Бамбуковые рощи

Он был маленький и нелепый с этими своими веерами, увешанным подвесками поясом и подведёнными глазами. Нет, серьёзно — подведёнными. Цзян Чэн как-то раз заработал взыскание от Лань Цижэня одновременно с вторым молодым господином Не и, так как смотреть в маленьком дворике, где они стояли на коленях, было особенно не на что, имел шанс убедиться лично. Не то чтоб Цзян Чэн был знатоком женских ухищрений, но у него была мать, тётки и старшая сестра. У Не Хуайсана были подрисованы брови и подчернены ресницы. На верхних веках лёгким мазком лежал перламутрово-розовый отблеск. Столь искусно и умело нанесённый, что человек несведущий вообще вряд ли заметил бы приложенные усилия — только результат. Не Хуайсана времён войны Цзян Чэн не помнил вовсе. Не Минцзюэ старался держать его подальше от опасности. Не запирал, конечно, как-никак не девица, но в самую кровавую резню за собой не тянул. В послевоенные годы Не Хуайсан снова превратился в болтливого щёголя, любимого и, чего уж там, избалованного младшего брата при могущественном и грозном старшем. Не Минцзюэ на полях сражений заработал военной славы за двоих, с лихвой хватало, а Не Хуайсан получил право остаться таким, каким был. В мирные времена всё это — побрякушки, бамбуковые рощи и горные пейзажи на шелковистой ткани веера, стихи, живопись, певчие птички в клетках — стали называть главой великого ордена. Цзян Чэна он немного раздражал. Ученичество в Гусу Лань заслонили в памяти другие события, да и там Не Хуайсан был скорее закадычным приятелем Вэй Усяня, а Цзян Чэн входил в компанию по умолчанию, потому приятель-то был Вэй Усяня, а Вэй Усянь был Цзян Чэна. В последующие годы никакие определённые отношения между ним и Не Хуайсаном так и не сложились, кроме того минимума, без которого главы союзных орденов обходиться просто не могут. А потом Цинхэ Не перехватил у Юньмэн Цзян западный торговый путь. Ковырялись в своих горах и вдруг в один прекрасный день проковыряли в скале целый тоннель, через который доставлять товары было если не безопаснее, то вдвое быстрее и дешевле, чем по воде. Цзян Чэн сперва ушам и глазам своим не поверил. Не Хуайсан трепетал веером, хлопал подкрашенными ресницами и решительно не знал, отчего и как оно так получилось. По весне один из лучших мастеров талисманов из Пристани Лотоса сплыл, в Цинхэ выплыл, ещё и учеников с собой увёл. Цзян Чэна разобрал злой азарт. Следующий Совет кланов проходил в Юньмэне. Цзян Чэну пришлось поднапрячься, чтобы в первый же день не лишиться пары старых, ещё при отце заключённых деловых союзов. Вечером он постучал в двери павильона, отведённого Цинхэ Не. Хуайсан появился на пороге босиком, в одном лишь нижнем халате, с непривычно обнажённым белым лицом, и при виде гостя тотчас схватился за веер. — Я тебе его в зад засуну, — пообещал Цзян Чэн. Он был пьян и изрядно зол. Не Хуайсан оглядел его с головы до ног и посторонился. Цзян Чэн сперва ввалился в покои и уже потом задумался, а что, собственно, дальше. А потом — что Не Хуайсан не накрашен, и именно поэтому его лицо выглядит таким... таким... Потолок опрокинулся у Цзян Чэна перед глазами. Может, Не Хуайсан не был великим бойцом, но на то, чтобы подставить подножку пьяному противнику, его ловкости хватило. В Пристани Лотоса гостям стелили на совесть, и постель оказалась вполне удобна. Цзян Чэн поёрзал, умащиваясь, и задумался, что всё это как-то странно. Мысли ползли медленно, как льдины, и со скрежетом сталкивались заострёнными боками. Не Хуайсан сидел на краю постели и ловко распутывал на Цзян Чэне пояс. Наконец, добрался до тела и сунул узкую нежную ладонь ему между ног. Цзян Чэн даже обрезанным рукавом не был. И даже надрезанным. И если бы был, его уж точно не интересовали бы разрисованные мужики. Может, крупные и внушительные, что называется, могучая сосна, а не тонкий бамбук... Он так глубоко об этом задумался, что пропустил момент, когда Не Хуайсан стащил с него нательное бельё и взялся за Цзян Чэна уже обеими руками — в прямом и переносном смысле. Умелые ладони сжимали, гладили и тянули его член, похлопывали по подтянувшимся яйцам, ласкали бёдра изнутри и снаружи. Вино должно было бы приглушать желание, но почему-то делало его ещё острее. Это было так приятно, что Цзян Чэн не сразу понял, что его ноги раздвинуты так широко, как только можно. Опомнился, лишь когда заныли натянувшиеся мышцы. Он лежал на спине, непристойно открытый, с торчащим истекающим стволом, и прямо сейчас не был против ничего из того, что с ним происходило. Не Хуайсан засунул палец ему в зад, и Цзян Чэн кончил. — Иди сюда, — облизывая губы, лениво сказал Цзян Чэн, когда дыхание немного успокоилось. — Либо ты мне дашь сейчас себя поебать, либо завтра я тебя прикончу. Не Хуайсан лишь приподнял брови, но кивнул: видимо, и сам понимал, что после случившегося Цзян Чэн его на Совете в покое не оставит. Так что поебать себя он дал, а в конце ещё и стиснул обеими ладонями свою задницу, зажимая член внутри — так крепко, что Цзян Чэн это почувствовал, и у него в глазах потемнело. После протрезвевший Цзян Чэн лежал, разглядывая расшитый лотосами полог у постели, и думал сразу о многом. О том, что Не Хуайсан этой ночью был непривычно молчалив, ни стихов, ни цитат, и что так ему, пожалуй, нравится больше. О том, что тело под одеждами Не Хуайсана вовсе не принадлежало неженке. И о том, что Не Хуайсану идут и краска на лице, и веер, и украшения, а Цзян Чэн давно уже одинок, так что не гуй ли с ней, с сосной, когда вокруг такие бамбуковые рощи. А западный торговый путь он и так назад отберёт: всё равно пора было снизить речные пошлины после войны.