Тесная связь

Всё началось с девушки, и, пожалуй, этот факт пугал Уилла сильнее всего. Всё началось с девушки, мёртвой молодой девушки, и его разум услужливо добавляет, что та была не более чем на год старше Эбигейл. Она была такой же жертвой, как и многие другие, труп нашли на земле в одном из заброшенных зданий, и, несмотря на то, что она была мертва и прежде подвергнута разным формам насилия, Уилл до сих пор помнит свою первую реакцию, когда он взглянул на её лицо. Сколько умиротворения она излучала! Тогда он отбросил эти мысли в сторону, пытаясь убедить себя самого, что это именно убийца уложил её таким образом, чтобы та казалась спящей: лицо девушки было повёрнуто в сторону запрокинутой за голову руки, а тело казалось расслабленным, несмотря на то, что игрушка была сломана. Но уже тогда Уилл знал, глубоко внутри себя знал, что дело было не в убийце, его зацепила исключительно девушка. Ещё она была очень красива, Уилл помнил это; она источала хрупкую красоту спящей красавицы: белое платье, идеально соответствующее тону её кожи, и роскошные светлые волосы, благодаря которым весь образ казался чистым, эфирным, воздушным. У неё были тонкие руки и милое лицо, а вершиной изящества Уилл находил красно-фиолетово-синие следы на тонкой шее. Прошли года, Уиллу уже не вспомнить её имени, но если он закроет глаза и в достаточной мере сконцентрируется на собственных мыслях, то сможет увидеть запомнившуюся ему картину так чётко, словно смотрит на неё прямо сейчас. Таковым было начало его одержимости, той ночью он лёг спать, ожидая очередных кошмаров, но вместо этого проснулся настолько спокойным и расслабленным, каким не был уже несколько месяцев кряду. Не то чтобы он не видел снов, и не то чтобы его сны не были переполнены убийствами и предсмертными вздохами, но на этот раз вздохи принадлежали ему самому, а не убитой девушке, и жёсткие ладони с длинными пальцами выдавливали по крупицам жизнь из него самого; он должен был умереть, исчезнуть целиком и полностью, позволить себе последний вздох, которого лишил его убийца, и каким-то образом он был уверен, что именно этот вариант будет для него наилучшим. Таким был его последний, самый страшный секрет, спрятанный в дальнем, тёмном углу его мрачного, извращённого разума, там, куда сам Уилл старался не наведываться, но с каждым заданием Джека, с каждым новым местом преступления, с каждым новым убитым или убитой Уиллу требовалось позаимствовать некоторую часть этой тьмы, позволить себе на какое-то время стать жертвой. Его работа душит, выдавливает из него жизнь, и Уилл просто хочет пустить всё на самотёк, позволить смерти произойти с ним, и это пугающая, ужасающая мысль. Ещё сильнее пугают масштабы, с которыми фантазии захватывают его, отрывают куски у реальной жизни; теперь это не просто сны, это мысли, картинки и воображаемые чувства, призраком витающие в его голове даже в те минуты, когда он полностью бодр, пригвождающие его к реальности, дарящие ощущение того, что он жив. К данному моменту у него накапливается около дюжины сценариев, в которых участвуют ремень, руки, трубы, ошейники, верёвки, канаты; все эти ощущения стали хорошо знакомы за время его фантазий, но в последнее время это не просто вспышки бессвязных, безумных желаний, постепенно они стали обретать форму. Есть нечто, точнее, некто, кто связывает все эти разрозненные мысли воедино. Поначалу Уилл не замечает, как в его снах доминирующее внимание начинают занимать ладони, уверенно удерживающие мягкий, не прощающий ошибок бархатный шнур; или как те же самые ладони с силой надавливают на тёплую и ещё живую грудную клетку, выцеживают из его лёгких кислород под натиском железного прута, ловко заматывают верёвку вокруг его шеи. Не замечает он и того, что подобные фантазии длятся неделями, осознание же происходит в тот момент, когда впервые в их взаимодействии не оказывается никакого инструмента, только тёплые ладони, и это первый раз, когда нависающий над ним мужчина не является исключительно тенью, его внешность оказывается прорисована в деталях, как и ощущение, с которым его пальцы обвивают шею Уилла, надавливают на сонную артерию. На этот раз он просыпается не таким отдохнувшим, как обычно после подобных фантазий, а наоборот — потным и возбуждённым. Тяжело дыша через нос, Уилл раздумывает о том, как рассказать доктору Лектеру про сон, в котором тот душит его до смерти. Некоторое время спустя все фантазии сводятся исключительно к доктору Лектеру, к Ганнибалу (как-то сложно было после стольких пробуждений в жаждущем, горящем состоянии от полученных удуший по-прежнему называть его по фамилии, по крайней мере, в своей голове), и это, пожалуй, первый раз, когда Уилл настолько откровенно жаждет чьего-либо прикосновения, желает ощутить поверх своей чужую кожу, горячую, мягкую, живую, пусть даже это желание и посещает его в настолько извращённой форме. Тем более Уилл не задумывается о том, что это может когда-либо, хоть вообще когда-либо стать чем-то большим в его жизни, чем больной, извращённой фантазией, которой он балует, утешает себя, когда окружающий мир становится чересчур жесток к нему, но в последнее время давление сжимает со всех сторон, и то, что начиналось как случайные сны, превращается в изматывающее, постоянное желание, настолько сильное, что по коже в местах прикосновений пробегают мурашки, при одной мысли об удушении кожа буквально зудит от жажды прикосновения. Уилл пытается сделать это своими руками, ведь по сути, не такая большая разница, чьи именно руки держат верёвку, но ощущения оказываются несравнимы с теми, которых он жаждет. Ведь он по-прежнему контролирует себя сам, сам производит действия и принимает решения, в этом основной прокол подобной идеи. Возможно, решение сказать всё Ганнибалу выглядит последней соломинкой, за которую Уилл хватается, он жаждет реакции на свой невообразимый запрос исключительно для того, чтобы осознать полную его нереальность в настоящей жизни. Вполне очевидно, Ганнибал откажет ему, а, возможно, признает его морально нестабильным, отзовёт своё разрешение из Бюро и наберёт службу ближайшей психологической помощи, потому что по факту Уилл ведь просит его о помощи в совершении суицида. Ведь если отбросить в сторону все остальные примеси, его желание является чистейшей формой суицида, это страстный голод, невыносимая жажда покоя, ведь именно об этом Уилл думает, раз за разом кончая в собственную руку, ему хочется, чтобы кто-то другой выбил дыхание из его лёгких, лишил его жизни. Уилл желает, чтобы Ганнибал убил его, и чем дольше он думает об этом, тем сильнее находит эту мысль возбуждающей; и сколько бы странных эмоций не сопровождали саму эту идею, она жила внутри Уилла давно, задолго до того, как он окончательно смог осознать её в полной мере. — Уилл, что именно ты хочешь, чтобы я сделал с тобой? — спрашивает Ганнибал, и сначала Уилл задумывается над тем, что, возможно, он произнёс эти слова вслух исключительно в рамках собственного воображения, но тихий, понимающий взгляд напротив свидетельствует об обратном. Уилл не смеет ожидать от своего терапевта этого понимания, Ганнибал же переспрашивает исключительно для того, чтобы уточнить детали услышанного. — Я хочу, чтобы ты задушил меня. Его слова звучат словно самая естественная в мире просьба, и одновременно с этим — будто нечто самое грязное и развратное из того, до чего он мог бы додуматься. Ганнибал выжидает, несколько секунд раздумывая над услышанным, и Уилл не в силах оторвать взгляд от его ладоней, он способен только воображать, как те сожмутся вокруг его горла. — Должно быть, ты фантазировал об этом? — следует вопрос, и в следующую секунду Уилл близок к тому, чтобы подняться с кресла и самому придушить Ганнибала в ответ. Потому что да, конечно, он фантазировал об этом, он нуждается в этом так сильно прямо сейчас, без лишних разговоров, без этого клятого психоанализа. Уиллу до безумия необходимо, чтобы эти глаза смотрели на него сверху вниз, пока он будет извиваться и корчиться от удушья, будет бороться и проигрывать, ему нужно, чтобы Ганнибал смотрел на него, когда Уилла покинет сознание, а следом и жизнь. — Пожалуй, мне не следовало спрашивать, я знаю, что я… Ничего страшного не произойдёт, если Уилл прекратит этот унизительный для него разговор, прекратит рассматривать ладони Ганнибала, его глаза и губы, уже осознавая, что нет способа получить желаемое, поэтому он обречённо поднимается с места и отворачивается в сторону. Это не просто разочарование, а нечто более глубокое, отчаянное, безнадёжное… возможно, всего лишь с некоторой долей допустимой вероятности, Уиллу следует завершить задачу своими руками. Использовать свой ремень. — Постой. Ганнибал произносит эту фразу достаточно мягко, она почти не звучит как приказ, и всё же Уилл относится к его словам именно как к приказу, он замирает на месте, и сердце сразу ускоряет свой бег. — Я ведь пока не отказал тебе в помощи, — продолжает тем временем его терапевт, и тут Уилл вздрагивает, потому что голос слышится ближе, а значит, Ганнибал подошел к нему, и одного этого хватает, чтобы земля ушла из-под ног. — Просто мне необходимо понять, что ты в действительности желаешь того, о чём просишь меня. Первой накатывает волна облегчения, вторая же — волна страсти, жажды, Уилл прикрывает глаза и с придыханием произносит: — Да. Это скорее похоже на стон, на призыв, на мольбу, но явно не на отстранённый ответ. Тем не менее одно это слово уже требует у Уилла массы самоконтроля, ведь он фактически умирает от собственного желания. Прикосновение Ганнибала настолько мягкое, когда он ведёт Уилла к кушетке, взгляд его тёмных глаз нечитабелен, а разум самого Уилла не в силах сконцентрироваться ни на чём конкретном и только способен по кругу повторять: «Да, да, да, да…» В данную секунду внутри его головы не остаётся чужих желаний и мыслей, исключительно его собственные, никаких поджидающих его ужасов, только прикосновение затылка к подушке, когда Ганнибал опускается на колени рядом с ним. Во взгляде напротив не чувствуется нерешительности, а ещё Уилл отмечает, что Ганнибал полностью фиксирует внимание на выражении его лица, вовсе не на изгибе шеи и не на собственных руках. Этот момент задевает его своей чувственностью. Возможно, именно поэтому его подсознание выбрало субъектом желания именно Ганнибала, поэтому Уилла влекло к нему всё сильнее и сильнее с каждой подобной фантазией. На задворках его разума внутренний голос твердит Уиллу, что ему не следовало принуждать Ганнибала к этому, да и самому Ганнибалу, насколько бы он не был склонен к нетрадиционным методам лечения, не следовало соглашаться, что всё происходящее так неправильно, но Уилл не спал уже целую неделю, он ворочался на постели, постоянно погружаясь в видения с верёвками и затягивающимися петлями, так что даже если Ганнибал и не доведёт фантазию Уилла до завершения — вероятнее всего, сценарий будет именно таков — Уилл всё равно не собирается упускать свой шанс. Затем следует прикосновение, немного нерешительное, и Уилл выгибает шею, позволяя Ганнибалу поудобнее обвить её длинными, сильными, умелыми пальцами. Всё происходит именно так, как Уилл представлял ранее, тёплое, мягкое, живое прикосновение, и пальцы Ганнибала скользят так плавно, словно занимают своё привычное место. Большие пальцы нащупывают адамово яблоко, остальные обвивают шею и так на секунду замирают, едва поглаживая волосы на загривке. Это чувствуется настолько личным, почти как прикосновение любовника, и в то же время Уиллу известен вопрос, который хочет спросить Ганнибал («Ты уверен?»), поэтому он кивает прежде, чем тот успевает облечь мысли в слова, ведь дыхание Ганнибала не должно расходоваться на пустые колебания воздуха, и Ганнибал также не должен позволить Уиллу израсходовать попусту его дыхание. Поначалу давление лёгкое, но Уилл уже чувствует, как начинает дрожать, пальцами он сжимает податливую кожу, которой покрыта кушетка, Уилл ищет, за что зацепиться, удержаться, и не может найти. Он всё ещё способен дышать, но не дышит, потому что слишком переполнен собственными чувствами, слишком занят тем, чтобы в деталях рассматривать нависающее над ним лицо Ганнибала, чересчур спокойное и сконцентрированное, когда он усиливает хватку, и Уилл может чувствовать, как подушечки больших пальцев болезненно впиваются в плоть. На какое-то мгновение Уилл задумывается, способен ли Ганнибал чувствовать его пульс под своими пальцами. Ему больно, но боль приносит удивительное умиротворение, процесс никак не сравнить с резким давлением верёвки, когда Уилл пытался сделать всё собственными руками, воздействие более притуплённое, более приятное. Ощущение, словно жизнь по капле вытекает, выдавливается из его тела, и это настолько же сладко, как Уиллу и мечталось ранее. Кровь давит на уши, и этот звон успокаивает, потому что сквозь него Уилл способен расслышать и напряжённые вздохи Ганнибала, и свои собственные, немые, натужные, готовые прерваться в любую секунду. Взгляд Ганнибала по-прежнему невозмутимый, это успокаивает, особенно когда давление ладоней становится по-настоящему безжалостным, а боль оказывается всё сильнее, всё интенсивнее. Что, если сломается трахея, думает Уилл, но Ганнибал ведь доктор, он совершенно точно знает, как не причинить ему лишнего вреда, и совершенно точно знает, как этот вред причинить, и от этой мысли становится ещё спокойнее. Вот сейчас Уилл уверен в том, что Ганнибал нащупал пульс, ведь он чувствует, как кровь перестаёт поступать в его мозг, или же просто её ток замедляется, ведь перед глазами вспышки, со всех сторон танцуют звёзды, и это единственное, что идёт не по плану, ведь Уиллу так необходимо видеть лицо Ганнибала перед собственной смертью, видеть в последнюю секунду перед тем, как он выключится. Уилл осознаёт, что цепляется за чужие предплечья, исключительно когда видит, как его собственные руки тянут рукава пиджака, отчаянно, беспомощно, из последних жизненных сил, сражаясь против удушения, вот только Ганнибал не останавливается и держит всё крепче; звёзды заполняют почти всё его зрение, и Уилл больше не думает про собственные руки, исключительно про руки Ганнибала, его ногти, впивающиеся в шею, там определённо останутся кроваво-багровые отпечатки, которые Уилл хотел бы рассмотреть подробнее, но сейчас не может. И в одно мгновение, глядя на сосредоточенное лицо Ганнибала, Уилл понимает, что тот не остановится, что это всё уже давно не игра, что он просто дарит Уиллу то, чего тот хочет, чего тот так отчаянно жаждет, он просто хочет помочь, и если бы в груди Уилла осталось хоть немного воздуха, он мог бы поблагодарить его вслух. А дальше болит не только горло, боль распространяется по всей шее, по груди, концентрируется в глазах, такое чувство, словно они сейчас лопнут, вытекут из глазниц, но даже к такой возможности Уилл относится с непозволительным попустительством. Самое сладкое в этом опыте то, насколько свободен Уилл сейчас от всяких забот, его словно вырвали, вытянули из собственной кожи, из собственной жизни. В какое-то мгновение перед его внутренним взором пролетает видение с той самой девушкой, с которой всё началось, его разум ускоряется, работает всё интенсивнее, словно пытается на скорую руку избавиться от всех ненужных мыслей прямо сию секунду, и тогда Уилл улыбается, а возможно, ему это только кажется. На видение заключённого в рамку звёзд Ганнибала окончательно накатывает тьма, она медленно затягивает Уилла внутрь, удаляя от него Ганнибала, и последнее, что видит Уилл, это мягкая, меланхолическая грусть в глазах напротив. Уилл так хочет потянуться вперёд и отогнать, убрать эту эмоцию, ведь Ганнибал должен быть спокойным, сконцентрированным и воплощать в себе силу, как это бывает обычно; но у него ничего не получается, ведь он уже забыл, что такое двигаться. Напоследок Уилл позволяет себе один краткий вдох, который ему никогда не суждено будет выдохнуть, и задумывается над тем, как ему сказать Ганнибалу последнее «Спасибо» за возможность уснуть.