Мысли о прекрасном

К вечеру второго дня Шэнь Цинцю закончил с проверкой сочинений. Пытка стихосложением была одной из самых нелюбимых что у учителей, что у младших учеников: дети на пик попадали самые разные, некоторые были безграмотны, другие, особенно девочки, — забиты домашним воспитанием. Какое уж тут стихосложение, слёзы одни. Якобы во время этого занятия бедные детишки должны были предаваться мыслям о прекрасном и приближаться к идеальному состоянию для медитации. Намерения благие, но чем думали прежние главы Цинцзин, вводя обязательные письменные упражнения уже на второй месяц обучения, Шэнь Цинцю понимать отказывался. Однако, попав в этот мир, он не рискнул сразу же отменить одну из старых местных традиций, а дальше уже было поздно списывать своё решение на простительные чудачества после искажения ци. Зато откладывать проверку свитков, забывать о ней, а иногда терять сами сочинения — это Шэнь Цинцю мог запросто. Особенно удачны бывали потери после набегов демонов, войн и пожаров: во время визита Ша Хуалин, например, удалось безвозвратно утратить в огне добрую половину бумаг. С тех пор как с царством демонов был заключён мир, Шэнь Цинцю предпочитал просто откладывать неприятные обязанности как можно дольше. Горы сочинений накапливались, поджидая своего часа, и сегодня он наконец настал: Ло Бинхэ на рассвете отбыл в земли демонов усмирять очередной мелкий мятеж. Шэнь Цинцю как следует насладился завтраком, заботливо приготовленным для него загодя и оставленным на леднике, и долго любовался безмятежностью бамбуковой рощи, попивая чай на веранде. Утро было чудесное, не слишком жаркое, солнце мягко мерцало сквозь полупрозрачную пелену тонких, как газовая вуаль, облаков. Шелест бамбука услаждал слух. Его тёмная зелень гармонично сочеталась с гладкими водами пруда, похожими на полированное зеркало тёмного серебра. Запахи весеннего цветения были нежны и ненавязчивы, и аромат чая вливался в них как нельзя лучше. Никто в кои-то веки не лез к Шэнь Цинцю с поцелуями, не отвлекал от трапезы неуместными прикосновениями, не вторгался в личное пространство этого старика и не закапывал слезами столик в ответ на каждое замечание. К вечеру Шэнь Цинцю успел рассортировать свои веера по цвету и разложить по отведённым для них подставкам, протереть пыль под коллекцией безделушек на полке и закрыть задолженности по квартальным отчётам для пиков Аньдин и Цюндин. За последние три квартала. Сочинения младших учеников были, если можно так выразиться, последним рубежом обороны, но к тому времени, когда подошла пора готовиться ко сну, закончились и они. Шэнь Цинцю улёгся на холодные простыни в своей просторной постели — твёрдой, бугристой и вызвавшей мигрень уже спустя каких-то четверть часа. Спина болела, ноги мёрзли, воздух был душным, благовония в курильнице — тошнотворно сладкими. Шэнь Цинцю вздохнул и перевернулся на бок, подгребая рукой одеяло и обнимая его, как чьё-то плечо. Будь здесь Ло Бинхэ, он бы уже затеял возню, пихаясь коленями Шэнь Цинцю под коленки и жарко дыша в затылок. Или — у Шэнь Цинцю перехватило дыхание — начал бы игру поинтереснее. У Ло Бинхэ всегда была масса идей. Неудачной среди них, пожалуй, была только одна — когда он вздумал переодеться в свою ученическую одежду. Причём не в точно такую же, а действительно в свою собственную, невесть каким чудом откопанную, должно быть, в каморке, где он жил до злополучного Собрания Бессмертных... Хотя почему же — чудом. Все вещи Ло Бинхэ Шэнь Цинцю тогда оставил в неприкосновенности, в том числе и одежду в сундуках, и поддерживал комнату в прежнем виде все три года до возвращения владельца. Шэнь Цинцю успел подзабыть свои первые впечатление от встречи с повзрослевшим Ло Бинхэ. Воспоминания смазались за множеством последовавших событий, и ему стало казаться, что Бинхэ почти не изменился с тех пор, как был его прелестным белым лотосом. Один взгляд на ученика в старом ханьфу, едва не расходившемся по шву на плечах и груди, развеял эту иллюзию. Ло Бинхэ мог сколь угодно быть прилипчивым и ласковым, по-детски клянчить ласку и внимание, в совершенстве управлять своим рефлексом слезотечения — но тем мальчиком из прошлого он не был. И Шэнь Цинцю стало по-настоящему дурно при одной мысли заняться с ним папапа, воображая при этом картины их общего прошлого. Этот старик имел много недостатков, но ему бы никогда в голову не пришло использовать свой белый лотос таким образом! Это, это, это было совершенно неприемлемо! Должно быть, что-то отразилось у него на лице, потому что Ло Бинхэ очень быстро и без лишних вопросов удалился, а вернулся, лишь когда Шэнь Цинцю догадался наконец прикинуться дремлющим — в своей обычной ночной одежде и непривычно притихший. Зато на следующий вечер Шэнь Цинцю ждало возмещение морального ущерба. Стоило ему приготовиться ко сну, как Ло Бинхэ перешагнул порог спальни и остановился посреди комнаты, позволяя рассмотреть себя. Шею, широкие плечи и сильные руки драпировали волны тонкой ярко-красной ткани; нежно рдеющий, как розоватый приморский рассвет, лиф обнимал грудную клетку — не чрезмерно широкую, но гармонично развитую. Лазоревый, шитый серебром пояс подчёркивал тонкую талию — Шэнь Цинцю некстати вспомнил, что талия-то как раз была единственным местом, где старая одежда Ло Бинхэ оставалась ему впору. Длинная тёмно-голубая юбка вилась вокруг длинных ног. Драгоценная нефритовая подвеска мерцала у бедра, свисая с шнура витого шёлка. Рядом на втором шнуре красовался прелестный ароматический мешочек, украшенный вышивкой. Ткань наряда была такой тонкой, что сквозь неё то и дело светилось тело: то белое горло, то гладкая грудь, то ключицы, и девать глаза от этого зрелища было решительно некуда. Бог весть, где Ло Бинхэ отыскал это платье и кого ограбил, Шэнь Цинцю не удивился бы, если бы заскочил в ближайший ивовый павильон и одолжил на один вечер. Ибо это был, несомненно, полный парадный наряд высококлассной куртизанки. Очень медленно Шэнь Цинцю поднял взгляд выше. Блестящие чёрные волосы Ло Бинхэ были убраны в изящный узел и скреплены с помощью серебряной шпильки и пары резных костяных гребней. С навершия шпильки на цепочке свисала подвеска: крупная, с ноготь большого пальца, переливающаяся сизым жемчужина в серебряной же оправе. Уши не были проколоты, так как это означало бы непочтительность к родителям, однако массивные украшения, похожие на футляры из металлических нитей и перламутра, не просто оттягивали мочки, а почти полностью охватывали ушные раковины. Лицо было искусно подкрашено: пусть Шэнь Цинцю не был знатоком женских ухищрений, но глубокие тёмные глаза выглядели ещё темнее и больше, брови впору было сравнивать с ивовыми листьями, кожа уподобилась фарфору тоньше яичной скорлупы, а уста — розовому бутону, киновари, крови, что исходит из самого сердца. И весь вид Ло Бинхэ был как драгоценная яшма и белый нефрит. В голове у Шэнь Цинцю что-то перемкнуло. Все слова, все мысли из неё вылетели напрочь, остались только вот эти невнятные обрывки из ивового нефрита да яшмового бамбука — старомодных описаний красоты, которыми глава пика Цинцзин должен был владеть в совершенстве и которые одни только и подходили Ло Бинхэ. — Учителю нравится? — почему-то шёпотом спросил тот. Шэнь Цинцю выронил веер. Чёрные глаза Ло Бинхэ заблестели. Шэнь Цинцю сам не понял, как оказался на спине, а волшебное создание, задрав до талии свою юбку, уже таранило его между ягодиц, придерживая за согнутые в коленях ноги. Хорошо и часто используемая хризантема Шэнь Цинцю за минувшие месяцы приспособилась к размерам Ло Бинхэ: в положении бессмертного заклинателя были свои преимущества, например, его тело с лёгкостью залечивало незначительные повреждения и возвращалось к прежнему состоянию за считаные часы. Ло Бинхэ, впрочем, распечатывал его сзади с таким энтузиазмом и так часто, будто задался целью это изменить, и судя по постельной болтовне ужасного ученика, отчасти преуспел. «Учитель, вы само совершенство, узкий, но приятно растраханный!» — было самое безобидное из его высказываний. Шэнь Цинцю после такого быстро кончал, а после прятался под подушкой и выпихивал Ло Бинхэ из постели. Несносный, бесстыдный ученик даже не прикидывался, что его это огорчает. Но тогда... тогда Шэнь Цинцю и думать забыл о смущении. Он разводил ноги как можно шире, смотрел Ло Бинхэ в лицо и зачарованно трогал складки юбки, позволяя ткани скользить сквозь пальцы. Дурманящий аромат масел, которыми были пропитаны волосы Бинхэ, окутывал его. Член в теле скользил плавно и уже почти безболезненно, у Ло Бинхэ были тёплые руки и смазавшаяся помада — тот раз у них вышел идеальным, как раз то, что надо, чтобы вспоминать одинокими ночами. Шэнь Цинцю перевернулся на другой бок, стараясь не обращать внимания на эрекцию. Ло Бинхэ всё равно не вернётся раньше, чем усмирит мятежников, а у Шэнь Цинцю уже в первый день даже сочинения закончились. Разве что пойти к Юэ Цинъюаню, напроситься на миссию? Шэнь Цинцю вздохнул. Что ж. По крайней мере, когда глава ордена спросит, как его дела, он сможет с чистой совестью ответить, что занимался самым подобающим для главы его пика делом: предавался мыслям о прекрасном.