Чаша гнева

За шторами ни единого лучика солнечного света, лишь бледное сияние — звёзды и луна. Этан приоткрыл глаза и схватился за вновь разрывающуюся от боли голову. В воздухе повис запах маргариток, и он рукой осторожно провёл по тумбе. Почти тут же пальцы наткнулись на стакан воды. Поднявшись, Этан залпом выпил его и рухнул обратно, морщась от пронзившей живот боли. Съел бы коня. Сколько он спал? Часы утонули в тенях так, что даже стрелок не было видно. Этан перевернулся и замер. Сонное дыхание доносилось с другой стороны кровати. Чуть дрожащей рукой Этан потянулся и нащупал чужую ладонь. Потеплевшую, не холодную и не жесткую. Изо рта вырвался облегчённый вздох, и Этан крепче сжал её. «Меня зовут Огастус. У тебя же есть имя?» «Этан» — он тогда отвечал так тихо, что странно, как его услышали. И скорее это было приветствие ради приветствия, и внутри шевелилась надежда, что всё будет не так ужасно. «Этан» — его имя произнесли так странно-холодно, будто видели в нём некий сакральный смысл. — «Что ты знаешь о сделках с Фавном?» По легендам Фавн мог одарить силой ребёнка тех, кто верно служил ему много лет. Огастус таким ребёнком не был, он скорее бы принадлежал к родителям таких детей, будь у него жена. Но жены у него быть не могло из-за заключённого контракта — он бы её убил. И так Этан оказался перед ним, с торговцем, дёргающим за волосы и представляющего его как скотину. Нужен был тот, кого не жалко. Да ещё и за цену смешную — шкатулка, куда можно было запереть воспоминания. Таких шкатулок много, только не все пользоваться умеют. Тёплая рука вдруг сжалась в ответ, и Этан охнул, когда его резко дёрнули. Он уткнулся носом в голую грудь и выдохнул, прикрывая глаза. Волосы взъерошило от чужого шумного дыхания, а затем прозвучало немного хриплое со сна: — Привет. — Привет, — ответил Этан и повёл плечами — по спине пробежались ледяные мурашки. Шея всё ещё ныла от не сошедших синяков. Обнявшие его руки чуть ослабли, и он поднял голову. В темноте голубые глаза не горели, как у чудовищ, но всё же блеснули в лунном свете. — Тебе надо поесть. Дана не уехала, решила остаться, — Огастус провёл пальцами по волосам Этана, и тот на мгновение зажмурился, но затем заставил себя открыть глаза. — Извини за всё. — Всё нормально, — сипло ответил Этан и вымученно улыбнулся. Его лба коснулись губы, затем объятия совсем ослабли, освобождая. В темноте Этан слез с кровати, морщась от ноющих по всему телу синяков. Их не удалось обработать, Огастус сорвался раньше. Одевшись и наугад застегнув пуговицы, Этан напоследок зарылся рукой в волосы Огастуса, получил в ответ сухой поцелуй в ладонь, и вышел из комнаты. Он провёл рукой по затылку и вскинул брови — они должны были слипнуться после мази, но, похоже, её смыли. Коснувшись укуса на ключице, он поморщился и застегнул ворот рубашки. В свете ламп коридора поправил пуговицы, пока шёл в гостиную. Из-под двери горел слабый свет, будто пара светильников перегорела. — Доброй ночи, — сказал Этан, заходя и ероша волосы. Дана подняла взгляд от книги и слабо улыбнулась. Вальтер нигде не стоял тенью или статуей. — Доброй, — ответила Дана, и её взгляд напряжённо метнулся за спину Этану. Тот оглянулся, но там не было ничего, кроме темноты. Дана тут же спросила. — Голоден? — Как обычно, — отозвался отстранённо Этан, потирая запястья, хотя следы с них сошли ещё пару дней назад. — Сколько времени? — Три часа ночи, — ответила она, поднимаясь и откладывая книгу в сторону. По обложке — «2 февраля». Этан поморщился. В этот раз ему удалось избежать ожогов на руках — прутья забора хорошо отпугивали непрошенных гостей и убивали желание бежать изнутри. Сейчас же они для него не опасны, Огастус должен был снять заклинание. Хотя проверять не хотелось — вдруг всё же обожжётся. — Записи сработали? — почти что по-светски поинтересовалась Дана, поманив в сторону коридора на кухню. Этан повёл плечами и содрогнулся, сжав руки в кулаки. — Да, — просто ответил он, отводя взгляд. «Ты не умеешь читать?» — в голосе Огастуса звучали нотки искреннего удивления, смешанные с презрением. Единственное, что мог ему ответить Этан это кивнуть, глотая колючие слова: «А как думаешь?». Откуда крестьянину знать грамоту хотя бы какую-то? Дана её знала, поскольку находилась в услужении хозяина и должна была вести записи лекарственных трав, а он –всего лишь раб. Ответ Огастусу не понравился. Читать Этан смог через две недели, а писать — через три. Наверное, именно тогда всё повернулось в те отношения, когда Огастус начал извиняться. Вальтер всё же, ушёл к себе, так как на кухне никого не было. Дана зажгла свет и направилась сразу к печи. С полотенцем в руках она достала оттуда небольшой горшочек и поставила его на стол. Этан мысленно застонал, учуяв запах мяса. — С ужина осталось, — сказала Дана, доставая из шкафчиков вилку с ножом. — Можешь прямо оттуда. — Почему ты осталась? — спросил Этан, открывая крышку и глубоко вдыхая запах запечённых мяса и картошки. Дана поджала губы и невесело хмыкнула, поведя плечами. Её взгляд устремился в сторону окна, за которым стена дома тонула в блеклом сиянии. Этан подцепил вилкой из горшка кусок картошки и сунул в рот. Точно, готовила Дана, столько специй ни Вальтер, ни Огастус не кладут. Он покосился на неё и тихо сказал: — Я в порядке. — Да, конечно, — замотала головой Дана и улыбнулась фальшиво. — Просто думаю, что тебе надо обработать раны. — Сам справлюсь, — отрезал Этан, теперь отправляя в рот кусок мяса и морщась, но больше от раздражения, чем от острого на языке. Каждый раз, когда он всё вспоминает, происходит нечто похожее. Будто Дана может ему помочь, оказать какую-то поддержку. А сама привязана к дому не хуже Вальтера, только не контрактом, а родственными узами. Хорошо, что у Этана никого не осталось, а то ещё хуже было бы — с Огастуса сталось бы разыскать его уцелевшую родню, чтобы создать ещё большую видимость возможного побега. Сейчас подобного он не сделает. Лишние силы тратить только. — Он меня ведь помнил вчера, — тихо сказала Дана. Вилка чуть не выпала из дрогнувших пальцев, и Этан поднял злой взгляд на Дану. Та в ответ сощурилась. — И что? — вскинул бровь Этан. — Он открыл свою шкатулку раньше, уже знаю. Вчера утром была закрыта только одна из пяти, а не две. Дана поджала губы, хмурясь. Этан вернулся к горшку и в тишине опустошил его. Заливая его водой, он провёл пальцами по шее и поморщился от слабо вспыхнувшей боли. Он широко зевнул и потянулся, шипя — всё тело как маленькой молнией прошило. У окна осталась мрачная Дана, когда он выходил. Закрыв за собой дверь, он тяжело вздохнул и зашагал обратно в гостиную. Всё ещё горел свет. Его взгляд скользнул на среднюю дверь — к выходу. Мимо комнаты, где спит Вальтер. К воротам, которые закрыты и, возможно, ещё заколдованы. Ожоги после даже со всеми мазями Даны заживали неделю. Хотя шрамов не оставалось совсем. В первый раз у него слезла кожа вместе со всеми заработанными за жизнь в деревне мозолями. Если Вальтер и проснётся, то не сможет ничего уже сделать. Пока Огастус не прикажет. Хотя, может это всё тоже какое-то представление, и Вальтер подчиняется Этану только по тому же приказу хозяина, но стоит сделать что-то не так — от преданности не останется и следа? Некий список правил, который знают только Огастус и Вальтер. Со вздохом Этан двинулся в коридор, выключив свет в гостиной. По стенке в темноте, добрался до двери и открыл её. Шторы зашуршали, когда он их чуть раздвинул, пуская внутрь больше ночного света. — Вернулся, — раздалось с кровати. Этан обернулся и ответил, слабо улыбаясь: — Вернулся. Стянув одежду и сложив её на стул, он забрался обратно под одеяло и глухо охнул, оказавшись снова в крепком кольце рук. По спине прошлась крупная дрожь, заставившая зажмуриться. Вцепившись в плечи Огастуса, он медленно выдохнул и открыл глаза. Лица напротив него едва касался лунный свет. Голубые глаза сверкали звёздами, а в глубине зрачка вилось что-то тёмное. Привычное. Этан вздрогнул, когда его губ коснулись чужие и замер. Дрожь исчезла, и пальцы как сами расслабились, теперь не впиваясь, а как гладя. Его как осушали полностью, собирая остатки с самого дна. Через пару дней и следа не останется. Ни от синяков, ни от страха. И всё будет хорошо. До тех пор, пока Фавн снова не потребует плату за силу, что дал. До тех пор, пока Огастус снова не запрёт воспоминания в шкатулки на долгую неделю, чтобы Этан мысленно помолодел на три года, вернувшись в то время их первой встречи. До тех пор, пока Огастусу не потребуется вся его новая боль, всё отчаяние для платы Фавну. — Спи, — прошептал Огастус, отстраняясь, и Этан послушно закрыл глаза. Интересно, на той зелёной стене за окном его бывшей комнаты уже распустился двадцатый бутон?