного Пятый. К возвращению просит пожар.       На зубах заскрипела пыль. Вязкость на языке отталкивала многословность. Да и в теле накопилась усталость, не противившаяся молчанию. Иннокентий, почти не двигая губами, отвечал завихрениями пепла:       – Что сгорело – то не зажжет… ничего.       Плавно опустив ладонь к свече, Пятый затушил её, сомкнув три пальца на фитиле. Поднявшись на ноги, утомленный Иннокентий мягко улыбнулся, смотря на меня спокойным, тишайшим взглядом.       – Отдохни, Тень. Днем попрошу тебя… – он покинул комнату, и я за ним. – Коль не откажешь.       Предложение было к месту, но помещение клуба, тесное и заставленное, вопреки тому не располагало избытком спальных мест. В глаза бросался разве что второй ярус кровати, прямо под потолком. Кресло-качалка, легко упускаемая из виду, уже была занята, как и диван, от которого донесся оклик:       – О, Пятый кончил дело? Да уж, надоело. Меня в сон хоть и клонило… Но без песни – мне не мило! Колыбельную спою, Ты, ложись-ка на краю, – Ромео резко дернул верхний край дивана, и тот с грохотом и скрипом разложился в плоскость немного большей площади. – Или хочешь ты над бесом? Монстром под кроватью славны, не проснется Ты – и ладно! – перекатываясь ближе к стене, поэт с удовольствием продолжал сыпать словами в одному ему подвластном и понятном ритме, едва дающем уловить крупицы смысла в песках бессмыслицы. – А в шкафу там есть лежанка. Песика она, по правде… Подеретесь, заберешь. Проиграешь – загрызет!       – А вот не правда, уступлю! – подпрыгнув на тумбочке возле того самого шкафа, Песик с готовностью влился в стихийное стихосложение Ромео. – У тебя в ногах посплю!       – Ах, малой, вот стихоплет! Запинаю ж, идиот…       – Идиот? – надув щеки, на краткий миг смутившись, мальчик бодро вопросил: – А это как?       – Ну, – усмехнувшись, Ромео поднял голос. – Дурак!       – Эй, сам дурак!       – Не отрицаю… Как могу? Себя и сам ведь проклинаю.       Отставив их дурачества за порог восприятия, я встал перед выбором из трех мест. Под боком у поэта, на собачьей лежанке на полу… и под потолком, над Бесей. Обернувшись на не-такую-уж-и-двухъярусную кровать, я без удивления отметил, что «монстр» лежит на своём месте. Изогнувшись неподдающимся описанию образом, с ногами перекинутыми через разные части поломанной конструкции, выкрученной шеей и лицом, вдавленным в бетонный пол, девушка, кажется, спала. По меньшей мере, оставалась статична, лишь издавая хрипяще-рычащие звуки. Сам того не заметив, я взялся за перекладину лестницы этой кровати. Потому ли, что она стояла ближе всего, оттого ли, что мне хотелось испытать судьбу, как то делал поэт в схватках с этой бестией – не знаю. Что я знаю, так это то, что своим подъемом, не оказавшимся беззвучным, я потревожил её сон – девушка задергалась, уронив ногу на пол, прижав растянувшиеся по полу руки к груди.       – Пр-р-рочь, – зубы застучали, выпуская слова не с ненавистью. Напротив, её тон звучал непривычно… беспомощно холодно. Фиолетово безнадежно. – Прошу…       Дошедшее до меня чувство забрало последние силы. Соприкоснувшись телом с неожиданно мягкой, принимающей в себя поверхностью матраса, я провалился в сон.       

***