Вольный ветер

Его прежние черты постепенно вытесняют чужие. Медленно-медленно, но с каждым днем все больше. Например, улыбка меняется. Почти незаметно, но он видит. Та самая — солнечная-солнечная, незапятнанная еще кровью. Та, которая, — Лань Ванцзи убедился в этом еще в шестнадцать лет, — способна осветить целый мир. Вэй Усянь близко-близко, смотрит глаза в глаза неотрывно, — серые, точно предгрозовое небо посреди жаркого, душного июльского дня, когда даже порывистый ветер резко стихает, точно в ожидании бури. Лань Ванцзи только она и нужна. Время само все замирает, застывает, не смея сделать следующий вдох. Лань Ванцзи и сам не дышит, только внутри все колотится — спутанные струны, натянутые под кожей. Прикоснись ко мне — ты услышишь их тихую песню, мою песню, мой зов. И Вэй Ин прикасается, не отрывая от него взгляд. Проводит губами по тонким линиям на пальцах, изрезанных рвущимися в тишине цзинши струнами, обрывая отчаянный, дрожащий звук — единственный крик боли, который он мог себе позволить, — на последней, незавершенной ноте. Закрывает глаза — только ресницы подрагивают, — и прижимает пальцы к губам, останавливая время, опаляя дыханием и мягко целуя каждый след от порезов. Прикасается губами к раскрытой ладони легко-легко и ведет ими к пульсу на запястье под нефритовой кожей, похожей на снег едва ли меньше, чем белая пелена за окном. И — словно само сердце истосковавшееся целует, успокаивая. И весь мир сейчас словно заключен в чужих прикосновениях, в теплых губах, медленно скользящих вокруг запястья. Вэй Ин поднимает глаза — под ресницами словно сверкает сталь, — и спрашивает полушутя-полусерьезно, ловя чужой взгляд. — Я могу остановиться, если ты скажешь. Лань Ванцзи воздуха хватает лишь на тихое, твердое и замирающее в тишине: — Не скажу. Целый мир — на кончиках чужих пальцев. Тысячи и тысячи звезд — под чужими ресницами, в глубине темных глаз. Огонь, все сжигающий вокруг них — пусть горит, пусть дотла, — один на двоих. И в это до тянущей боли под ребрами хочется верить, хочется чувствовать, вдыхать родной запах, зарываться руками в густые, иссиня-черные волосы, слушать тихий, знакомый в каждом отзвуке смех, подхваченный ветром. И так же до дрожи страшно. До сих пор. Даже когда все осталось… «В прошлом» — говорит тихо и твердо, когда Лань Ванцзи просыпается ночью резко, молча, оставаясь абсолютно неподвижным, — но с исступленно колотящимся сердцем и страхом, раздирающим изнутри. Привычным, въевшимся слишком глубоко под кожу, — не вытравить так легко. Как Вэй Ин это чувствует, просыпаясь следом через несколько мгновений и, не спрашивая, прижимая к себе и разделяя одно сердцебиение на двоих — до сих пор непонятно. Когда просыпался каждый раз один все прошлые годы, только беззвучный крик разрывал изнутри горло. Каждый раз в ночной тишине хочется спросить только одно: «Ты точно здесь? Ты не исчезнешь?» Вэй Ин — смеющийся громко и беззаботно, с самым неукротимым пламенем в сердце, которое Лань Ванцзи только доводилось видеть; с этим диким, отчаянным бесстрашием и гордостью, которых хватило бы на весь мир. С неизменной алой лентой, небрежно вплетенной в густые, угольно-черные волосы, с необдуманными и остро-правдивыми словами, с извечным «какая разница» на грани беззаботности и затаенной горечи в усмешке. Живой. Не Вэй Ин, что приходит каждую ночь и стоит в тишине, растворяясь бесследно с рассветом, оставляя в замершем, заледеневшем воздухе призрак горькой полуулыбки. Не Вэй Ин, в чьем диком смехе — крик боли надрывный и звон разбившегося хрусталя, который никто не слышит; с душой не просто надломленной, а разбитой в тысячу осколков. Захочешь прикоснуться, — рассекут руки в кровь. Не Вэй Ин, чьи ледяные губы — лишь пепел, чьи глаза — абсолютная, бездонная пустота; не Вэй Ин, вокруг которого во мраке прорастают сквозь стены алые паучьи лилии — такие же безмолвные и мертвые. Не эти тринадцать лет, затянувшихся мертвым узлом. Вэй Усянь возвращается, врывается с распахнутым сердцем, разрывает его голыми руками, будто и не было, — забудь, я не жалею и не хочу вспоминать, а значит, тебе тоже не следует. Легко и просто, — и теперь в это почти верится. Вэй Усянь улыбается игриво, открыто, свободно и солнечно, делится своим совершенно живым теплом; выбегает за руку с Лань Ванцзи под теплый летний ливень, когда они гостят в Пристани Лотоса, на ходу торопливо сбрасывая с острых плеч ханьфу, путаясь в рукавах. Целует его под этим же самым дождем, пока мир вокруг — лишь свобода и любовь, которую даже язык не поворачивается так назвать, — нечто сбивающее с ног, мощное, рокочущее и глубже, чем океан — накрывает с головой, погребая под собой все годы тоски и безмолвного отчаяния, все запреты и три тысячи правил, всю вину и всю боль, разрывающую нутро беспощадно день за днем. Вэй Ин учит его улыбаться и чувствовать, как внутри все щекочет и застилает будто мягким светом от этого чувства. Как смех — еще тихий-тихий, незнакомый, непривычный и юношеский рвется изнутри впервые за много-много лет. А еще — бегать. Просто бежать вперед, не сражаясь и не преследуя, чтобы летний ветер трепал волосы, путая беспорядочно и дерзко, распахивая ворот ханьфу и заставляя сердце биться в груди так свободно-свободно и беспечно, чтобы кровь приливала к щекам, окрашивая их в цвет распускающихся цветов сливы. Пить вино так, чтобы помнить на утро каждую деталь. Вэй Ин не краснеет, резво пересказывая ему те моменты, которые из памяти так или иначе вылетали напрочь, а вот Лань Ванцзи буквально чувствует, как начинают гореть мочки ушей и трепетать легко-легко где-то в солнечном сплетении, разливаясь жаром и сбивая дыхание. Засыпать позже девяти. Гораздо позже, — выходить из цзинши и идти к источникам, где никого не осталось, опускаться в ледяную воду, целовать долго-долго и глубоко, прижимаясь друг к другу близко-близко, так, что жар чужого тела перебивал привычный холод воды. А потом считать звезды, сияющие ярко-ярко, собирающиеся в созвездия, хотя бы одно из которых кто-то из них не знал. Уходить по дорогам вперед на день или месяц, ведущим… куда угодно, будь то бесконечное поле из тысяч полевых цветов или оживленный, шумный и пышный фестиваль, где по вечерам фейерверки раскрашивали небо и отражались в чужом завороженном взгляде. Вэй Усянь примеряет на себя белые клановые одежды, оставляя лишь ленту пламенеть в волосах, — и от такого контраста, от непривычной белизны одежд на стройном теле, делающих чужую кожу еще бледнее, перехватывает дыхание всякий раз, когда Вэй Ину вновь неожиданно взбредает в голову ошарашить — хотя куда уж больше, — учеников, а заодно мимоходом и дядю, который, казалось, сколько бы времени не прошло — не свыкнется. Вэй Ин стирает все тринадцать лет, год за годом. Легким движением руки — всю его горечь, всю его скорбь. Вэй Ин — тот мальчишка с «Улыбкой Императора» в руках, «какая разница», выгравированным на мече и на сердце, гордый и неукротимый, в ком пламя взмывало выше самих Небес, дерзящий и бойкий, с вечной самоуверенной улыбкой на губах. Вэй Ин — тот, кто призывал тьму, добровольно разрывая собственными руками душу на части, с флейтой в руках и мертвецами, вьющимися у его ног, выигравший войну и проигравший свой собственный бой. Вольный ветер. Потому что до сих пор иногда у Лань Ванцзи возникает чувство, что Вэй Ин может в любую секунду без предупреждения сорваться с места, обернувшись ураганом, снося все на своем пути, или унестись прочь, точно дикий, необузданный ветер. Когда… Когда Лань Ванцзи, проснувшись, видит Вэй Ина, молча стоящего у окна, за которым только-только занимается рассвет, — а в ответ на незаданный вопрос, не успевший слететь с губ, получает улыбку — лишь губами, ломкую и мимолетную, пока потемневший взгляд так и остается напряженным. «Не спалось, Лань Чжань. Все в порядке». Мягко, но непреклонно подводит черту. Когда Вэй Ин внезапно меняется в лице — неуловимо почти, лишь искры в глазах затухают, словно тень набежала, да улыбка по краям блекнет. Когда он почти незаметно задерживает ладонь там, где было золотое ядро, замирая на мгновение, словно натянутая струна. На секунду, на две, — но и этого достаточно, если знаешь, что именно ты видишь. А Лань Ванцзи знает. И боится вновь — вновь не увидеть, упустить, не суметь, не успеть удержать его, когда Вэй Ин вновь уходит в себя, замкнувшись и цепенея. Вновь потерять. Вэй Усянь улыбается, стряхивая с себя тени, словно говоря безмолвно: «эй, все в полном порядке, не надумывай лишнего». Потом повторяет вслух и сразу переключается на что-то другое. Только душу изломанную, покрытую трещинами — даже после перерождения — не спрячешь, как бы не пытался. Не от того, кто видел ее разбитую вдребезги. Не от того, кто видел в чужих глазах выжженное пепелище, когда оказалось уже слишком поздно отбрасывать, ломать к чертям каждое правило и каждый запрет, вырезанные с рождения под кожей, становясь рядом и заслоняя спиной от мира. Не от того, для кого тридцать три горящих огнем багровых росчерка на спине — ничто по сравнению с тем, как внутри все разрывается, словно струны лопаются с треском и звоном, оглушая, одна за другой в смертоносный узел запутываясь. Не от него. Только вот Вэй Ин никогда вслух не скажет, потому что силы — или гордости, или глупости, или всего вместе, — хватило бы на весь мир. Точно так же, как и в прошлой жизни. *** Вэй Ина рядом нет. Лань Ванцзи резко садится на кровати, стряхивая стремительно липкую паутину сна и вглядываясь в застилающие цзинши тени — слишком густые, почти осязаемые, — безлунная, замершая во времени ночь. Выделяющийся во мраке неподвижный силуэт обнаруживается у окна. Стоит Лань Ванцзи приблизиться, тишину разрезает тихий, прерывистый вздох: — Прости, что разбудил. Не спалось. Обычно следовавшее за этим «все хорошо» повисает несказанным в воздухе. Разумеется, все не хорошо. Страх, перемешанный с горечью поднимается со дна и медленной волной накрывает сердце. Вольный ветер. Кажется, стоит Лань Ванцзи моргнуть, — силуэт растворится в ночной тьме, как это происходило все тринадцать лет раз за разом, — и к чему невозможно было привыкнуть. Вэй Ина не поймаешь, когда он закрывается в себе, окутывая плотной тьмой и тишиной, за которые не пробиться, как бы не пытался. Каждый раз — как балансировать на краю пропасти. — Пожалуйста, — чтобы голос ни на мгновение не дрогнул. — Вэй Ин, не молчи, хорошо? Вэй Ин так и стоит безмолвно, и в его молчании — отголосок заволакивающей изнутри пустоты и привкус полыни на кончике языка. Лань Ванцзи берет чужую руку, растирая замерзшие пальцы, и мягко, но настойчиво тянет за собой, подводя к кровати и усаживая себе на колени. Вэй Ин — весь комок нервов и напряжения — в острых плечах, в сверкающих глазах цвета стали, в скованных движениях. — Я рядом, — напоминает тихо и проводит ладонями медленно, мягко по спине, по наполовину съехавшей, помявшейся ткани и растрепавшимся, чуть вьющимся от влажности волосам. — Расскажи мне, хорошо? В груди болезненно начинают тянуть, когда Вэй Ин через несколько бесконечно длинных мгновений роняет голову ему на плечо, разом обмякнув в руках Лань Ванцзи, точно сдавшись. Руки Вэй Ина обводят один за другим его шрамы — дрожа, легко-легко, легче чем дуновение летнего ветра или трепыхание крыльев. Словно вместо них до сих пор — открытые, рваные раны. Лань Ванцзи ждет, пока время словно набухает каплями дождя и падает вниз одна за другой. Медленно-медленно-медленно. Не торопит. Не говорит больше. — Они всегда там, когда я закрываю глаза, — Вэй Ин говорит тихо-тихо, уткнувшись ему в ключицу и опаляя дыханием. — И все слишком яркое. Слишком настоящее. И замолкает вновь, вздыхая прерывисто. Потому что и без того все понятно. Багровый ужас Безночного города. Золото, вырезанное из груди. Бесконечная, стылая, хоронящая под собой тишина Погребальных Холмов. Смерть за смертью, оседающая липкой кровью на руках. Все вместе. Лань Ванцзи целует в макушку, прижимая к себе еще ближе, чувствуя кожей сбивчивое сердцебиение. Закрывает глаза. И просит беззвучно. «Позволь мне это забрать, позволь мне забрать твою боль, твои страхи, не оглядывайся назад, не надо, ты здесь, ты жив, я тоже здесь, я всегда буду рядом». Войны больше нет, Вэй Ин. Дай ей себя отпустить. — Я думал, что это прекратится, — чужой голос срывается, срывается так отчаянно и неприкрыто, что вдоль позвоночника пробегает ледяная дрожь, а руки дрожащие притягивают к себе, словно можно через кожу себе забрать, перетянуть. — Но каждый раз все повторяется. Каждый раз, Лань Чжань, и я не знаю, как это остановить. Вэй Ин сейчас — в темном, опутавшем их мраке и тишине — кажется хрупким, слишком хрупким и отчаянно уставшим. Но сейчас до «поздно» еще далеко. Лань Ванцзи готов положить свою душу на алтарь, лишь бы оно больше никогда не наступило вновь. В этой ночной тишине оживают воспоминания, которые слишком материальны для того, чтобы называть их прошлым. Кровь, которой настолько много, что в ней остается только тонуть, захлебываясь. Крик надрывный, срывающийся в рыдания и звучащий как тысячи лопнувших струн. — Я ни на миг не жалел о том, что вернулся, Лань Чжань, вернулся к тебе. Ни разу. Но я успел забыть о том, насколько иногда больно быть живым, — Вэй Ин смеется куда-то ему в шею, но слишком рвано и горько. — Прости. Прости. Я не должен… Горло перехватывает изнутри. — Не надо, — на выдохе, рвано и свистяще. — Не говори так. Каждое слово слишком быстро растворяется в ночной тишине, не успев в ней задержаться. Только сердце напротив ожога на груди и бьется: быстро и сбивчиво. Вольное, дикое, неукротимое сердце. Самое честное. Самое справедливое. Разорванное однажды на куски и снова собранное воедино. И хочется, отчаянно хочется показать, заставить увидеть, — потому что никаких слов здесь не может быть. Сцеловать всю боль с раскрытых ладоней, прижать к себе ближе-ближе-ближе и разогнать всех чужих монстров, засевших в ночной тьме. Вэй Ин внезапно отстраняется — совсем немного, только лишь ловя его взгляд. Там, под черными ресницами, отбрасывающими на щеки длинные тени — буря с грозой. Темная-темная, рокочущая и дикая. И одна-единственная слезинка, прочертившая дорожку на щеке. — Не отпускай меня, Лань Чжань, — его шепот разрезает тишину. — Не отпускай. Вот и весь Вэй Ин: балансирующий вечно на грани пропасти, у которой не видно дна, резкий и честный, с огнем, полыхающим под бледной кожей и силой этой внутри, которой на весь мир хватило бы. — Хорошо, — шепчет Лань Ванцзи, чувствуя, как надламывается голос. — Хорошо. Вэй Ин целует его первым, резко подавшись вперед с полустоном-полувсхлипом, сам прижимаясь ближе. У Лань Ванцзи на губах — соль и горечь, отчаяние это неприкрытое, которое никто, наверное, никогда не видел так близко, и лепестками сорванных цветов — надежда. Хрупкая и вместе с тем неизменная. Точно так же, как наступает рассвет после самой темной ночи. Это не то, как они обычно занимаются любовью — задыхаясь, до дрожи в руках, до синяков на бедрах и зацелованных губ, пока все мысли сметает подчистую, оставляя лишь пламя под кожей горящее. Это — что-то отчаянное, незамутненное, полное сбивающегося шепота и двух бешено колотящихся сердец, пытающихся слиться в одно. Падение. Но теперь — вдвоем. Даже если это бездонная пропасть. Пусть. Вэй Ин под ним — с растрепанными волосами, разметавшимися беспорядочно по постели, с приоткрытыми губами, с влагой, посверкивающей в уголках глаз. Стонет тихо-тихо, щекоча дыханием, пока Лань Ванцзи поцелуями скользит по изгибу шеи, обводит ключицу и спускается ниже, чтобы вновь вернуться к припухшим губам, похожим на цветы сливы. — Ты здесь, Вэй Ин. Здесь, не там, — срывается тихо и сбивчиво, пока Вэй Ин прогибается под ним, притягивая ближе. — Я не отпущу тебя, больше не отпущу… — Знаю, — у Вэй Ина на губах играет улыбка — легкая, дрожащая и слабая, но та самая, настоящая, от которой на глубине чужих глаз всегда вспыхивали огни. — Знаю, Лань Чжань, любовь моя. Больше никаких сожалений. Лань Ванцзи проводит мягко по чужим искусанным губам — сам на грани, давя в себе стоны, готовые слиться с чужими в один, пока на коже пламенеют беспорядочные отпечатки чужих теплых-теплых ладоней — на бедрах, спине и плечах. Навсегда. В каждой из жизней. В каждой из реальностей. Пока не исчезнет сам мир, не погаснет, не оставив шанса на перерождение. Но до этого — до этого еще далеко. Когда Вэй Ин засыпает, уткнувшись ему в плечо, первые рассветные лучи уже начинают разгонять тени. Солнце медленно встает из-за горизонта, сменяя строгую белоснежность Облачных Глубин на мягкие оттенки весенних цветов. Сам Лань Ванцзи еще долго не позволяет себе уснуть, невесомо вычерчивая узоры на чужой бледной спине, обводя пальцами выступающие позвонки и острые лопатки. У Вэй Ина даже во сне сейчас — на губах призрак улыбки. Той самой, что ярче солнца, и которой нужно время, чтобы засиять в полную силу. Ничего. Оно у них есть. С каждой ночью, какой бы глубокой и темной она не была, будет легче.